Тайна кургана

Когда ее плот был готов, Нежана поставила на него маленькую лучину, зажженную от общего огня, того самого огня, что волхвы разжигали по древнему обычаю - трением сухого дерева. Пламя дрогнуло от легкого ветра, но не погасло: Нежана оберегая прикрыла его ладонью.

Остальные девушки встали полукругом, кто-то тихо затянул негромкую песню. Не для чужих ушей, а для реки, для Перуна, для судьбы. Слова были простые, старинные: просили милости, защиты, чтобы год был добрым, чтобы родные вернулись целыми, чтобы сердца не знали холода.

Потом Нежана опустила огневицу на воду. Течение подхватило ее сразу, понесло прочь от берега, и огонек стал маленькой золотой точкой среди темной ряби. Кто-то из девушек бросил вслед травинку, кто-то прошептал имя того, о ком сердце болело. И в этот миг, когда все смотрели на уплывающий свет, даже далекий звон мечей на холме будто стал тише, отступил, давая место другому: тихому, женскому, сокровенному разговору с богами.

А потом, когда огневицы поплыли одна за другой, девушки рассмеялись, и смех этот был звонким, как капли дождя по листьям. Кто-то плеснул водой в подружку, та ответила тем же, и вот уже они бегали по берегу, брызгались, хохотали, сбрасывая с себя торжественную серьезность обряда. Это тоже был обычай: после важного дела дать волю сердцу, встряхнуть с себя тяжесть, чтобы идти дальше легко.

И в этом смехе, в этих брызгах, в отсветах костров на мокрых лицах было свое поклонение Перуну. Не в силе удара, а в силе жизни.

Волхв из дальнего селища, что на Остре стоит, подошел неслышно, будто из воздуха соткался. На нем была темная рубаха, расшитая знаками, что не для глаз простых людей: где-то угадывалась молния, где-то очертания кургана, а на поясе висели мешочки с травами. Тихо позвякивали амулеты на шее. В руке он держал посох с навершием в виде головы волка.

Девушки сперва вздрогнули, сбились в кучку, а потом, узнав его, притихли. Только Нежана не опустила глаз: она все еще держала в пальцах погасшую лучину, будто не знала, куда ее деть.

- Не пугайтесь, - проговорил волхв негромко, и голос у него был низкий, будто из глубины земли шел. - Перуну по нраву, когда девицы славят его не криком, а сердцем. А ваше дело нынче тихое, женское, но не менее нужное.

Он шагнул ближе к воде, посмотрел, как по течению уплывают огневицы, и одобрительно кивнул.

- Вижу, огонь брали от общего костра. Это хорошо. Значит, сила всего рода в нём. Но помните: пускать огонь по воде не забава. Это слово богам. И если слово сказано искренне, Перун его слышит даже сквозь шум мечей.

Нежана тихонько спросила:

- А если кто-то шепчет не о добре, а о соперничестве… если просит, чтобы один человек полюбил ее, а другого забыл… будет ли это угодно Перуну?

Волхв помолчал, глядя на отсветы пламени в воде.

- Перун бог правды и силы, а не обмана. Он не любит, когда сердцем крутят, как жерновами. Если просишь о любви, проси, чтобы она была честной: чтобы ни ты, ни тот, кого зовешь, не жили во лжи. А если в сердце только обида да ревность такой огонь лучше не пускать: он назад вернется, да еще и пеплом ляжет.

Рядом Любава чуть нахмурилась, будто эти слова ее задели, но промолчала. Волхв перевел взгляд на девушек и мягко добавил:

- Но сегодня день светлый. Пусть ваши огневицы унесут все, что мешает жить в ладу и с людьми, и с собой.

Он наклонился, взял горсть мокрого песка и пропустил сквозь пальцы.

- И еще одно. Когда будете возвращаться, идите мимо курганов и домовин ваших отцов и дедов, но не идите в молчании. Положите у подножия по травинке или по щепотке зерна. Предки тоже слышат просьбы, особенно когда они от чистого сердца. Пусть и они за вас слово перед богами замолвят.

