Сердце монстра в моих руках

Жизнь — странная штука.

Но начну по порядку.

Первые десять дней я посвятила разведке.

Мне нужно было знать о Ренаре Валькрейне всё: расписание, привычки, маршруты, слабости, контакты, уязвимые точки. Я была шестилетней девочкой в огромном мрачном поместье, но у меня было два преимущества, которых не было ни у кого: взрослый аналитический мозг и абсолютная невидимость. Никто не обращает внимания на ребёнка. Никто не замолкает, когда в комнату входит шестилетняя девочка с книжкой и котёнком. Никто не проверяет, подслушивает ли она за дверью кабинета — потому что ни один нормальный человек не ожидает от ребёнка шпионажа.

А я — не нормальный человек. Я — двадцативосьмилетний офисный аналитик в теле аристократки, загнанная в угол между каноническим сюжетом, в котором я умираю, и реальностью, в которой мой отец превращает моего брата в серийного убийцу.

Нормальность — это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Итак, разведданные.

Ренар Валькрейн. Досье.

Возраст: около сорока двух лет. Здоровье: превосходное. Физическая форма: как у профессионального бойца — широкие плечи, сухие мускулы, рефлексы хищника. Фамильная черта Валькрейнов — повышенная выносливость и ускоренная регенерация — делала его опаснее любого наёмника.

Расписание: подъём в четыре тридцать. Утренняя тренировка с мечом — один час. Завтрак — двадцать минут, в кабинете, в одиночестве. С шести до полудня — управление территорией: встречи с управляющими, финансовые отчёты, переписка с имперским двором. Обед — тридцать минут. После обеда — объезд территории верхом или приём вассалов. Вечер — «тренировка» Дэмиана. Ужин — в одиночестве. Отход ко сну — десять вечера.

Каждое полнолуние — охота в Чёрном лесу. Два-три дня. Берёт пятерых егерей и стаю гончих.

Слабости...

Вот тут я застряла. У этого человека не было слабостей в привычном смысле. Он не пил. Не играл в азартные игры. Не имел любовниц — или, если имел, то так искусно это скрывал, что даже дворовые сплетницы не шептались. Он не привязывался к людям — слуги были для него инвентарём, вассалы — ресурсом, дети — проектом.

Но одна деталь зацепила мой глаз.

Кабинет Ренара. Дверь с магическим замком — артефакт, который открывался только на его ауру (у Валькрейнов нет магии, но аура есть у всех живых существ; замок считывал уникальный «отпечаток»). Внутри — помимо рабочего стола, карт и документов — сейф. Большой. Из зачарованной стали.

Я не знала, что в сейфе. Но я знала, что Ренар открывал его каждый вечер перед сном и проводил внутри кабинета ровно двадцать минут. Каждый вечер. Без исключений. Даже когда был болен. Даже когда поместье заваливало снегом и слуги не могли добраться до своих комнат.

Двадцать минут каждый вечер. С религиозной педантичностью.

Что бы ни было в этом сейфе — это было важно для Ренара. Может быть, единственная важная вещь.

Я запомнила это и двинулась дальше.

Следующий этап — изучение поместья.

Чёрный лес начинался в двух километрах от восточной стены поместья. Я исследовала территорию настолько, насколько могла, не вызывая подозрений — прогулки в саду, «случайные» забредания к конюшням, «игры» у восточных ворот.

Конюшни были ключевым звеном. Двенадцать лошадей, все — породистые, все — дрессированные для охоты. Жеребец Ренара — огромный вороной зверь по кличке Гром — стоял в отдельном стойле, размером с мою бывшую квартиру. Гром был великолепен и ужасен одновременно: мускулистый, нервный, с дурным нравом и привычкой кусать конюхов, которые подходили слишком близко.

Главный конюх, Бертран — пожилой мужчина с кривыми ногами и руками, покрытыми шрамами от укусов, — ухаживал за Громом лично. Я «случайно» разговорилась с ним (дети задают вопросы — это нормально, это не подозрительно).

— Дядя Бертран, а Гром — он добрый?

Бертран хмыкнул, почёсывая щетину:

— Добрый? Эта скотина? Простите, леди, но ваш батюшка выбрал этого жеребца именно потому, что он злой, как чёрт. Быстрый, выносливый, но с норовом. Одного конюха два года назад лягнул так, что бедняга месяц не мог сидеть.

