Сердце монстра в моих руках

— Не бойся, — сказал он. — Я никому не дам тебя обидеть. Никому. Никогда.

Его голос стал тише. Почти неслышный. Но слова — слова звенели, как сталь.

— Если кто-то попробует, я...

Он не закончил. Но мне не нужно было, чтобы он заканчивал. Я знала, что он хотел сказать. Я прочитала триста сорок семь глав того, что он сделает, когда вырастет. Я знала, на что способен Дэмиан Валькрейн, когда речь идёт о тех, кого он считает своими.

И впервые — впервые с момента пробуждения в этом безумном, красивом, смертельно опасном мире — я не знала, что чувствую.

Страх? Да. Конечно. Этот ребёнок вырастет в чудовище. Я обнимаю бомбу с часовым механизмом, одетую в камзол.

Но было и другое.

Что-то тёплое. Что-то ноющее. Что-то, что сжимало горло и щипало глаза.

В моей прежней жизни у меня не было ни братьев, ни сестёр. Родители развелись, когда мне было семь, и оба предпочитали делать вид, что я — неудобный предмет мебели, который нельзя выбросить, но можно задвинуть в угол. Я выросла одна. Жила одна. Умерла одна — поскользнувшись в ванной, потому что рядом не было ни единого человека, который мог бы крикнуть: «Осторожно, мокрый пол!»

А теперь мальчик с пустыми глазами и мёртвой крысой в руках говорит мне: «Я никому не дам тебя обидеть».

И я ему верю.

Боже, помоги мне, я ему верю.

— Я знаю, братик, — прошептала я, гладя его по волосам. — Я знаю.

Он прижался ко мне крепче. Его дыхание — тёплое, ровное — касалось моей шеи. Его руки — всё ещё холодные, всё ещё жёсткие — держали меня так, будто я была единственным якорем, не позволяющим ему утонуть в темноте.

И я подумала: «Хорошо. Ладно. Я не сойду с ума. Я не сломаюсь. У меня есть цель. У меня есть причина. У меня есть этот странный, сломанный, опасный мальчик, который смотрит на меня так, будто я — единственный источник света в его мире».

Я должна спасти его.

Я должна спасти нас обоих.

И, может быть, — только может быть, — в процессе спасти весь этот проклятый сюжет.

Но сначала — мне нужен план.

Позже, когда Дэмиан наконец уснул рядом со мной — свернувшись калачиком поверх одеяла, как щенок, пригревшийся у печки, — я лежала в темноте и систематизировала всё, что знала.

Итак. Факты.

Мир: Империя Азгарон. Средневековое фэнтези с магией, аристократией и, судя по рейтингу оригинальной новеллы, весьма свободными нравами за закрытыми дверями.

Текущее время: судя по возрасту Дэмиана (примерно восемь лет) и моему собственному (примерно шесть), до начала основных событий новеллы — около двенадцати лет. Серафина появится в Академии, когда ей будет восемнадцать. Ей сейчас, вероятно, лет шесть — семь, где-то в бедном квартале, живёт с приёмной семьёй, не подозревая о своём магическом потенциале.

Моя смерть: по канону — отравление на светском приёме. Дата неизвестна. Причина неизвестна. Заказчик неизвестен. В новелле об этом — ноль деталей. Просто «умерла, брат сломался, все пострадали».

Ключевые персонажи, с которыми мне предстоит столкнуться:

— Дэмиан Валькрейн (брат, будущий злодей, текущий статус: спящий на моей кровати с большим пальцем подозрительно близко ко рту).

— Кронпринц Кассиан (будущий тиран, текущий статус: вероятно, десятилетний мальчик, учится быть невыносимым).

— Элиас, будущий Глава Информационной Гильдии (шпион, предатель, текущий статус: вероятно, уличный мальчишка в какой-нибудь трущобе).

— Ашер, будущий Командир Святых Рыцарей (лицемер и садист, текущий статус: наверняка послушник в монастыре, учится цитировать священные тексты и быть фальшивым).

— Серафина (будущая героиня обратного гарема, текущий статус: ребёнок, не знающий о своей силе).

Мои ресурсы:

— Знание сюжета (основное оружие).

— Статус младшей сестры Дэмиана (защита и ограничение одновременно).

— Взрослый разум в детском теле (преимущество, которое нельзя раскрывать).

Мои слабости:

— Мне шесть лет (физически беспомощна).

— Я не умею магию (и не знаю, есть ли у меня магический потенциал).