С этими словами он чуть приподнял посох, будто благословляя и реку, и девушек, и уплывающие огоньки. А потом повернулся и так же бесшумно ушел в тень деревьев, оставив после себя лишь легкий запах дыма и трав.

Глава 41

Глава 41

Пламя на капище вздымалось высоко, будто хотело достать до небес. Искры срывались с костра и кружились в теплом вечернем воздухе, как живые светлячки, и тут же гасли в темноте за пределами круга света. Пахло дымом, смолой, свежим хлебом и медом. Праздник был в самом разгаре. Голоса звучали громче, смех становился звонче.

Любава стояла неподалеку, в самом выгодном месте, где ее и так все видели, а она могла видеть всех. Она будто невзначай коснулась плеча Радима, когда подавала ему кружку с медом, и, чуть склонив голову, сказала так, чтобы слышали и другие:

- Огонь нынче злой. Не для девичьих глаз. Пусть мужчины с ним говорят, им Перун ближе.

Рядом кто-то хмыкнул, кто-то улыбнулся, а кто-то просто прислушался: Любава умела подать слово так, что оно звучало сильно. Радим слегка нахмурился. Ему было неловко от этой нарочитой заботы, но не отстранился.

Нежана стояла чуть в стороне. Слова Любавы обожгли ее не хуже углей. Она сжала пальцы, потом медленно разжала их и решительно шагнула вперед. В ее движении не было ни страха, ни суеты. Только решительность. К ней обернулись, с интересом ожидая что же будет дальше.

- Перун судит по сердцу, - произнесла Нежана, и голос ее прозвучал негромко, но так, что стих даже чей-то смех рядом.

Она подошла к костру ближе, чем принято для девушек. Не вплотную, не так, чтобы почувствовать жар. Пламя металось, то припадая к дровам, то снова взмывая вверх, и в его свете лицо Нежаны казалось то темным, то озарялось золотом, а волосы полыхали не хуже самого огня.

Кто-то из стариков тихо вздохнул. Несколько парней переглянулись: «Вот это да…». А Любава застыла на миг, и в ее глазах мелькнуло что-то острое, как лезвие.

Нежана не отводила взгляда от огня. Она словно говорила с ним, без слов, одними мыслями: «Я не ищу славы. Но и не позволю себя прятать».

Радим смотрел на нее и будто видел впервые. Не ту Нежану, что спорила, убегала, прятала глаза, а ту, что сейчас стояла перед огнем и не отступала. В ней не было бравады, не было желания покрасоваться. Была спокойная сила, та самая, что не кричит, но держится крепко, как корни старого дуба.

Он сделал шаг вперед, сам не зная зачем, просто чтобы быть ближе к этому свету и к ней.

А Нежана чуть отступила назад, потому что сделала то, что хотела. Показала сопернице, что она достойна такого мужа, как Радим. Он же тихо, так, чтобы слышала только она, сказал:

- Ты не боишься огня… А боишься ли ты правды?

Нежана чуть повернула голову, посмотрела на него прямо, без кокетства, без уклончивости:

- Правду я боюсь меньше всего. Бояться надо лжи, когда она притворяется правдой.

Взгляд Радима потемнел. Сам же он замер, будто ее слова ударили в самое сердце. Она, сам не ведая, коснулась его тайны. Той тайны, за которой пряталась правда.

- Иногда правда может ранить, - тихо продолжил он, не отпуская ее взгляда.

Она пожала плечами, вновь взглянув на огонь.

- Иногда лучше ранить сразу. Рана затянется, а не будет зудеть и причинять боль.

Он тихо смотрел на нее. А Любава, подошедшая ближе, вдруг рассмеялась. Слишком звонко, слишком нарочно.

