Валькирия против профессора

Вера Вонг

Валькирия против профессора

Глава 1. Смена меча на веер

Говорят, истинное падение начинается с одного неверного шага. В моем случае оно началось с кружевных панталон.

Они были цвета первого весеннего снега — ослепительно-белые, расшитые такой мелкой жемчужной нитью, что ткань казалась усыпанной инеем. И они немилосердно жали в самых неподходящих местах. Я стояла посреди отведенных мне покоев во дворце Императора Севера, задрав подол тяжелого бархатного платья до самого бедра, и пыталась втиснуть свою валькирью стать в этот издевательский лоскуток шелка.

— Талия должна быть не шире запястья благородной дамы, госпожа Сигрид, — монотонно бубнила моя новая камеристка, тощая девица по имени Агата, меряя меня взглядом, полным профессионального отвращения. — Вы слишком… широки в кости. Придется перешивать корсет прямо на вас. Иглой.

Я скрипнула зубами так, что эмаль едва не пошла трещинами. Широка в кости? Да я могу этой самой костью проломить крепостные ворота! Мои предки прорубали ледники одним ударом секиры, их плечи раздвигали сугробы высотой в человеческий рост, а легкие могли перекричать северную бурю. Мы, Воители Льда, рождались для того, чтобы держать строй против демонов Пустоши. А теперь единственная битва, которую мне предстоит вести — это битва за право дышать после утяжки шнуровки.

— Шире дышите, госпожа, — посоветовала Агата, затягивая очередной виток китового уса. — Если вы потеряете сознание, портной возьмет дополнительную плату за обморок на дорогом паркете.

Я вдохнула. Ребра жалобно хрустнули, съезжаясь к позвоночнику. Перед глазами поплыли красные круги. Где-то там, глубоко под слоями батиста, атласа и моего уязвленного достоинства, билось сердце последней валькирии Северного Клана. Оно требовало крови. Желательно — крови идиота, который придумал женскую придворную моду.

Но кровь придется отложить. Как и секиру. Как и честь.

Все пошло кувырком три дня назад, когда мой отец, великий ярл Торбьорн, решил, что резьба по моржовому клыку — занятие слишком скучное для вечера зимнего солнцестояния. Он спустился в таверну «Пьяный медведь», где как раз остановился проездом имперский посол со свитой. Посол привез с собой странную игру, о которой шептал весь Север — костяные кубики с черными точками. Нарды, кажется. Или кости. Суть одна: звенит стаканчик, вылетают деревяшки, чья-то судьба меняется навсегда.

Отец проиграл все. Сначала стадо овцебыков. Потом наш драккар, выдолбленный из цельного ствола тысячелетней лиственницы. Затем земли вокруг фьорда Туманной Челюсти. Когда он поставил на кон нашу родовую усадьбу, мама просто вышла из-за стола, молча взяла его любимый боевой рог и утопила его в выгребной яме. Это должно было отрезвить старика. Но азарт — самый темный из богов, ему плевать на бытовые проклятия жен.

И тогда отец достал Рунный Ключ.

Он висел на груди нашего рода со времен Исхода Богов. Длинная платиновая цепь, на которой покачивался кристалл чистейшего горного льда, внутри которого застыл пульсирующий золотой свет. Дар Хеймдаллира, стража радужного моста. Легенда гласила, что Ключ способен заморозить само время или вскипятить океан, если направить его гнев правильно. Отец использовал его, чтобы растапливать снег перед крыльцом зимой. Практичный был мужчина.

— Ставлю вот эту стекляшку, — пьяно икнул отец, бросая артефакт на стол между картами и объедками гуся.

Посол побледнел. Его охранники-легионеры положили руки на рукояти гладиусов. Даже трактирщик перестал протирать кружки.

— Ярл, эта вещь принадлежит пантеону Света, — пролепетал посол. — За ее кражу Империя выжжет ваши земли дотла вместе с вами.

— Никто ничего не крадет, мы играем, — обиделся отец. — Кидай давай, сухопутная крыса. У тебя выпало одиннадцать. Мой ход.

Кости стукнули трижды. На каждой грани черной смолой проступило двенадцать.