— Мой отец — жестокий герцог, который, вероятно, считает детей расходным материалом.

— Каждый из будущих мужских персонажей — маньяк с модельной внешностью и проблемами привязанности, способный убить, не моргнув.

Я лежала в темноте и смотрела на спящего Дэмиана. Его лицо во сне было... мягким. Расслабленным. Без этой пугающей пустоты в глазах. Просто мальчик. Просто ребёнок, который устал.

«Тебе не обязательно становиться чудовищем, — подумала я. — Тебе не обязательно резать людей, чтобы чувствовать себя живым. Тебе не обязательно терять меня, чтобы терять себя».

«Я здесь. Я останусь. И я не позволю этой истории закончиться так, как её написали».

«Потому что знаешь что, дорогой автор „Багрового сада наслаждений"? Твоя книжка была неплохая. Но концовка — дерьмо. И персонажи заслуживали лучшего».

«Особенно девочка, у которой даже имени не было».

«Теперь у неё есть имя. Лиана. Лиана Валькрейн».

«И она собирается переписать эту историю с нуля».

Я закрыла глаза. Положила руку на голову спящего Дэмиана. Его волосы были мягкими и чуть влажными — как у ребёнка после ванной.

«Спи, братик, — подумала я. — Завтра мы начнём менять мир».

«Но сначала — я найду коврик для ванной».

«Потому что некоторые уроки нельзя забывать. Даже после смерти».

Глава 2. «Инструкция по воспитанию монстра: начало»

Первые две недели в новом мире я потратила на три вещи: наблюдение, систематизацию и попытки не умереть от культурного шока.

Начну с последнего.

В моей прежней жизни «культурный шок» — это когда ты приезжаешь в другой город и обнаруживаешь, что там кладут сахар в борщ. Неприятно, но выживаемо. Здесь «культурный шок» — это когда ты просыпаешься утром, а за окном вместо панельных девятиэтажек — бескрайние тёмные леса, увенчанные горной грядой, похожей на хребет спящего дракона. Когда вместо электрического чайника — служанка, которая греет воду магическим камнем размером с мой кулак. Когда вместо зубной щётки — мятная палочка, пропитанная каким-то эликсиром, от которого во рту появляется ощущение свежести и лёгкого покалывания, как будто ты сунула язык в розетку с ментоловым вкусом.

Но самый мощный культурный шок — это, конечно, поместье Валькрейн.

Назвать его «поместьем» — это как назвать океан «лужей». Поместье Валькрейн было городом в миниатюре: главный особняк из чёрного гранита с четырьмя крыльями и шестью башнями; парковый комплекс, в котором можно было заблудиться и умереть от голода, прежде чем тебя найдут; конюшни с лошадьми, каждая из которых стоила дороже, чем моя годовая зарплата в «Гранит-Полис»; казармы для личной гвардии; оранжереи с ядовитыми растениями (декоративными, уверяли садовники, но я им не верила); и подземный уровень, о котором никто не говорил вслух, но все знали, что он существует.

Я исследовала поместье с дотошностью страхового инспектора, составляющего карту рисков. Каждый коридор, каждая лестница, каждый закоулок — всё фиксировалось в моей памяти. Выходы. Тайные проходы (их было три — я обнаружила их случайно, когда потянула за подозрительно подвижный канделябр в библиотеке). Маршруты патрулей. Расписание слуг. Время, когда кухня пуста. Время, когда отец — герцог Валькрейн — уезжает на охоту.

Отец.

Вот с него и начнём.

Герцог Ренар Валькрейн, глава рода, хозяин северных территорий Империи Азгарон, один из самых могущественных аристократов страны — был высоким, широкоплечим мужчиной с лицом, вырубленным из скалы, и глазами цвета потемневшего рубина. Те же фамильные красные глаза, что и у нас с Дэмианом, — но если у Дэмиана они были пустыми, как замёрзшее озеро, то у отца они были... тяжёлыми. Давящими. Как две раскалённые монеты, которые вдавливают в глазницы.

Ему было около сорока. Чёрные волосы с ранней сединой на висках. Шрам на левой руке — от запястья до локтя, полученный, по слухам, в дуэли с каким-то маркизом, который имел неосторожность назвать Валькрейнов «выскочками». Маркиз после дуэли не разговаривал. Не потому что не хотел — потому что не мог. У мёртвых обычно проблемы с дикцией.

