Пушкинская эпоха: преддверие. XVIII век

Ну а последняя строка «Скажите ж, коль велик Творец?» — это эстафета Гавриилу Державину (чтобы он готовился написать свою оду о Боге). Удивительно, но Гавриил Романович родился именно в этом 1743 году. Вполне возможно, что стихотворением о божественном величии Ломоносов призвал на свет главного русского поэта XVIII века.

Неизвестный художник. Г. Державин в юности

Еще о спорах – теперь уже филологических, и не с немцами, а с соотечественниками: с Василием Тредиаковским и Александром Сумароковым. Если сегодняшние диспуты в социальных сетях представляют собой бездарную и пошлую брань, то перебранки между тремя апостолами раннего русского стихосложения – это отдельное симпатичное литературное представление (несмотря на высокий градус полемики). Даже крепкие выражения – свинья и скот – звучат мило и ненавязчиво…

Языка нашего небесна красотаНе будет никогда попранна от скота.(Михаил Ломоносов Василию Тредиаковскому)Когда по-твоему сова и скот уж я,То сам ты нетопырь и подлинно свинья.(Василий Тредиаковский Михаилу Ломоносову)Из сама подла рода,Которого пахать произвела природа.(Александр Сумароков Михаилу Ломоносову)Была б ты не свинья,Так знала бы, кто я,И знала б, обо мне какой свет носит слух.(Михаил Ломоносов Александру Сумарокову)

Никто не хотел уступать – так закалялся русский литературный язык. И очень интересно спорили Тредиаковский с Ломоносовым по поводу звуков: Тредиаковский говорил, что отдельные звуки сами по себе ну никак не могут отражать или нести в себе смысл, тогда как Ломоносов выдвинул обратную теорию (которую через 170 лет подхватит земляк Тредиаковского Велимир Хлебников):

«В российском языке, как кажется, частое повторение письмени А способствовать может к изображению великолепия, великого пространства, глубины и вышины, также и внезапного страха; учащение письмен Е, И, Э, Ю к изображению нежности, ласкательства… чрез Я показать можно приятность, увеселение, нежность и склонность; чрез О, У, Ы… гнев, зависть, боязнь и печаль…» (Михаил Ломоносов. «Риторика», 1748)

Кроме того, в этом эпохальном 1743 году произошел уникальный случай в истории литературы – трое споривших написали свои варианты од по 143-му Псалму. Каждый отстаивал свой стиль: Тредиаковский писал хореем, Ломоносов и Сумароков – ямбом. По итогу была выпущена книга «Три оды трех стихотворцев» тиражом 500 экземпляров – чтобы читатели определили победителя. Получается, что в 1743 году в Российской империи было 500 человек, которые могли стать судьями в не самом простом лингвистическом споре (сегодня население России примерно в 10 раз больше, чем в 1743 году, но трудно себе представить, что книга современной поэзии разойдется тиражом в 500 * 10 = 5000 экземпляров…).

Титульный лист сборника «Три оды трех стихотворцев»

143-й псалом Давида (Синодальный перевод): «Благословен Господь, твердыня моя, научающий руки мои битве и персты мои брани…»

Крепкий, чудный, бесконечный,Полн хвалы, преславный весь,Боже! Ты един превечный,Сый Господь вчера и днесь…(Василий Тредиаковский)Благословен творец вселенны,Которым днесь я ополчен!Се руки ныне вознесенны,И дух к победе устремлен…(Александр Сумароков)Благословен Господь мой Бог,Мою десницу укрепивыйИ персты в брани научивыйСотреть врагов взнесенный рог…(Михаил Ломоносов)

Кому бы вы отдали предпочтение?

В 1760 году (когда Дени Дидро завершил роман «Монахиня») Ломоносов и Сумароков продолжили состязание ямба и хорея, опубликовав в первом номере журнала Михаила Хераскова «Полезное увеселение» переводы оды Жана Батиста Руссо – на этот раз за команду хорея выступал Сумароков.