- Вот и славно, - сказала она, будто ничего особенного не случилось. - Пусть Перун сам решит, кому какой путь. А я не против испытаний.

Но в ее словах, в ее взгляде, обращенном на Нежану, слышалось не согласие, а обещание: это еще не конец.

Толпа вокруг снова заговорила, задвигалась, праздник пошел дальше, но в воздухе осталось напряжение, как перед грозой. И каждый, кто видел этот шаг Нежаны к огню, запомнил его.

Любава не стала бросаться в огонь. Она знала, что такой прямой вызов будет выглядеть как подражание, а ей нужно было не повторить, а обойти поступок Нежаны. Стать той, которую не забудут.

- Огонь любит смелых, это правда, - проговорила Любава, обводя взглядом тех, кто был рядом, и голос ее летел легко, но точно, как стрела. - А еще он любит верных. И вот что я скажу: верность - она не в одном шаге к огню. Она в делах, что изо дня в день людей рядом держит.

Рядом с костром стоял резной деревянный поднос с дарами: лепешки, мед, пучок полыни, пара новых стрел. Любава взяла одну стрелу, провела пальцем по оперению, будто проверяя, ровно ли сидят перья, и подняла ее так, чтобы все видели.

- Радим, - сказала она, глядя прямо на него, но так, чтобы слышали все, - ты собираешься в дозор к оврагу. Говорят, там следы чужие. Так вот, пусть эта стрела летит туда, куда нужно. Пусть Перун направит твою руку, если ты пойдешь защищать род. Это мой дар тебе. Не ради славы, а ради дела.

Толпа одобрительно загудела: дар оружия от женщины, знак особого уважения, почти клятва. Даже старики переглянулись: поступок был по обычаю, правильный, без дерзости, и от этого еще весомее.

А Любава не остановилась. Она повернулась к Нежане, и в ее взгляде не было открытой злобы, только холодная уверенность хозяйки положения.

- Ты показала, что не боишься огня, - тихо, но Нежана услышала каждое слово, сказала Любава. - А я покажу, что умею беречь свет. Пусть каждый делает по силе своей.

С этими словами она взяла глиняную плошку с маслом, подошла к краю круга и плеснула масло на угли у самого края костра. Пламя взметнулось, зашипело, на миг стало ярче, и Любава, не отводя глаз, произнесла короткую, твердую фразу, какую шепчут, когда хотят, чтобы слово легло как печать:

- Пусть огонь не гаснет, пока наш род стоит.

И тут же, подражая ей, к костру потянулись остальные женщины. Кто-то поднес еще масла, кто-то бросил в огонь сухую полынь, чтобы дым был гуще и чище, кто-то подал лепешку, чтобы положить ее рядом с подносом. Круг стал плотнее, голоса громче, и праздник снова пошел своим чередом, но теперь в нем появилась новое дыхание. Это было не просто веселье, а общее дело, в котором Любава вдруг оказалась в центре.

Радим смотрел на это и хмурился. Ему не нравилось, когда из любого доброго дела делали представление, но нельзя было отрицать: Любава знала, как говорить с людьми, как сделать так, чтобы ее слово становилось общим решением.

Нежана стояла чуть в стороне и видела, как легко Любава собрала вокруг себя селян. И поняла: чтобы перекрыть этот ход, нельзя снова бросаться к огню.

Она отвернулась, собираясь уйти, и в этот момент увидела, как у дальнего края круга мальчишки суетятся, пытаясь разжечь маленький костерок для игры, да все никак не выходит: дрова сыроваты, искры гаснут. Улыбнувшись, она тихо подошла, присела рядом с мальчишками и, не торопясь, сложила хворост по-другому. Тонкие щепки вниз, сухие веточки крест-накрест, а сверху кусочек бересты. Чиркнула кресалом, подула ровно, и огонек побежал по бересте, потом перекинулся на ветки, и маленький костер наконец занялся.