В оригинальной новелле герцог Ренар Валькрейн был описан скупо: «Холодный, жестокий патриарх, воспитавший сына в традициях рода — через боль, страх и абсолютное подчинение. Погиб на охоте, когда Дэмиану было четырнадцать лет».

Три предложения. Вся его роль в сюжете — создать монстра и умереть, чтобы монстр получил власть.

Но живой герцог Ренар Валькрейн был куда сложнее трёх предложений.

Я увидела его впервые на третий день после пробуждения. Он пришёл проверить меня — видимо, получил доклад от служанок, что «леди Лиана оправилась от лихорадки» (так вот почему я была в постели — оригинальная Лиана болела). Он вошёл в мою комнату без стука — тяжёлые шаги, запах кожи и табака, скрип половиц под весом мужчины, привыкшего носить доспехи.

Я сидела на кровати с книжкой (детская сказка с картинками — нужно было поддерживать образ шестилетки). Подняла глаза. Увидела его.

И мгновенно поняла, почему Дэмиан такой, какой он есть.

Ренар Валькрейн не был «злым» в привычном понимании. Он не кричал, не бил кулаком по столу, не устраивал истерик. Он был хуже. Он был — холодным. Тотально, абсолютно, бесчеловечно холодным. Он смотрел на меня — на свою шестилетнюю дочь, только что оправившуюся от болезни, — как на... предмет. Инвентарь. Графу в бухгалтерской книге, которую нужно проверить и закрыть.

— Лиана, — сказал он. Не «дочка», не «малышка», не «дорогая». Просто имя. Как номер в реестре.

— Папа, — ответила я, натянув на лицо самую невинную улыбку, какую могла. Внутри меня всё сжалось — не от страха (хотя страх тоже был), а от узнавания. Я видела таких людей. В прежней жизни. Мой собственный отец был из той же породы — не жестокий, нет, просто... отсутствующий. Пустой. Эмоционально мёртвый. Человек, который смотрит на тебя и видит не ребёнка, а обязательство.

— Ты здорова? — спросил он. Формально. Как врач спрашивает пациента перед выпиской: не потому что ему важен ответ, а потому что протокол требует.

— Да, папа. Мне уже лучше.

— Хорошо.

Пауза. Он стоял в дверях — не входя глубже, не приближаясь. Как будто между нами была невидимая линия, которую он не собирался пересекать.

— Дэмиан был у тебя? — спросил он.

— Да, папа. Он приходил каждый день. Приносил мне чай и...

— Он должен быть на тренировках, — перебил герцог. Голос — ровный, но с лезвием. — У него расписание. Занятия с наставником по фехтованию, верховая езда, основы стратегии. Он пропустил три дня из-за тебя.

«Из-за тебя». Не «ради тебя». «Из-за тебя». Как будто моя болезнь — это моя вина. Как будто забота Дэмиана о больной сестре — это нарушение дисциплины, а не проявление человечности.

— Прости, папа, — сказала я, опустив глаза. Внутри меня аналитик-страховщик холодно записал: «Субъект A (отец) воспринимает эмоциональные привязанности как слабость и помеху. Субъект B (Дэмиан) наказывается за проявление заботы. Вывод: каждый акт доброты Дэмиана по отношению ко мне будет караться. Следовательно, Дэмиан со временем научится либо скрывать свои чувства, либо подавлять их. В оригинальной новелле он выбрал второе — и стал чудовищем».

Герцог смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом кивнул — коротко, сухо, как будто поставил галочку в списке дел.

— Не отвлекай его больше, — сказал он и вышел.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Как крышка гроба.

Я сидела на кровати и дышала. Просто дышала. Медленно. Глубоко. Считая вдохи и выдохи, как меня учили на тех бесплатных курсах по управлению стрессом, которые «Гранит-Полис» организовывал для сотрудников раз в квартал (единственная польза от той работы).

«Ладно, — подумала я. — Ладно. Теперь я знаю врага в лицо. И враг — не демон, не дракон, не злой колдун. Враг — родной отец. Самый обычный, банальный, токсичный родитель, который калечит своих детей не потому что ненавидит их, а потому что не умеет любить. Который считает, что „воспитание" — это синоним слова „подчинение". Который создаёт монстров из мальчиков, потому что сам когда-то был мальчиком, из которого создали монстра».

Замкнутый круг. Поколение за поколением. Валькрейны растят Валькрейнов — холодных, жестоких, неспособных к нормальным человеческим эмоциям.