С тех пор прошло трое суток. Три дня бесконечных слез матери (которые она прятала, потому что плакать жене проигравшегося ярла — значит усомниться в мудрости мужа), трех бессонных ночей моих младших братьев, которые уже делили мои старые тренировочные мечи, и одной долгой аудиенции у Императорского Советника.

Советник оказался человеком неприятным. Сухим, желчным, пахнущим старыми пергаментами и формалином. Он выслушал мою сбивчивую речь о чести, долге и праве мести, почесал подбородок и вынес вердикт:

— Ваша семейная традиция размахивать заточенным железом вредит дипломатическим отношениям. Император милостиво согласен забыть о долге вашего отца в обмен на услугу. Ваш младший брат останется заложником в столице. А вы…

— Я вырву ему глотку голыми руками, — пообещала я, имея в виду советника. — Прямо здесь. Кровь забрызгает ваш замечательный гобелен с охотой на единорогов.

— Не сомневаюсь, — кивнул тот, даже не дрогнув. — Именно поэтому вы отправитесь ко двору. Фрейлиной Ее Величества. Будете шпионить. Нам нужно знать, кому императрица пишет письма своими новыми духами. Говорят, запах меняется в зависимости от содержания депеш.

Так карьера разрушительницы твердынь закончилась, толком не начавшись. Меня обрядили в платье весом с добрую кольчугу, выкрасили лицо белой пудрой, отчего я стала похожа на свежевыкопанный труп с лихорадочным румянцем, и отправили в Золотой Дворец.

И вот я стою, туго спеленатая, словно гусеница перед окукливанием, и пытаюсь научиться пользоваться веером.

Веер лежал на туалетном столике. Изящная вещица из слоновой кости и черного кружева. Инструмент пытки и тайной переписки.

— Два быстрых взмаха означают «Мне дурно, принесите воды», — учила Агата. — Один медленный — «Этот господин смотрит на меня слишком дерзко». Резкое складывание — «Уберите от меня этого посла, от него пахнет чесноком и государственной изменой».

— А если я хочу снести им голову? — уточнила я, взвешивая веер в руке. Баланс был отвратительным. Ни веса, ни инерции. Разве что глаза выколоть.

— Для этого существует специальный язык веера, принятый среди южных наемников, — невозмутимо ответила камеристка. — Три удара по носу открытым веером — вызов на дуэль. Но поскольку дуэли дамам запрещены указом тысяча двести пятого года, вместо вызова вам полагается упасть в обморок. Тренируйтесь падать изящно. Спина прямая, колени вместе, юбка прикрывает щиколотки. Нет, не так! Вы рухнули, как мешок с брюквой! Валькирия из вас паршивая, скажу я вам.

Я зарычала. Низко, горлом, так, что пламя свечей испуганно дернулось. Агата лишь неодобрительно поджала губы.

Первый выход в свет состоялся вечером. Малый прием в Зеркальной галерее. Императрица Изольда, женщина с лицом фарфоровой куклы и взглядом голодной гадюки, восседала на троне. Вокруг нее роились тени в шелках — другие фрейлины.

Меня представили.

— Баронесса Сигрид из Холодного Перешейка, — объявил герольд. — Новая звезда нашего двора.

Я сделала реверанс. То есть попыталась. Мое тело, привыкшее встречать врага стоя на широко расставленных ногах, слегка присело, завалилось набок, запуталось в юбке, и я чудом не пропахала носом наборный паркет. Спасло только то, что я успела сгруппироваться и приземлилась на одно колено, шумно выдохнув. Со стороны это выглядело, наверное, как приступ эпилепсии у лебедя.

По галерее прошел сдержанный смешок.

Императрица чуть заметно приподняла бровь.

Я поднялась, улыбнулась самой сладкой улыбкой, на которую была способна, и захлопала ресницами. Ресницы тоже оказались чужими — тяжелыми, приклеенными чем-то вроде древесной смолы. Левый глаз начало отчаянно щипать.

— Ва-а-аше Величество, — протянула я голосом, который сама себя считала ангельским, но окружающим он наверняка напомнил скрежет ножа по сковороде. — Какой чудесный… потолок. Очень высокий. Наверное, трудно мыть люстры?