Нетривиальное семейное воссоединение

В год первой поэтической дуэли (1743) Михаил Васильевич неожиданно вспомнил, что женат… Елизавета, супруга его, отыскала русского посла в Гааге и потребовала срочно переслать письмо в Петербург, где должен был делать великие научные открытия Михаил Ломоносов, обещавший вернуться, как управится, за семьей в Марбург, но в силу непрерывности научного прогресса до сих пор не управившийся… Посол, граф Головкин, отсылает письмо в Российскую академию наук. Если в знаменитом пассаже Гоголя люди только на похоронах узнали, что у покойника точно была душа, то в Петербургской академии коллеги только через два года интенсивного общения узнали, что у Ломоносова, оказывается, была жена, о которой он в суматохе научных диспутов подзабыл. Вылетела супруга из головы под давлением научных знаний…

Неизвестный художник. Российская академия наук в XVIII веке

Может быть, Ломоносов боялся состоявшегося брака с лютеранкой – мало ли, на костре сожгут за вероотступничество (и не будет миру молекулярно-кинетической теории), может, стыдился, что не сможет содержать семью в Санкт-Петербурге (хотя полученный оклад в 360 рублей и был значительным, но выдавался с изрядными задержками).

Сопоставим оклады и цены. За девять лет до того, как Ломоносов стал адъюнктом физического класса, всемирно известный физик и математик Леонард Эйлер, работавший в Петербурге, получал примерно те же деньги – около 400 рублей[44]. На один рубль в столицах можно было приобрести 32 килограмма ветчины, или семь килограммов сливочного масла, или 12 килограммов осетрины (я бы выбрал осетрину). Простая швея получала в год три рубля (или три килограмма осетрины в месяц) – в 120 раз меньше Ломоносова.

Михаил Васильевич, прочитав письмо жены, тут же выслал 100 рублей на дорогу.

И был прощен академией за то, что утаил информацию о своей семье,– с условием, что жена примет православие (что она и сделала).

Н. Томский. Памятник Ломоносову

Три памятника нерукотворных

Михаил Ломоносов первым в русской поэзии обратился к 30-й оде Горация, чтобы вольно переплавить ее на русский язык. Вольный перевод – это поэтический джаз: нас не столько интересует изначальная тема, сколько импровизация исполнителя. Ломоносов предстает в своей импровизации мощным, тяжеловесным титаном, сдвинувшим скалу свершений…

Иллюстрация, созданная при помощи искусственного интеллекта

Я знак бессмертия себе воздвигнулПревыше пирамид и крепче меди,Что бурный аквилон сотреть не может,Ни множество веков, ни едка древность.Не вовсе я умру, но смерть оставитВелику часть мою, как жизнь скончаю.

Через 48 лет Гавриил Романович Державин выстраивает свой памятник изменившимся за полвека языком, и теперь мысль о незыблемости свершений звучит так:

Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный,Металлов тверже он и выше пирамид;Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный,И времени полет его не сокрушит.

К. Тон. Памятник Державину

Примерно через те же полстолетия эстафету увековечивания подхватывает и Пушкин, успевая за пять месяцев до смерти поучаствовать и в этом поэтическом ряду:

Я памятник себе воздвиг нерукотворный,К нему не зарастет народная тропа,Вознесся выше он главою непокорнойАлександрийского столпа.Нет, весь я не умру – душа в заветной лиреМой прах переживет и тленья убежит —И славен буду я, доколь в подлунном миреЖив будет хоть один пиит.