И я должна этот круг разорвать.

Шестилетняя девочка с мозгом офисного аналитика. Против системы, которой сотни лет.

Без давления.

На следующий день я начала свою операцию.

Я назвала её «Проект Подсолнух». (Да, я давала своим планам кодовые названия. Одинокие люди в прежней жизни делают странные вещи — некоторые разговаривают с кошками, некоторые коллекционируют марки, а я называла жизненные стратегии, как будто была резидентом ЦРУ. Не судите.)

«Проект Подсолнух» — потому что подсолнух поворачивается к солнцу. Моя задача — стать для Дэмиана солнцем. Единственным источником тепла, света, одобрения. Привязать его к себе так крепко, что он не сможет функционировать без моей похвалы. Звучит жестоко? Может быть. Манипулятивно? Безусловно. Но альтернатива — позволить отцу превратить его в машину для убийств, а потом умереть от яда и наблюдать (теоретически, из загробного мира), как мой брат вырезает целые семьи, потому что ему больше не для кого быть человеком.

Между манипуляцией и геноцидом я выбираю манипуляцию. Спасибо, следующий вопрос.

Этап первый: стать незаменимой.

Я начала с мелочей. Каждое утро — не важно, что происходило, — я встречала Дэмиана улыбкой. Когда он возвращался с тренировок (побитый, уставший, с синяками, которые наставник по фехтованию оставлял «для закалки»), я ждала его в коридоре.

— Братик! — я бежала к нему, распахнув руки. — Ты вернулся! Я так скучала!

Первые три раза он замирал, не зная, как реагировать. На четвёртый — его губы дрогнули. На пятый — он чуть наклонился, чтобы мне было удобнее обнять его. На шестой — он сам протянул руку и неловко погладил меня по голове.

Прогресс.

Каждый вечер я пробиралась в его комнату (вернее, он приходил в мою — его комната была спартанской, холодной, без единого уютного предмета, как камера в тюрьме класса «люкс»). Я читала ему вслух — сказки из детской библиотеки поместья. Не потому что он не умел читать (он умел — его учили с четырёх лет), а потому что чтение вслух — это интимность. Это голос, который звучит для тебя. Только для тебя.

Я выбирала сказки осторожно. Не про рыцарей и подвиги (этого в его жизни хватало — отец вдалбливал ему культ силы круглые сутки). Я читала ему про животных. Про лисёнка, который потерялся в лесу и нашёл друзей. Про медведя, который был таким большим и страшным, что все звери его боялись, — но на самом деле он просто хотел, чтобы кто-нибудь пригласил его на чай.

Дэмиан слушал молча. Лёжа на моей кровати, завернувшись в одеяло, которое я на него набрасывала. Его красные глаза следили за мной в полутьме — внимательные, неотрывные. Когда я заканчивала историю, он всегда спрашивал:

— А что было дальше?

— Они жили долго и счастливо, — отвечала я.

— Это правда бывает? — спрашивал он. Без иронии. Без скепсиса. С искренним, детским, отчаянным желанием узнать: бывает ли так, что история заканчивается хорошо?

— Бывает, — говорила я. — Обязательно бывает.

(Я врала. Я не знала, бывает ли. В моей прежней жизни точно не было. В его будущей жизни — по канону — тоже нет. Но ложь во спасение — это всё ещё ложь? Или это уже надежда?)

Прошла неделя. Я обнаружила расписание Дэмиана — и пришла в тихий ужас.

Подъём в пять утра. Бег по территории поместья — пять кругов, каждый длиной около километра. В дождь, в снег, в жару — неважно. Затем фехтование — два часа с наставником, бывшим имперским гвардейцем, чьё лицо представляло собой коллекцию шрамов и кривых зубов. Затем верховая езда. Затем стратегия и тактика. Затем история рода Валькрейн. Затем этикет (ирония: мальчика, которого учат убивать с восьми лет, одновременно учат правильно держать вилку). Обед — ровно тридцать минут. Затем — каллиграфия, математика, основы имперского права. Ужин. И финальный пункт расписания, написанный рукой отца тремя словами, подчёркнутыми дважды: «Тренировка воли».

Я не знала, что такое «тренировка воли». Но по тому, как служанки бледнели, когда речь заходила о ней, и как Дэмиан — мой маленький, пустоглазый, странный брат — каменел при этих словах, я подозревала, что «тренировка воли» — это эвфемизм для чего-то, за что в моём прежнем мире лишали родительских прав.