Повисла тишина. Та самая, особая дворцовая тишина, которая обычно предшествует либо назначению новой фаворитки, либо тихому исчезновению старой в водах залива.

Первая фрейлина, графиня фон Штейн, худая как жердь дама лет пятидесяти, чей рот напоминал тонкую красную нитку, шагнула вперед. Она смотрела на меня так, как повар смотрит на таракана, обнаруженного в королевском суфле.

— Потолок расписывал маэстро Беллини, милая, — прошипела она. — Своими последними красками, прежде чем ослеп от усердия. А люстры моют маленькие слепые эльфы с серебряными лесенками. Вы разве не читали дворцовый устав?

— Я больше люблю саги, — ляпнула я. — Там много про кишки врагов на копьях. Очень познавательно насчет анатомии.

Графиня фон Штейн позеленела. Моя первая промашка оказалась размером с хороший валун.

Вторая случилась через десять минут, когда нам подали охлажденное вино в хрустальных бокалах. Жажда после дневной утяжки была невыносимой. Я схватила свой бокал двумя руками, откинула голову назад и осушила его тремя гулкими глотками, запрокинув так, что императорская тиара опасно накренилась.

Вино было кислым. И холодным. И в нем плавало что-то подозрительно похожее на золотую пыльцу.

Мое нутро, закаленное с детства смесью козьего молока, рыбьего жира и иногда — разбавленного спирта для храбрости, приняло удар стойко. А вот желудок, сдавленный новым корсетом, взбунтовался.

Я икнула. Тихонько. Почти прилично.

Но золотая пыльца явно обладала магическими свойствами. Потому что следом за икотой пришло тепло. Оно поднялось от живота к горлу, ударило в нос и… вышло наружу самым непотребным образом. Из моих ушей повалил густой, плотный, сизый дым. Тот самый дым, которым мой дед любил окуривать свои боевые сапоги, чтобы кожа не трескалась на морозе.

Дым имел легкий аромат жженых тряпок и болотного газа.

Галерея замерла вторично. Даже музыканты перестали пилить струны своих лютень.

Императрица медленно повернула голову. Ее идеальные фарфоровые скулы не дрогнули.

— Баронесса, — произнесла она своим мелодичным, ядовитым голосом. — Кажется, ваша родословная решила напомнить о себе весьма… атмосферным способом. Надеюсь, следующим вашим фокусом будет не призыв стаи полярных волков?

Я поняла, что если сейчас же не исправлю положение, меня закатают в этот самый паркет. Буквально. Вызовут придворного некроманта, и он превратит мои останки в элемент узора.

Нужно было играть роль. До конца. Жеманная дура. Кокетка. Пустышка.

Я прижала ладони к дымящимся ушам, округлила глаза и громко, совершенно не аристократично взвизгнула:

— Ах! Ваше Величество! Эти новые восточные благовония такие крепкие! У меня от них всегда случается меланхолия! Графиня, посмотрите, мои серьги… они же совсем потускнели от влажности! О боже, кажется, у меня лопнула талия!

Я картинно схватилась за бока, хотя талия держалась исключительно на честном слове мастера-корсетника и моей звериной ненависти к этому миру. Я начала оседать на пол, намеренно игнорируя все правила грациозного падения, которым учила меня Агата. Я упала тяжело, по-мужски, подмяв под себя край собственной юбки, и осталась лежать, блаженно распластавшись. Корсет наконец-то немного ослаб — видимо, пара косточек все-таки треснула от натуги.

Надо мной тут же склонились. Запах дорогих духов сменился запахом нюхательной соли. Кто-то истерично визжал. Фон Штейн шипела, что таких, как я, нельзя пускать дальше псарни.

А я сквозь полуопущенные веки смотрела на мраморные плиты пола. Они были прохладными. Идеальное место, чтобы переждать бурю.

Это была моя первая победа. Победа над собственным достоинством. Оказывается, притворяться клиническим идиотом гораздо сложнее, чем рубить головы. При глупости нет четких правил, кроме одного: никогда не показывай, что ты умнее, чем кажешься.