Один из мальчишек радостно вскрикнул, другие заулыбались, а Нежана только кивнула им и сказала просто:

- Держите его. Он маленький, но, если вместе за ним смотреть не погаснет.

Когда она поднялась и снова взглянула туда, где стояла Любава, та на миг задержала на ней взгляд. Но в этом взгляде было не торжество, а что-то другое. Любава впервые увидела в Нежане не просто соперницу, а человека, который умеет делать дело тихо, без крика.

А Радим, стоявший неподалеку, заметил и брошенную стрелу, которую он так и не взял из рук Любавы и которую она откинула обратно на стол, и тихий костер у края, который разожгла Нежана. И понимал, что сила бывает разной. Одна хочет, чтобы на нее смотрели. Другая просто держит свет и тихо греет.

Глава 42

Глава 42

Любава нашла Нежану у дальнего костра. Девушка стояла одна в тени берез, задумчиво глядя перед собой.

Не особо церемонясь, молодая вдова подошла к Нежане, почти загораживая ей вид на костер. И тихим голосом, будто делилась не колкостью, а заботой, произнесла:

- Ты ведь и сама знаешь наши обычаи. Не может муж второй жены из девиц взять, пока первая первенца не родит. А вот вдову в дом привести второй женой никто не запретит. Она и в доме хозяйка, и детей уже знает, как растить.

Нежана сжала край рубахи. Знала она про эти обычаи. Как и про то, что даже если у Радима уже есть первенец, все равно старейшины согласие им дать должны. Она не смотрела на Любаву. Смотрела куда-то сквозь нее, туда, где у дальнего сруба мужики проверяли веревки для праздничных качелей, и среди них мелькнула знакомая походка.

- Ты говоришь так, будто сама все уже решила за него, - тихо сказала Нежана, и голос ее прозвучал ровнее, чем она сама ожидала. - Будто знаешь, что у Радима на сердце.

Любава усмехнулась, но в этой усмешке было больше горечи, чем веселья:

- А зачем мне знать? Жизнь сама все решает. Я вдова. У меня дети. Мне не до долгих ожиданий. Мне нужен тот, кто завтра в дом приведет, а не тот, кто будет год клятвы шептать да глаза отводить. Радим - парень крепкий, руки золотые, сердце не черствое. Я не стыжусь, что хочу его. И не стану прятать глаза. Да и он за тобой долго бегать не будет. Жена-то его далече. А ночью одному поди тоскливо и холодно. Мужику и ласки, и тепла хочется.

Она чуть наклонила голову, будто хотела заглянуть Нежане в лицо, поймать хоть тень слабости.

- Ты красивая, Нежана. И добрая. Это я правду говорю. Но доброта в голодный год не греет. А красота… она как цветок: нынче цветет, а завтра дождь пройдет и лепестки опадут.

Нежана наконец подняла глаза, и в них не было ни слез, ни обиды. Только горечь и холодное понимание того, о чем вдова молвила ей.

- Ты говоришь про красоту, про годы, про то, кто кого заметит… А про сердце ничего не говоришь. Будто его и нет вовсе. Будто все решается тем, кто первым слово скажет да руку протянет.

Любава нахмурилась, будто эти слова царапнули ее по самому больному:

- Сердце - оно, девица, не хлеб. Им детей не накормишь. Не согреешься. Я не для себя только стараюсь. Вижу ведь, как ты на него смотришь. И вижу, как он… не то чтобы не смотрит, а будто боится смотреть. Будто сам себе не верит. А когда человек в себе не уверен, он и другому счастья не даст.

Нежана медленно выдохнула, и плечи ее чуть опустились, но спина осталась прямой.

- Может, и так. А может, он просто боится, что, если скажет слово, все рассыплется. Но если я сейчас повернусь и пойду искать того, кто «надежнее», значит, я сама скажу, что не верю ни в него, ни в себя. А я не хочу этого говорить.

Любава помолчала, теребя ленту на рукаве.