— А почему он такой злой?

— Дак порода такая, леди. Чёрные азгарские скакуны — они все нервные. Особливо если подпруга жмёт или узда натянута неправильно. Тогда Гром вообще бесится — встаёт на дыбы, мотает головой, может и всадника сбросить.

— А папа? Папу он тоже может сбросить?

Бертран побледнел.

— Упаси боги, леди. Ваш батюшка — лучший наездник в северных землях. Гром его слушается. Но... — Он оглянулся, словно проверяя, не подслушивает ли кто. — Между нами, леди, — был один раз. Года три назад. Подпруга ослабла на охоте — плохо затянули. Гром понёс, ваш батюшка еле удержался. Потом он выпорол конюха, который седлал Грома, так, что тот неделю лежал пластом.

Я кивнула. Погладила деревянную стенку стойла. Гром покосился на меня одним чёрным глазом — настороженно, но без агрессии. Дети его не раздражали. Дети были слишком мелкими, чтобы представлять угрозу.

— Спасибо, дядя Бертран, — сказала я с лучезарной улыбкой. — Вы очень интересно рассказываете!

— Всегда рада помочь, леди, — буркнул он, явно не понимая, зачем шестилетней девочке знать о подпругах и нервных лошадях.

Я ушла. В моей голове — там, где раньше хранились таблицы Excel и страховые коэффициенты — выстраивалась новая схема.

Подпруга. Гром. Чёрный лес. Полнолуние.

Параллельно я работала с Дэмианом.

Наша рутина укрепилась: каждый вечер — перевязки, сказки, разговоры. Два кота спали на кровати, создавая иллюзию нормальной, тёплой, семейной жизни, которой у нас никогда не было и не могло быть — но которую мы оба отчаянно делали вид, что имеем.

Дэмиан менялся. Медленно — как ледник тает под весенним солнцем: незаметно для стороннего наблюдателя, но неуклонно. Он стал чаще приходить ко мне не только вечером, но и днём — в перерывах между тренировками, на пять минут, на десять. Иногда — молча. Просто садился рядом, смотрел, как я читаю или играю с котами, и через несколько минут уходил. Как будто ему нужно было убедиться, что я — на месте. Что я — реальна. Что я — не исчезну.

Его улыбка — та самая тень улыбки, которую я увидела в первую неделю — стала появляться чаще. Не каждый день. Не по команде. Но иногда, когда я говорила что-то глупое (намеренно — я разработала целый репертуар детских шуток, адаптированных для аудитории из одного социопата), уголок его губ поднимался. На миллиметр. На два.

Однажды — это было на двенадцатый день — он засмеялся.

Я рассказывала ему историю (выдуманную) о том, как в моей комнате завёлся «призрак носков» — невидимое существо, которое крадёт один носок из каждой пары, и поэтому у меня всегда остаются непарные. «Может, это Тень их ест?» — предположила я, указывая на чёрного кота, который в этот момент меланхолично вылизывал себе живот. «Нет, Тень ест только свою шерсть и мою волю к жизни».

И Дэмиан — мой бледный, пустоглазый, травмированный брат — тихо рассмеялся.

Не громко. Не раскатисто. Тихий, сдержанный смешок, как будто звук вырвался из него помимо его воли, и он сам удивился — что это за странная вибрация в горле и почему от неё тепло в груди?

Я замерла. Смотрела на него. Запоминала этот момент — каждую деталь: как дрогнули его губы, как прищурились его красные глаза, как на одну секунду его лицо стало лицом обычного ребёнка, а не будущего массового убийцы.

И подумала: «Вот ради этого. Ради этого одного мгновения — я готова сделать всё, что нужно».

На четырнадцатый день произошло то, чего я ждала и боялась одновременно.

Ренар обратил на меня внимание.

Не мимолётное, как в библиотеке. Настоящее, целенаправленное, опасное внимание.

Я сидела в малой гостиной, решая математическую задачу из учебника (для детей десяти лет — мой учитель, тощий бородатый мужчина по имени Магистр Оллен, был в восторге от моих «способностей» и давал мне материал на три-четыре класса вперёд). Ренар проходил мимо. Остановился. Посмотрел на мои записи.