Когда меня привели в чувство и под сочувственные (насквозь фальшивые) вздохи увели из галереи, я впервые за день позволила себе нормально вдохнуть полной грудью. Боль в ребрах была восхитительной. Настоящей.

Шпионка из меня пока получалась никудышная. От меня пахло гарью, вином и унижением. Мое платье было помято, как поле битвы. Одна туфля с пряжкой в виде бабочки безнадежно потерялась где-то под банкетным столом.

Но зато никто не заметил татуировку ворона, бегущую по моему предплечью. Никто не обратил внимания на то, как идеально ровно лежит мой кинжал, спрятанный в складках турнюра. И главное — никто не понял, что дым из ушей был не следствием дешевого вина, а старым отцовским трюком. Маленькая бытовая иллюзия, привязанная к первому сильному спазму желудка. Дед научил меня ей, когда я случайно проглотила пчелу в возрасте пяти лет.

Я доковыляла до своих покоев, сбросила каменную статую камеристки Агаты со стула («Вы опять сидите как мужлан, госпожа!» — возмутилась она, перелетая через комнату) и рухлась на кровать прямо в грязном платье.

Завтра мне снова идти на прием. Учиться отличать менуэт от гавота. Обмахиваться веером так, чтобы не вызывать подозрений в подготовке убийства. Улыбаться мужчинам, чьи лица похожи на плохо выделанную кожу.

Где-то там, в холодной детской комнате Зимнего Замка, спит мой брат Свен, сжимая в кулаке деревянную игрушку. Он жив только потому, что я согласилась носить эти чертовы панталоны.

Рунный Ключ остался у имперского посла. Древний дар Хеймдаллира, скорее всего, пылится в сундуке рядом с запасными подтяжками.

Ничего. Ключи имеют свойство теряться. А те, кто их находит, часто режут пальцы о скрытые лезвия.

Я закрыла глаза. Завтра новый день. Нужно еще успеть незаметно подпилить каблуки графине фон Штейн. Пусть попробует пройтись в них по Зеркальной галерее. Посмотрим, насколько высоко ее происхождение поможет ей удержать равновесие, когда левая пятка решит жить своей жизнью.

Героическое фэнтези требует подвигов. Что ж, сегодня мой подвиг заключался в том, что я не убила никого из присутствующих. Учитывая обстоятельства — вполне достойное начало карьеры Темной Госпожи. Главное, чтобы завтра уши снова не задымили. Надо будет уточнить у Агаты состав придворных десертов. Пирожные с блошиной пыльцой определенно не подходят для юной леди.

Глава 2. Профессорская заноза

Если вы когда-нибудь захотите узнать, каково это — быть куском сырого мяса в лавке очень брезгливого мясника, рекомендую провести утро в библиотеке Императорского дворца.

Здесь пахло не книгами. Настоящие книги имеют запах — терпкий дух старой кожи, пыльного пергамента и чернил на сосновой смоле. Здесь же пахло исключительно профессором Элиасом Вейнбергом. Запах этот представлял собой сложную смесь жженой канифоли, застарелого пота, дешевого цветочного одеколона, которым он пытался скрыть первый компонент, и невыразимого интеллектуального снобизма. Снобизм имел легкий привкус плесени.

Я стояла посреди главного читального зала, стиснув зубы так, что заныли челюсти, и пыталась дышать через раз. Корсет после вчерашнего фиаска с дымом из ушей перешили заново, вставив внутрь дополнительные стальные пластины. Теперь мои внутренние органы были упакованы надежнее, чем государственные архивы. Каждый вдох отдавался тупой болью под левой лопаткой. Платье цвета увядшей сирени весило больше моей старой кольчуги из-за бесконечных нижних юбок, кринолина и бисерной вышивки.

— Вы капаете воском на инкунабулу пятнадцатого века, баронесса, — раздался голос, похожий на скрежет ржавого напильника по стеклу.

Я вздрогнула. Свеча в моем тяжелом серебряном подсвечнике действительно наклонилась, и горячая слезинка упала прямо на край фолианта. К счастью, воск угодил на массивную дубовую обложку, украшенную бронзовыми накладками. Древесина даже не задымилась. Зато вспыхнул мой правый глаз.