М. Аникушин. Памятник Пушкину

Дочка единственная; внуки, которые не увидели дедушку; и счастье, которое всегда нечаянно

В 1745 году за диссертацию «О металлическом блеске» Ломоносову было присвоено звание профессора химии. Автоматически он становился чиновником VII класса, обретая дворянский статус. Теперь можно было представляться не только простым северным парнем, но и российским дворянином, а дворянину легче выбивать (и без кулаков) разрешение читать публичные лекции на русском языке…

Диплом профессора химии Ломоносова. Выдан в марте 1751 года

Через шесть лет после приезда жены Елизаветы[45] родилась дочка Елена – единственный выживший ребенок. Елена Михайловна Ломоносова (1749–1772) выйдет замуж за главного библиотекаря библиотеки Санкт-Петербургской академии наук и личного библиотекаря Екатерины II Алексея Алексеевича Константинова (он на 21 год старше супруги), и будет у них один сын и три дочери (которых Михаил Васильевич не увидит, так как покинет этот мир за два года до рождения первого внука). С одной из дочерей (внучек Ломоносова) – Софьей[46] – Александр Сергеевич Пушкин познакомится в первый год южной ссылки в Гурзуфе.

Насколько счастливо жили Ломоносовы? Лихой студенческий разгул простого поморского парня в свободной Европе привел к удивительно точному жизненному выбору спутницы жизни: женился бы Ломоносов на российской любительнице танцевальной грации, и пришлось бы посещать еженедельные балы, вертеться в светском обществе – тяжело продвигалась бы тогда молекулярно-кинетическая теория… А скромная и порядочная немка Цильх не устраивала мужу сцен, не таскалась по балам и гламурным вечеринкам, не флиртовала от скуки с соседями и стоически сносила вечное пропадание супруга на работе. И умирал Ломоносов на руках своей верной, спокойной и терпеливой жены. Сама же Елизавета Андреевна по смерти мужа никаких денег, ей полагавшихся как статской советнице, не получила (выбивать себе положенное по закону она или не умела, или не захотела). Болела Елизавета-Христина сильно и через полтора года отправилась вслед за Михаилом Васильевичем – ухаживать за ним на том свете.

Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь…

Два кузнечика и одна стрекоза

Именно с Ломоносова начинается практика растаскивания текстов на цитаты, которые прочно войдут в обиход просвещенного россиянина. По прошествии почти четырех столетий (а в общем случае время по-осеннему безжалостно – оно заставляет тексты желтеть, скукоживаться и превращаться в прах) у нас до сих пор срываются с языка «науки юношей питают» и «ангел во плоти». Причем авторство «ангела во плоти» упорно приписывается Державину, который действительно использовал это выражение в оде 1791 года «Видение Мурзы» («Мой Бог! Мой ангел во плоти!..»). Но первым ввел это выражение в русский литературный язык все-таки Ломоносов. Ровно за 30 лет до державинской оды 50-летний Михаил Васильевич сочиняет по дороге в Петергоф поэтическую импровизацию на древнегреческое стихотворение Анакреонта «К цикаде». Это вершина ломоносовского стихосложения и одно из лучших стихотворений XVIII века. Даже название стихотворения о кузнечике – великолепно:

СТИХИ, СОЧИНЕННЫЕ НА ДОРОГЕ В ПЕТЕРГОФ, когда я в 1761 году ехал просить о подписании привилегии для академии, быв много раз прежде за тем же.

Уставший от волокиты, коррупции и прочих радостей бюрократии, Ломоносов останавливает экипаж по дороге в Петергоф, выходит (как Штирлиц на пути в Берлин) подышать воздухом и замечает кузнечика – с его абсолютной свободой и счастливой необремененностью…

Ты ангел во плоти, иль, лучше, ты бесплотен!Ты скачешь и поешь, свободен, беззаботен,Что видишь, все твое; везде в своем дому,Не просишь ни о чем, не должен никому.

Это первое состояние покоя и воли, зафиксированное в стихотворении на русском языке. На фоне мягкой травы в каждой строке разливается нежаркое, томное, но не утомляющее беззаботное лето, и глагол «скачешь» не нарушает покой: если бы Пушкин никому не был бы должен и ему не надо было бы никого ни о чем просить – как бы он пел и скакал!..

Любой поэт отныне будет завидовать ломоносовскому кузнечику, но обрести горацианский покой удастся, похоже, только Державину…

Я. Ван Дер Гойс. Кузнечик

Поэтический ряд русских кузнечиков надо, конечно же, начинать со стрекозы Антиоха Кантемира:

И не вредит тебе старость.Мудрая земли отродок,Песнолюбка! беспечальна,Легкоплотна и самим чутьБогам во всем не подобна.