— Тройные уравнения? — произнёс он. — Магистр Оллен учит тебя тройным уравнениям?

— Да, папа, — ответила я, не поднимая головы. Как будто мне не важно его присутствие. Как будто я поглощена задачей. (На самом деле мои руки тряслись от адреналина, и цифры плыли перед глазами.)

— Тебе шесть.

— Мне скоро семь.

Пауза.

Ренар вошёл в гостиную. Сел в кресло напротив. Он никогда раньше не садился в мою компанию — максимум стоял в дверях, бросал пару слов и уходил. Но сейчас — сел. Скрестил ноги. Сложил руки. И смотрел на меня тяжёлым, давящим, оценивающим взглядом.

— Магистр Оллен говорит, что ты — самая способная ученица, которую он видел за тридцать лет преподавания, — сказал Ренар. Его голос — ровный, бесцветный. Констатация факта. — Он говорит, что ты читаешь на уровне двенадцатилетнего, считаешь быстрее его самого и задаёшь вопросы, от которых он… смущается.

«Потому что я спросила его, как рассчитать вероятность банкротства аристократического дома при четырёх переменных, — подумала я. — И он не знал, что такое „переменная", потому что в этом мире теория вероятностей ещё не изобретена».

— Я просто люблю учиться, папа, — сказала я. Робко. Скромно. С лёгким румянцем.

Ренар молчал. Его красные глаза — тяжёлые, неподвижные — изучали меня, как энтомолог изучает необычную бабочку, прежде чем пришпилить её булавкой к картону.

— Я наблюдаю за тобой, — сказал он наконец. — Последние две недели. Ты — не обычный ребёнок, Лиана.

Холод прошёл по моему позвоночнику. Не фигуральный — буквальный. Как будто кто-то провёл ледяным пальцем от затылка до поясницы.

— Я просто стараюсь быть полезной семье, — повторила я свою заученную формулу.

— Полезной, — повторил он. Как будто пробовал слово на вкус. — Да. Возможно. Дэмиан — мой наследник. Мой меч. Но мечу нужны… ножны. Направление. Контроль. — Он наклонился вперёд. — Ты влияешь на него, Лиана. Он стал мягче. Медленнее реагирует на приказы. Служанки доложили, что он перестал пугать их. Наставник по фехтованию говорит, что Дэмиан отказался добить тренировочного раба вчера. Впервые.

Мой мозг стремительно анализировал: это хорошо или плохо? Ренар видит моё влияние. Это — опасно. Но то, как он об этом говорит… «Ножны». «Направление». «Контроль». Он не злится. Он... оценивает. Прикидывает. Решает, полезна я или вредна.

— Дэмиан любит меня, папа, — сказала я. Просто. Честно. — И я люблю его. Разве это плохо?

Ренар откинулся в кресле. Его лицо — непроницаемое, каменное — не изменилось.

— Любовь — это инструмент, Лиана. Как меч, как яд, как золото. В правильных руках — оружие. В неправильных — слабость. — Он встал. — Я подумаю, как тебя использовать.

И вышел.

Я сидела в кресле, вцепившись в карандаш так, что он треснул. Мои пальцы побелели. В груди бился сердечный ритм, который любой кардиолог назвал бы тахикардией.

«Я подумаю, как тебя использовать».

Не «как тебя воспитать». Не «как тебя защитить». Не «как сделать тебя счастливой».

«Как тебя использовать».

Его собственную дочь. Шести лет.

Я сжала зубы.

«Ладно, герцог. Вы хотите меня использовать? Давайте посмотрим, кто кого использует первым».

На восемнадцатый день Ренар вызвал меня в свой кабинет.

Это было впервые. Раньше он никогда не приглашал меня к себе — я существовала на периферии его мира, как мебель, как обои, как одна из десятков вещей, которые он оплачивал, но не замечал.

Кабинет был именно таким, каким я его представляла: тёмные стены, массивный стол из чёрного дерева, карты территорий на стенах, стойка с оружием (церемониальные мечи, но достаточно острые, чтобы убить), и — сейф. Большой. В углу. Из стали, покрытой рунами.

— Садись, — сказал Ренар, указывая на стул перед столом.