— Прошу прощения, господин профессор, — пропела я тем самым голосом фарфоровой пастушки, от которого у меня самой начинался зуд в коренных зубах. — Я просто… восхищаюсь гравюрой. Какая тонкая работа! Это ведь руническая вязь? Она кажется такой… выпуклой.

Элиас Вейнберг шагнул из полумрака стеллажей в круг света моей свечи. Он был высок, тощ и сутул, словно при рождении его повесили на гвоздь сушиться, да так и забыли снять. На его длинном породистом носу сидело пенсне на черной шелковой ленте. Стекла пенсне имели легкий желтоватый оттенок — говорят, они были зачарованы фильтровать ложь, но судя по тому, сколько лжи ежедневно лилось при дворе, чары давно выдохлись или работали наоборот.

Профессор смерил меня взглядом, каким энтомолог смотрит на редкую, но крайне неприятную разновидность древесного клопа, обнаруженную в своей утренней овсянке.

— Гравюра, — процедил он, снимая перчатку и брезгливо касаясь капли воска кончиком пальца. Палец был желтым от никотина и чернил. — Баронесса, если бы ваши глаза обладали способностью фокусироваться на объектах ближе трех ярдов, вы бы увидели, что это «Молотобоец, поражающий гидру», поздний имперский примитивизм. А выпуклость объясняется тем, что предыдущий читатель — герцог фон Моргенштерн — использовал эту книгу для тренировки удара двуручным молотом. Видите трещину? Она проходит ровно по позвоночнику гидры. Очень символично, учитывая анатомию автора.

Он говорил без умолку. Этот человек буквально исторгал слова, как больной лихорадкой исторгает жар. Казалось, тишина физически ранила его гортань.

— Ее Величество распорядилась, чтобы вы помогли мне систематизировать архив северного крыла, — продолжил Элиас, доставая из рукава огромный клетчатый платок и тщательно протирая место преступления. — Поскольку ваша предыдущая должность при дворе предполагала лишь украшение интерьера своим нелепым обмороком, полагаю, алфавит станет для вас достаточным интеллектуальным вызовом. Начнем с литеры «А». Это такая загогулина, напоминающая виселицу. Видите ее?

Он ткнул пальцем в раскрытую страницу. Там красовалась великолепная заставка: воин в рогатом шлеме попирал ногой поверженного змея. Буква «А» была вплетена в узор кольчуги воина.

— Вижу прекрасного мужчину с отличным разворотом плеч, — честно ответила я, наклоняясь ниже. Мой нос оказался в опасной близости от страницы. — И вижу кровь на лезвии его секиры. А еще вижу, что бумага здесь гораздо толще, чем на других страницах. Почти как прессованная кожа.

Уголок рта профессора дернулся. Впервые за наше знакомство в его глазах мелькнуло нечто отличное от вселенской скуки. Это было раздражение.

— Это велень, баронесса. Телячья кожа высшего сорта. То, что вы приняли за «разворот плеч», является типичным примером готического маньеризма школы Магдебурга. А утолщение бумаги вызвано тем, что между этими листами хранится оригинал Договора о Присоединении Северных Земель. Весьма скучный документ, сплошные цифры налоговых поборов. Если вы планируете спрятать там любовную записку от гвардейца, предупреждаю сразу: стража библиотеки реагирует на несанкционированное вскрытие печатей быстрее, чем вы успеете сказать «Ой».

Он забрал у меня свечу и поставил ее на свой стол. Мои пальцы, привыкшие к рукояти тяжелого боевого топора, непривычно легко сжимали тонкий ствол резного дерева. Я чувствовала себя медведем, которому дали держать хрустальный бокал.

— Итак, ваше первое задание, — Элиас извлек из стопки на столе пожелтевший свиток, перевязанный бечевкой с сургучной печатью. Печать выглядела древней, покрытой сетью мелких трещин. — Империя расширяется. Южные провинции бунтуют. Нам нужно знать, какие старые боги шепчут им на ухо. Ваша задача — перебрать эти свитки. Все, что написано на Старой Рунике, откладывать вправо. Все, что на современном имперском канцелярите — влево. Если найдете рисунки голых женщин — несите мне лично. Исключительно в целях лингвистического анализа пиктограмм плодородия, разумеется.