И не забыть разместить в нем восхитительного кузнечика Велимира Хлебникова:

Крылышкуя золотописьмомТончайших жил,Кузнечик в кузов пуза уложилПрибрежных много трав и вер.Простая песня для удивленных звезд

В 1755 году во многом благодаря Ломоносову открывается Московский университет, и это главное стартовое событие эпохи русского Просвещения.

Через три года (когда Вольтер дописал повесть «Кандид», ставшую первым международным бестселлером)– еще одно большое дело: в предисловии к книге «О пользе книг церковных в российском языке» Михаил Васильевич излагает свою (то есть взятую от Цицерона и Горация, которые были не против) знаменитую теорию трех штилей – в помощь молодым, запутавшимся в словоупотреблении поэтам:

• высокий штиль (пишем торжественно, пафосно, с церковно-славянской лексикой – получаем оды, трагедии, героический эпос);

• посредственный, средний штиль (снижаем лексику, смешивая старославянизмы и просторечия – опускаемся в элегии, драмы и сатиры);

• низкий штиль (даем разгул просторечиям и разговорным выражениям, но без «презренных слов», что приводит нас к басням, комедиям, эпиграммам и песням).

Литераторы сначала обрадовались структурированности языковых норм, а потом стали потихоньку выбираться из-под гнета налагаемых обязательств.

Дом Ломоносова на Мойке, Санкт-Петербург

Годом ранее Ломоносовы наконец-то переезжают с казенной квартиры в собственный дом (двухэтажный, с мезонином) на Мойке – туда к ним будут наведываться гости, приезжавшие в столицу с родного Михаилу Васильевичу севера…

Тогда в летнее время на крыльцо выносился большой дубовый стол с закусками, наливками и беломорской рыбой и закатывался пир до самой поздней ночи, пока набережную усердно освещали недоступные, любопытные, далекие и близкие звезды…

Открылась бездна звезд полна;Звездам числа нет, бездне дна…

Что и говорить – приятна была бессчетным удивленным звездам необычная поморская песня, которая, отразившись от дубового стола и гладкой поверхности неширокой Мойки, заполняла собой весь бесконечный притихший эфир Вселенной.

Никита Юрьевич Трубецкой (1699–1767)

М. Казаков. Н. Трубецкой

Никита Юрьевич Трубецкой первым в русской истории Нового времени сделал из своей жизни яркую номенклатурную поэму, показав уникальный пример карьерной устойчивости и жизненного энтузиазма в условиях тяжелейшей политической турбулентности XVIII века (параллельно с литературным языком формировался и язык русской политической истории – от Петра I к Екатерине II).

Родился Никита ровно за 100 лет до нашего национального гения и, получив достойное семейное образование, отправился в Европу – практиковать изученные языки, выполнять дипломатические задания и искать дополнительной премудрости – причем не у французов или голландцев, как делали многие, а у немцев (как Василий Татищев из «ученой дружины»). Вернувшись в Россию за два года до окончания Северной войны, становится сначала сержантом, а через пять лет – прапорщиком лейб-гвардии Преображенского полка.

МОЯ РОДОСЛОВНАЯ

Отец Никиты: Юрий Юрьевич Трубецкой (1668–1739) – дослужился до действительного тайного советника, сенатора и генерал-поручика, но нам он известен как руководитель строительства бастиона Петропавловской крепости, который до сих пор носит его имя и в котором кто только не сидел (Пётр Кропоткин, Вера Фигнер, Андрей Желябов, Александр Ульянов, Борис Савинков, Лев Троцкий, Максим Горький…).

Мать Никиты: Елена Трубецкая (урожденная Черкасская) – дочь кабардинского князя Григория Черкасского.