Я села. Мои ноги болтались в воздухе, не доставая до пола. Я чувствовала себя ребёнком на допросе — что, собственно, и было правдой.

— Я принял решение, — сказал он. — Ты будешь присутствовать на моих совещаниях с управляющими. Слушать. Учиться. Если ты действительно так умна, как говорит Магистр Оллен, я хочу это видеть сам.

Мой первый импульс — радость. Доступ к информации! К реальной информации — финансы, политика, управление территорией! Это было именно то, что мне нужно для долгосрочного планирования.

Мой второй импульс — ужас. Потому что я поняла, что он делает. Он не «развивает мой потенциал». Он тестирует меня. Как он тестирует Дэмиана — только другими методами. Для Дэмиана — меч и кровь. Для меня — интеллект и интриги. Две стороны одной монеты. Два инструмента в арсенале Валькрейнов.

— Да, папа, — сказала я. — Спасибо.

— Благодарить не нужно. Это не подарок. Это — обязанность. — Он посмотрел на меня прямо. — И ещё кое-что. Дэмиан проводит с тобой слишком много времени. Это нарушает его расписание. Я ограничиваю ваши встречи: только за ужином и час перед сном.

Удар. Прямой, точный, рассчитанный. Он бил по самому больному — по нашей связи с Дэмианом.

— Но, папа… — начала я, и мой голос — предательский, детский, тонкий — дрогнул. Не притворство. Настоящая паника.

— Это не обсуждается, — отрезал Ренар. — Дэмиан — будущий герцог. Он должен быть сильным. Ты делаешь его мягким. Это недопустимо.

Я смотрела на него. На этого огромного, каменного человека с глазами цвета засохшей крови, который сидел за столом, заваленным картами и документами, и с хирургической точностью отрезал меня от единственного человека, ради которого я переписывала историю.

И я поняла: он видит. Он всё видит. Он видит, что Дэмиан привязан ко мне. Видит, что я — единственное, что делает Дэмиана человеком. И он это уничтожит. Не потому что ненавидит — потому что считает «человечность» дефектом. Ошибкой в программе. Багом, который нужно исправить.

Мой план ускорения был правильным. Более того — он был необходим. Ренар не будет ждать. Он уже начал.

— Я поняла, папа, — сказала я тихо. — Только за ужином и час перед сном.

Он кивнул. Жестом отпустил меня.

Я вышла из кабинета на негнущихся ногах. Прошла по коридору. Завернула за угол. Дошла до ниши за гобеленом с оленьей охотой.

И там — в темноте, в пыли, в тишине — я позволила себе дрожать.

Минуту. Две. Три.

Потом — остановилась. Вытерла лицо. Выпрямилась.

И пошла к конюшне.

Следующие десять дней я жила двойной жизнью. Тройной, если считать мою внутреннюю.

Внешняя жизнь номер один: послушная дочь. Я присутствовала на совещаниях Ренара. Сидела тихо. Слушала. Записывала (он разрешил — видимо, хотел проверить, что именно я считаю важным). Иногда — задавала вопросы. Аккуратные, продуманные, демонстрирующие ум, но не чрезмерный. Ренар наблюдал за мной, как натуралист за редким животным: с холодным интересом и полным отсутствием эмоциональной привязанности.

Управляющие были в растерянности. Шестилетняя девочка на совещании по сбору налогов — это было нечто новое даже для поместья Валькрейн, где странности были нормой. Но никто не решался возразить герцогу. Один из управляющих — толстый мужчина с потным лбом и бегающими глазками (я мысленно назвала его «Аркадий Семёнович» в честь моего бывшего начальника) — попытался.

— Ваша Светлость, с уважением, но совещание по управлению территорией — не место для детей, — сказал он, нервно потирая руки.

Ренар посмотрел на него. Пять секунд. Молча.

«Аркадий Семёнович» побледнел, вспотел ещё сильнее и замолчал навсегда. (Не навсегда-навсегда — он просто больше никогда не возражал. Хотя, учитывая методы Ренара, «навсегда-навсегда» тоже было возможным вариантом.)

Я впитывала информацию, как губка. Финансы поместья, торговые маршруты, отношения с соседними аристократами, тайные договорённости с имперским двором. Всё это было мне нужно — не сейчас, но потом, когда Дэмиан станет герцогом и ему понадобится кто-то, кто разбирается в экономике лучше, чем он разбирается в убийствах.