- Красиво ты говоришь, Нежана. Да только одно понять не хочешь. Не можешь пока его женой стать. Разве что третьей. Ждать Радима так долго будешь? А там твоя красота увянет. А он уж не на тебя, а на ту, что моложе и свежее, глядеть будет.

Слова Любавы острым ножом прошлись по сердцу. А Любава продолжила:

- Не со зла тебе про это говорю. Добра желаю. Не ищи ветра в поле. Все равно не удержишь. Присмотрись к другим. Вон сын кузнеца на тебя поглядывает. И Угрюм глаз не сводит. Чем не муж? С ним и сыта будешь, и в тепле да достатке жить будешь.

Нежана вздрогнула на последнем имени и недобро так покосилась на говорившую. А та равнодушно пожала плечами:

- Но тебе решать. Я только совет дать могу. Не губи свою молодость. И не жди того, кто о тебе вскоре забудет.

Она хотела еще что-то добавить, но только махнула рукой и пошла прочь, оставив Нежану одну. Та постояла еще немного, глядя вслед Любаве, а потом подняла взгляд туда, где среди суеты праздника мелькнул знакомый силуэт Радима. И в груди у нее шевельнулось не отчаяние, а упрямое, тихое тепло: «Я не сдамся. Пока он здесь, пока дышит, пока ходит по этой земле - я не сдамся. Даже если ради этого придется забыть о себе».

***

Радим как раз подходил к костру с охапкой сухих веток, чтобы подбросить в огонь. Руки были заняты, лоб блестел от пота после работы, а в груди все еще колотилось от неловкости из‑за кружившейся вокруг Любавы. Он проходил мимо, когда услышал свое имя и замер. Узнал голоса Нежаны и Любавы. Хотел пойти дальше, но что-то его удержало. Стал прислушиваться к их речам. Он слышал обрывки слов Любавы. Слышал боль и горечь в голосе Нежаны. А когда до него долетело «…третьей у него можешь быть», ветки чуть не выскользнули из рук.

Он замер на полушаге, будто налетел на невидимую стену. В горле тут же пересохло, а в висках застучало от чужой, наглой лжи. Любава говорила так, словно все уже решено, словно он не человек, а кусок земли, который делят между собой, не спросив.

Радим хотел было шагнуть вперед, крикнуть: «Неправда! Не так все!» — но язык словно прилип к небу. Потому что где‑то в глубине шевелилась и его собственная тень: а вдруг Любава права? Вдруг он и правда не смеет тянуться к Нежане, пока не закрыт старый долг, пока ее брат смотрит на них исподлобья, пока род ждет от него не чувств, а твердости?

К нему потянулся кто‑то из парней:

- Эй, Радим, бросай дрова, давай к мясу! Уже почти готово, да и девицы песни завели!

Радим кивнул, будто слышал, будто согласился, но сам смотрел не на мясо, не на парней, а туда, где стояла Нежана. Она не двигалась, только плечи чуть опустились, а потом снова выпрямились так, как умеют только сильные, когда хотят показать, что не сломаны.

Он бросил ветки у костра, не глядя, куда они упали, и шагнул прочь от общего веселья, туда, где тише, где не сверкают глаза и не звенят голоса. Остановился у старого плетня, оперся на него, чувствуя, как дерево врезается в ладони, и сжал зубы. Ему хотелось сейчас не праздника, не браги, не разговоров. Он хотел подойти к Нежане и сказать ей прямо, без красивых слов, без клятв, которые звучат как сказки: «Это не я придумал. Это все не мое. Я не хочу, чтобы ты слушала эти речи. Я… я сам не знаю, как сделать правильно, но я не хочу, чтобы тебе было больно из‑за меня».

Но он не шел. Потому что знал: если сейчас подойдет, если заговорит, голос его дрогнет, и эта дрожь выдаст то, чего он боялся больше всего, что он не такой крепкий, каким должен быть. Что он просто парень, который запутался между долгом, родовой честью и своим собственным сердцем, которое бьется только тогда, когда рядом она, Нежана.