Мачеха Никиты: Ольга Головина (1704–?) – дочь адмирала Ивана Михайловича Головина, общего предка Пушкина и Толстого. Старшей сестрой Ольги Головиной была Евдокия, прабабушка нашего национального гения – та самая Евдокия, которую в припадке безумия (либо в порыве ревности, но Евдокии от этого не легче) убил ее муж, прадед поэта, Александр Петрович Пушкин. Таким образом, наш Никита (старший сын в семье Юрия и Елены Трубецких), будучи, с одной стороны, внуком горского князя, с другой – находился в родстве с Пушкиными (был двоюродным братом Льва Александровича Пушкина, деда поэта).

Дядя Никиты (по отцу): Иван Юрьевич Большой Трубецкой (1667–1750) – старший брат отца Никиты, последний боярин в русской истории (уходя из жизни в 1750 году, 82-летний Иван Юрьевич Трубецкой был последним живым обладателем боярского титула). Находясь 18 лет в шведском плену во время Северной войны, в состоянии любовного вдохновения произвел внебрачного сына от местной баронессы – знаменитого в будущем деятеля русского Просвещения, сподвижника Екатерины Великой, одного из наших героев – Ивана Ивановича Бецкого (неплохо жили русские бояре в шведском плену).

Дед Никиты (по отцу): Юрий Петрович Трубецкой (1643–1679) – боярин и киевский воевода, от которого произошли все князья Трубецкие в Российской империи.

Дед Никиты (по матери): Григорий Черкасский (?–1672) – приближенный боярин при Алексее Михайловиче (отсюда и богатое, точнее – богатейшее наследство).

Бабушка Никиты (по отцу): Ирина Васильевна Голицына (?–1679) – родная сестра «великого» Голицына (Василия Васильевича), самого образованного русского боярина XVII века, реформатора, дипломата, сподвижника и фаворита Софьи Алексеевны.

Прадед Никиты (по материнской линии): Никита Иванович Одоевский (около 1600–1689) – крупный землевладелец и политик правительства Фёдора Алексеевича; в честь Никиты Одоевского и назван наш Никита. Овдовев, 53-летний Юрий Юрьевич Трубецкой (отец Никиты) женился во второй раз на 17-летней красавице Ольге Головиной.

При Петре I

Как раз в это время царь-реформатор ввел обязательное посещение увеселительных ассамблей. Ну а какое же веселье без Никиты? Окажемся в числе приглашенных…

Б. Беллотто. Кройцкирхен в Дрездене

Царь приказал всем быть раз в две недели сообща и веселиться безудержно. Женщинам надлежало являться на ассамблею с оголенными руками, плечами и даже шеей, ибо так делают в Европе, которую догоняли. Если сегодня это в пределах нормы, то тогда приказ царя стал настоящим шоком для прекрасных дам. Ведь до этого, во-первых, общие застолья с танцами случались крайне редко. Бояре ходили друг к другу в гости по схеме пара на пару (в этом случае, когда на следующий день вас повезут на пытки, вы будете точно знать, кто донес). Ну а во-вторых, если уж собирались за общим столом с женами на свадебных пирах, то длинное платье закрывало и руки, и плечи, и шею женщины и уверенно доходило до пят. Лицо было покрыто толстым слоем белил и густо обрумянено сверху. В натуральном виде выставленными напоказ оставались только глаза (поэтому поэты чаще всего их и описывали) – зеркало души.

На петровских ассамблеях дворянским женам пришлось сразу же отречься от старого боярского мира, сбросить с себя значительную часть защитной оболочки и продемонстрировать городу и миру руки, плечи и шею…

Евдокия Лопухина, первая жена Петра I, и Екатерина I, вторая супруга царя

Второе новшество: полагалось курить – здесь же, за столом, ибо это было модно в Европе, которую догоняли. Туман из табачного дыма окутывал залу и проедал глаза и дыхательные пути собравшихся. Мигрень у слабых сосудами начиналась от входа.