Внешняя жизнь номер два: любящая сестра. Час перед сном — мой единственный легальный час с Дэмианом — я использовала с максимальной эффективностью. Каждая минута — на счету. Перевязки, сказки, разговоры, объятия. Я вкладывала в этот час столько тепла, сколько могла — сжатого, концентрированного, как солнечный луч через линзу.

Дэмиан чувствовал перемену. Он не понимал, почему мы больше не можем проводить дни вместе — я сказала ему, что «папа хочет, чтобы ты больше тренировался», — но он чувствовал потерю. Его глаза стали снова тускнеть. Тень улыбки появлялась реже. Он стал жёстче с прислугой — одну из горничных довёл до слёз одним взглядом.

Он откатывался. Без моего постоянного присутствия — откатывался к заводским настройкам: пустота, холод, механическая жестокость.

Я видела это — и каждый раз, когда видела, в моей груди что-то сжималось, как кулак.

«Быстрее. Нужно быстрее».

Внутренняя жизнь: подготовка.

Я ходила к конюшне каждый день. «Навещала лошадок». Болтала с Бертраном. Кормила Грома яблоками (он привык ко мне — шестилетняя девочка с яблоками не вызывала у него агрессии). Изучала снаряжение: сёдла, подпруги, стремена.

Подпруга — это ремень, который крепит седло к лошади. Если подпруга затянута правильно — седло держится крепко, всадник в безопасности. Если подпруга ослаблена — седло сползает, всадник теряет равновесие. На полном скаку, в лесу, среди деревьев и кустарника — это верная гибель.

Я изучила подпругу Грома. Толстый кожаный ремень с металлической пряжкой. Пряжка фиксировалась на зубчатой планке — три зубца, три уровня затяжки. Первый — слабо. Второй — нормально. Третий — туго.

Если переставить пряжку с третьего зубца на первый — подпруга ослабнет. Не настолько, чтобы седло упало сразу — нет, поначалу всё будет казаться нормальным. Но через полчаса скачки, когда ремень растянется от нагрузки, когда пот лошади сделает кожу скользкой — седло начнёт сползать. Медленно. Незаметно. Пока не станет слишком поздно.

Я могла это сделать. Физически — могла. Пряжка не требовала силы — только ловкости. Мои маленькие пальцы были достаточно тонкими, чтобы подцепить зубец.

Но я не собиралась этого делать.

Я — не убийца.

Я — катализатор.

На двадцатый день Ренар начал «тренировать» меня.

Не так, как Дэмиана. Не физически. Он был слишком умён для этого — он понимал, что мои ценность не в мускулах, а в мозгах. Ломать мои мозги кулаками было бы нерационально.

Вместо этого он начал ломать мою волю.

Первый тест: он привёл меня на совещание и при всех управляющих попросил высказать мнение о торговом маршруте через перевал Когтей. Я, подготовленная и уверенная, изложила свой анализ: маршрут убыточен из-за зимних снегопадов, лучше перенаправить караваны через южный тракт, потери сократятся на двадцать процентов.

Ренар выслушал. Кивнул. Потом повернулся к управляющему и сказал:

— Игнорируйте. Продолжаем через перевал.

Управляющий кивнул. Совещание продолжилось.

Я сидела, красная от унижения. Мои расчёты были верными — я знала это. Ренар тоже знал — я видела это по его глазам. Но он отверг их. Намеренно. Публично. Чтобы показать мне: твой ум ничего не значит, если я так решу. Ты — инструмент. Инструмент не имеет права на мнение. Инструмент делает то, что скажет хозяин.

Второй тест: через два дня он посадил меня рядом с собой за ужином (впервые — раньше я ела отдельно). За столом сидел Дэмиан — бледный, напряжённый, с новым синяком на скуле.

— Лиана, — сказал Ренар, разрезая мясо на тарелке. — Расскажи мне, что ты думаешь о тренировках Дэмиана.

Ловушка. Очевидная, грубая, классическая ловушка.

Если я скажу «тренировки жестокие» — я выступлю против отца. Он воспримет это как бунт и ужесточит контроль.