Он сунул мне в руки стопку высотой до подбородка. Я пошатнулась. Вес знаний оказался удручающим.

— Почему этим занимается главный эксперт по старо-языческой рунописи? — рискнула спросить я, перехватывая стопку поудобнее (то есть прижимая к груди, как младенца). — Разве нет писцов?

— Писцы умеют писать, — отрезал профессор. — Читать смыслы умеет только тот, кто понимает душу языка. А душа старого язычества, баронесса, кровожадна, хаотична и воняет мокрым мехом. Вам должно быть близко. Свободны. И постарайтесь не использовать древние манускрипты в качестве веера, вам все равно идет дурная слава.

Следующие четыре часа стали самыми унизительными в моей жизни, если не считать примерку тех самых кружевных панталон.

Я сидела за низким столом в дальнем углу зала. Спина ныла, ноги в атласных туфельках затекли, а мозг плавился. Старая Руника коварна. Она похожа на паутину, сплетенную пьяным пауком-шизофреником. Один и тот же завиток мог означать «честь», «плотский грех» или «рецепт маринованной селедки» в зависимости от наклона пера и фазы луны, в которую автор ел ужин.

Большинство свитков оказались именно рецептами. Или счетами за дрова. Я методично перекладывала их в левую стопку.

В правую, «опасную», пока попал всего один текст. На нем была багровая печать Дома Воителей Льда. Моя семья. Языческий диалект Северного Кряжа. Сердце пропустило удар. Я осторожно развернула плотный пергамент.

«Счет за поставку моржового жира для смазки ворот Зимнего Замка. Сумма: пять мер серебра. Задолженность: два года. Оплатить до зимнего солнцестояния, иначе ворота промерзнут и мы не сможем выпустить скот».

Я со вздохом бросила его влево. Семейные тайны таяли на глазах. Похоже, единственное, чем наши предки могли угрожать Империи — это неоплаченными долгами перед поставщиками морепродуктов.

К вечеру гора свитков почти не уменьшилась. Пыль въелась в мою пудру, превратив лицо в маску серого цвета. Язык распух от жажды. Где-то над головой Элиас раздраженно хлопал ящиками своего стола, периодически издавая звуки, похожие на кашель умирающего филина. Видимо, южные провинции тоже писали в основном про долги и погоду.

И тут я нашла Его.

Свиток лежал на самом дне последней коробки. Он был тяжелым, обернутым в черный шелк, который холодил пальцы даже сквозь ткань моих перчаток. Шелк был прошит тонкой серебряной нитью, складывающейся в охранный контур. Такие контуры ставят либо на хранилища королевских регалий, либо на гробы особо беспокойных личностей.

Я оглянулась на профессора. Он сидел спиной ко мне, сгорбившись над какой-то диаграммой, и тихо ругался на мертвом языке демонов Бездны. Судя по всему, диаграмма сопротивлялась.

Руки действовали сами. Опыт пальцев, годами натягивающих тетиву лука и чистивших зазубрины на клинке, сработал лучше головы. Одно движение — и бечевка соскользнула, не повредив узел. Второе — и сургучная печать оказалась у меня на ладони. Обычный пчелиный воск, никакой магии. Только внутри воска, в самой сердцевине, застыл крошечный черный кристалл. Глаз ворона. Подслушивающая бусина. Кто-то очень хотел знать, прочтет ли адресат этот свиток.

Я незаметно раздавила кристалл ногтем. Тот рассыпался в черную пыль.

Развернула шелк. Пергамент внутри был гладким, как стекло, и холодным, как январский лед. Чернила светились едва заметным фиолетовым светом. Текст был коротким. Всего три строчки. Но написаны они были безупречной Старой Руникой высокого стиля. Таким стилем пользовались только верховные шаманы перед тем, как призвать землетрясение.

Я знала этот язык. Любой Воитель Льда впитывает его с молоком матери. Это был язык силы. Язык крови.