Мужчинам надлежало вволю пить, чтобы язык у сидящего за одним столом с царем был развязан, ибо Пётр хотел знать, что на уме у тех, кто вышел поднимать вместе с ним Россию на дыбы в сплошной лихорадке буден. Понятно, что не все умели пить в особо крупных размерах. Кому-то становилось плохо, при этом выход из зала не поощрялся. Покидаешь коллектив во время веселья? Уединяешься, теряя чувство локтя? Не шпион ли ты?

«Упитых складывать бережно, дабы не повредить, и не мешали бы танцам». (Указ Петра I «О достоинстве гостевом, на ассамблеях быть имеющем»)

И последнее новшество: всем без исключения полагалось танцевать новые европейские танцы, ибо именно это делают вечерами в догоняемых европейских странах. В качестве учителей танцев использовали в том числе немецких и голландских корабельщиков, работавших в столице, – лишь бы на ногах стоял в требуемый момент.

Пётр I курит трубку

Тот, кто оставался трезв и с ужасом наблюдал за веселым праздником новой жизни сквозь устойчивые пары дыма, пота и алкоголя, чувствовал себя достаточно напряженно… Царь же приказывал улыбаться и расстраивался, что улыбки выходили вымученными, заказными, в то время как в Европе улыбались легко и непринужденно. Нужно было разрядить коллективную напряженность, чтобы светское общество, взбодрившись, с новыми силами пускалось в пляс и безудержное веселье…

И когда в зале повисало совсем уж тягостное и зловещее молчание, Пётр искал глазами сквозь грязно-серый туман Никиту Трубецкого и кивал ему:

– Никита, давай!

Указ царя Михаила, запрещающий русским людям курить табак под угрозой смертной казни

По команде царя Трубецкой ревел теленком. Никита не умел строить корабли, не писал актуальных од, но теленком ревел так, что удержаться от смеха было просто невозможно, причем смеялись и безграмотные, и европейски образованные, и свои, и иностранные. Смеялись именно так, как требовалось – без принуждения, от души.

Был у царя стряпчий, ловчий. Был и ревущий – Никита Юрьевич Трубецкой эффектно застолбил себе место в верхних слоях дворянской номенклатуры и крепко держал эту позицию до самой смерти.

В.-Ж. Шаве. Увертюра к балу в Зеркальной галерее Версаля

Через год после того, как Россия стала империей, а Пётр – императором, наш герой женился на Анастасии – дочери сделавшего головокружительную карьеру первого канцлера Российской империи Гаврилы Ивановича Головкина.

Жен своих Никита Юрьевич (а он был дважды женат, и из всех детей пережили младенчество трое от первой супруги и шестеро от второй) выбирал с кибернетической точностью и с завидной дальновидностью.

При Петре II

Казалось, автор первого тектонического сдвига в истории России будет править вечно, а он взял и умер.

При Екатерине I Никита Юрьевич (на шесть лет раньше Пушкина) становится камер-юнкером, а при Петре II в его жену влюбляется фаворит юного царя Иван Алексеевич Долгоруков (красивый, импозантный и столь же беспринципный вельможа – тоже, кстати, князь). Несладко приходилось Никите – Долгоруков приезжал в дом Трубецких (как правило, с группой таких же отвязных молодых коллег), требовал питья и веселья, в ходе которого бил Никиту за то, что тот мешал ему всласть ухаживать за хозяйкой, и грозился в следующий приезд выкинуть его из окна. Впрочем, так ни разу и не выкинул (хотя хозяин предусмотрительно стелил каждый раз под окном солому). Это были неспокойные годы для нашего героя… Неизвестно, поехал ли Никита Юрьевич через 10 лет в Новгород (где вода в колодцах черна и сладима), чтобы посмотреть, как на Красном поле за государственную измену будут четвертовать Ивана Алексеевича Долгорукова, оказавшегося неловким при перемене политических декораций (ему следовало бы поучиться политическому ориентированию у Никиты Юрьевича). Это было последнее четвертование дворянина в российской истории (казненный четвертованием вслед за Пугачёвым Афанасий Перфильев был яицким казаком – после его казни официально уже не четвертовали в России никого).