Если я скажу «тренировки отличные» — я предам Дэмиана. Он услышит, что сестра одобряет то, что с ним делают, и потеряет доверие ко мне.

Если я промолчу — покажу слабость. Ренар не терпит слабых.

Три варианта. Все — плохие.

Я выбрала четвёртый.

— Я думаю, — сказала я, аккуратно накалывая кусочек мяса на вилку (серебряную, с гербом Валькрейнов — в этом доме даже столовые приборы напоминали о том, кто ты такой), — что Дэмиан станет великим герцогом. Сильнее прапрадедушки Виктора. Потому что у него есть то, чего не было у Виктора.

Ренар поднял бровь. Дэмиан замер, глядя на меня.

— И что же? — спросил отец.

— Я, — ответила я. — У Виктора не было умной сестры, которая решала бы за него уравнения и читала скучные книжки. А у Дэмиана — есть. Поэтому он может тренироваться и быть сильным, а я буду думать и быть умной. Вместе мы — непобедимы.

Тишина.

Дэмиан смотрел на меня. В его глазах — тёплый, живой свет. Маленькая искра, которая каждый раз загоралась, когда я говорила о нём с гордостью.

Ренар смотрел на меня. В его глазах — расчёт. Холодный, механический, как работа арифмометра. Он просчитывал: полезна ли эта динамика? Усиливает ли она Дэмиана как инструмент — или ослабляет?

Наконец он кивнул.

— Возможно, — сказал он. И вернулся к мясу.

Я перевела дыхание. Тест пройден. Не идеально — но пройден.

Дэмиан под столом нашёл мою руку и сжал. Крепко. Его пальцы — холодные, как всегда, — переплелись с моими.

Я сжала в ответ.

«Держись, братик. Скоро. Скоро всё закончится».

На двадцать пятый день Ренар перешёл черту.

Это произошло вечером. Я шла по коридору восточного крыла — поздно, после того как уложила Дэмиана спать (мой легальный час закончился двадцать минут назад, но я задержалась, потому что он попросил ещё одну сказку, и я не смогла отказать). Коридор был тёмным — факелы догорали, слуги уже разошлись.

Ренар вышел из тени, как призрак. Я не слышала его шагов — он двигался бесшумно, как и его сын. Фамильная черта Валькрейнов — не только красные глаза и физическая выносливость, но и это: способность появляться из ниоткуда и исчезать в никуда.

— Ты нарушила расписание, — сказал он. Его голос — тихий, ровный, — звучал в пустом коридоре, как удар хлыста.

— Простите, папа. Дэмиан попросил…

— Мне не важно, что попросил Дэмиан. Я установил правила. Ты их нарушила.

Он стоял надо мной — огромный, чёрный, как башня. Я — маленькая, босая (я сняла туфли, чтобы не шуметь в коридоре), в ночной рубашке с кружевами.

— Это не повторится, папа, — сказала я.

— Нет. Не повторится, — согласился он.

И ударил.

Не кулаком. Ладонью. Открытой ладонью — по щеке. Не сильно по его меркам — он явно контролировал удар, рассчитывал силу, чтобы не сломать мне шею. Но для шестилетнего ребёнка даже «контролируемая» пощёчина от взрослого мужчины — это как удар кувалдой.

Меня отбросило к стене. Я ударилась плечом о камень. Во рту — вкус меди. В голове — звон, как будто внутри черепа кто-то ударил в колокол.

Боль пришла через секунду — яркая, горячая, оглушительная. Щека горела. Глаза слезились. Мир плыл.

— Валькрейны, — сказал Ренар, стоя надо мной, — выполняют приказы. Без исключений. Без «ещё одной сказки». Без сантиментов. Ты поняла?

Я лежала на холодном каменном полу. Маленькая. Разбитая. С кровью во рту.

И — странно — мне не было страшно.

Мне было ясно.

Кристально, абсолютно, ослепительно ясно. Как будто удар — вместо того чтобы выбить из меня сознание — выбил из меня сомнения.

Вот оно. Вот доказательство. Вот причина.

Он ударил меня. Свою шестилетнюю дочь. За двадцать минут задержки. За сказку на ночь.

Это не воспитание. Это не дисциплина. Это не «традиции рода Валькрейн».

Это — чудовище.