А потом он все‑таки поднял голову и пошел, не к костру, не к парням, а вдоль края селища, туда, где тропинка уводила к роднику. Туда, где часто бывала Нежана. Он не знал, найдет ли ее там, но знал одно: стоять и молчать, пока другие решают за него, он больше не мог.

Глава 43

Глава 43

Любава скользнула по тропинке среди осота к самой кромке воды. Она видела, как напряглись плечи Радима. Он услышал ее. Но не обернулся. Это ей даже на руку. Она тихонько встала рядом, обняв его со спины и прижавшись к ней щекой.

- Радим, завтра волхв благословит обряд на умыкание. Отчего нам не быть вместе? - напрямую спросила она.

Радим расцепил ее руки и отошел на шаг. Ее окатило гневным взглядом.

- Не бывать тебе моей женой, Любава, - холодно отрезал он.

Она криво усмехнулась. Провела рукой по вышивке на его рубахе и томно взглянула на него.

- Не хочешь женой, приходи просто, в ночи… Девица эта тебя не согреет и не приласкает. А я могу дать то, чего так не хватает…

Он перехватил ее руки, когда она потянулась к нему, чтобы обнять.

- Любава, не смей подобного о Нежане молвить, - прорычал он в ее лицо. - И твоя ласка мне не нужна. Нет в ней тепла и заботы. Только жадность и желание присвоить. Возвращайся к себе. К своим детям. Может, когда и появится тот, кто по сердцу окажется. И с кем оттаешь ты от холода внутри.

В глазах молодой вдовы блеснул холод. Она чуть отстранилась, незаметно кинув взгляд через плечо, за спину Радима. А потом мягко улыбнулась:

- Холода во мне нет, Радим. Во мне огонь, что жарче печи пылает, да только ты от лучин греться стараешься. Шагни ближе. Не обожгу. Или нет. Сама подойду. Попробуй. Вдруг он под стать твоему пожару?

И тут же, сократив расстояние между ими, Любава обвила его шею руками и прильнула к его губам.

Радим на миг опешил. А потом внутри поднялась ярость. Он впился в руки Любавы, желая оторвать их от себя, и тут услышал за спиной сдавленный вскрик. Уже не церемонясь, он оттолкнул вдову от себя и обернулся, натыкаясь на полный разочарования взгляд Нежаны. Ее лицо побледнело, а в глазах светилась та самая боль, которую он больше всего боялся увидеть.

- Огонек… - выдохнул он, протягивая ей руки. Она отступила, боясь прикоснуться. Боясь, что прикосновение разрушит все окончательно.

- Я видела… - прошептала она, и голос ее дрогнул, но она тут же взяла себя в руки и гордо вскинула подбородок. В этом была она вся, та, что не побоялась в ночи одна пойти к Черному камню. Та, что стойко сносила сплетни соплеменников. И та, что сейчас часто моргала глазами, пытаясь скрыть слезы. Мужское сердце не выдержало.

А Любава, поняв, что проиграла, горько усмехнулась и, бросив на девушку испепеляющий взгляд, шурша юбками, ушла в селище.

- Ты не понимаешь, - не отводя от нее взгляда, начал Радим, - я никогда не хотел ее. Мое сердце уже давно занято.

Она медленно подняла к нему взор. Его лицо было нечетким из-за набежавших слез, которые она сердито стерла тыльной стороной ладони.

- Тогда почему… Почему позволяешь ей прикасаться к себе? Почему не скажешь прямо, что твое сердце занято? Боишься людской молвы? Воин, а дрожишь перед чувствами?

Радим горько усмехнулся.

- Боюсь, - без стыда признался он. – Но не людских пересудов. Тебя боюсь потерять. Боюсь, что если сделаю этот шаг, все рассыплется, как пепел на ветру. Ты как огонь, Нежана. И согреть можешь, и обжечь. А я не хочу видеть тебя с этой болью в глазах.

Она отступила от него, повернувшись лицом к реке.

Нежана грустно смотрела на воду. Темная гладь отражала багровый закат, и казалось, будто река горит, а по ее поверхности бегут огненные змейки. Ветер тронул прибрежные травы, и они зашелестели, словно шептали что-то свое, древнее, понятное только берегиням да тем, кто умеет слушать. Нежана перебирала в памяти все слова, что говорила ей Любава. И наконец решилась спросить:

- Ты с ней только оттого, что она вдова? И может, тебе дать то, что… жены дают мужьям под покровом ночи?

Ее слова кольнули Радима, будто тонкая раскаленная докрасна игла. Он даже чуть поморщился, не от злости, а от того, как горько и точно она попала в самое уязвимое место. Он покачал головой и сделал шаг к Нежане, встал так, что между ними осталось всего лишь небольшое расстояние. Не больше ладони.

Он смотрел на ее склоненную голову, тайно любуясь, как переливаются в лучах солнца ее рыжие пряди: в них было и золото, и медь, и теплый оттенок спелой ржи.

- Вдова, если хочет, может дать и это, - откровенно признался он, решив быть честным хотя бы в этом. Он тут же увидел, как вздрогнула девушка, сжалась, будто от удара. Ему стало горько от этой ее реакции, и он поспешил добавить:

- Но я не ищу с Любавой подобных встреч. Меня другая манит.

Нежана подняла на него несмелый взгляд. В ее глазах плескалась целая буря: и надежда, и страх, и сомнение, и робкое, едва проснувшееся доверие. По его взгляду она поняла, о чем он говорит. Сердце робко и в то же время в страхе замирало в груди, стучало так сильно, что, казалось, его слышит даже река.

- Но я… - начала она, и голос сорвался, потому что не знала, как сказать, что хочет стать для него той самой, с которой он будет делить те самые ночи, о которых говорила Любава. И она не сказала бы ни слова лжи. Радиму она могла доверить и жизнь, и честь. Останавливало ее только привычное девичье смущение и робость. А еще страх перед тем, что он о ней подумает, если она скажет, просто скажет об этом.

- Тшшш, - Радим прижал палец к ее губам, очень мягко, почти невесомо, но в этом жесте была такая сила, что Нежана невольно затихла. - Я понимаю. И не тороплю тебя. Всему свое время, пусть боги решают. Я просто хочу знать… - он сделал паузу, будто сам боялся услышать ответ, и придвинулся еще ближе. Теперь они стояли, почти соприкасаясь друг с другом, нарушая все правила, что с детства вбивали в головы девицам: не стой близко к парню, не смотри прямо, не выдавай своих чувств. Но сейчас эти правила казались такими далекими и ненужными, будто принадлежали кому-то другому, не им.

- Ты пойдешь за мной, если позову?

Нежана смотрела на него, обдумывая все, что случилось за последнее время: и состязания на Перунов день, и ночной дозор у Черного камня, и пропажу «Узла», и шепотки за спиной, и злые взгляды Любавы, и тихие улыбки стариков, которые будто все понимали раньше нее.

Она чувствовала, как внутри что-то меняется.

Она не ответила словами. Вместо этого обхватила его лицо ладонями. Ее пальцы были прохладными, а его кожа горела. И прижалась к его губам в робком, неумелом поцелуе, в котором было больше правды, чем в любых клятвах.

На миг Радим замер, будто не верил, что это происходит, что эта гордая, упрямая, такая живая девушка наконец-то открылась ему. А потом принял ее ответ, перехватил инициативу, обнял крепко, так, что она почувствовала, как сильно и ровно бьется его сердце, и начал целовать мучительно сладко, так, будто хотел вложить в этот поцелуй все, чего не мог сказать словами: и свою верность, и свою защиту, и свое обещание быть рядом.