Мои подозрения подтвердились на девятый день.

Был вечер. Зимний. Темнело рано — к пяти часам поместье погружалось в чернильную тьму, разбавленную только светом факелов и магических кристаллов. Я сидела в библиотеке на втором этаже (мой новый любимый пост наблюдения — из окна было видно внутренний двор и восточное крыло, где располагались кабинет отца и тренировочный зал).

Дверь библиотеки была приоткрыта. Я слышала шаги — тяжёлые, мерные шаги отца — и другие, лёгкие, едва слышные, — Дэмиана. Они шли по коридору в сторону восточного крыла.

Я выглянула.

Ренар Валькрейн шёл впереди. Его спина — прямая, как древко копья. Плечи — развёрнуты. Он не оборачивался.

За ним — Дэмиан. Восьмилетний мальчик в чёрном тренировочном костюме, с мокрыми от пота волосами (после дневных тренировок), шёл за отцом, как маленький солдат за генералом. Его лицо — каменное. Глаза — пустые. Руки — сжаты в кулаки.

Они завернули за угол. Я подождала десять секунд и пошла следом.

Тайный проход за гобеленом с оленьей охотой (третий из обнаруженных мной) вёл к балкону второго яруса тренировочного зала. Я пробралась туда бесшумно — мои маленькие босые ноги не производили ни звука на каменном полу, — легла на живот и заглянула через перила.

Тренировочный зал был огромным — высокие потолки, каменные стены, стойки с оружием вдоль стен. В центре — расчищенное пространство, покрытое песком. По периметру горели магические светильники, отбрасывая резкие белые тени.

Ренар стоял в центре. Без оружия. Без доспехов. Просто — стоял. Его руки были заложены за спину.

Дэмиан стоял напротив него. В пяти шагах.

— Сегодняшнее задание, — сказал Ренар. Его голос — ровный, бесцветный, как белый шум. — Собака.

Боковая дверь открылась. Двое слуг втащили клетку. В клетке — собака. Охотничий пёс. Молодой, не старше года. Он скулил, прижимая уши, и бил хвостом о прутья — не от радости, а от нервов.

— Это животное сломало ногу на вчерашней охоте, — сказал Ренар. — Оно бесполезно. Калечные звери — обуза. Они потребляют ресурсы и не приносят пользы. Настоящий глава рода Валькрейн знает, что делать с бесполезными вещами. Добей его.

Он протянул Дэмиану нож. Короткий, с деревянной рукоятью. Простой. Функциональный.

Дэмиан взял нож. Его рука не дрожала. Его лицо не выражало ничего. Он подошёл к клетке. Слуги открыли дверцу и вытащили собаку, прижав её к полу.

Пёс заскулил. Громче. Жалобнее. Он лизнул руку одного из слуг — инстинктивно, по-собачьи, потому что собаки верят, что если лизнуть руку человека, он не причинит зла.

Дэмиан встал над псом. Поднял нож.

Замер.

Три секунды.

Пять.

Десять.

Нож не опускался.

— Дэмиан, — голос Ренара. Холоднее, чем раньше. С нажимом. — Я жду.

Дэмиан стоял. Нож в руке. Пёс скулил под ним, дёргая сломанной лапой. Глаза мальчика — красные, пустые, — были направлены на собаку, но смотрели куда-то сквозь неё. Как будто он пытался найти внутри себя кнопку, которая позволит ему сделать это, и не мог.

— Жалость — это слабость, — сказал Ренар. Его голос стал тише, что было хуже, чем крик. Крик — это эмоция. Тихий голос Ренара — это приговор. — Слабость — это позор. Позор — это смерть. Валькрейны не бывают слабыми. Если ты не можешь убить хромую собаку, как ты убьёшь врага? Как ты защитишь семью? Как ты защитишь…

Он помедлил. Намеренно. Рассчитанно.

— …свою сестру?

Я видела, как Дэмиан вздрогнул. Едва заметно — дрожь прошла по его плечам, как рябь по воде. Отец нашёл кнопку. Нажал на неё.

Нож опустился.

Пёс дёрнулся. Один раз. Коротко. И затих.

Дэмиан выпрямился. Его руки были в крови — тёмной, густой, пахнущей железом. Нож выпал из пальцев, звякнув о каменный пол. Лицо мальчика не изменилось. Ни одна мышца не дрогнула. Но я — я, лежащая на балконе, прижимающая ладонь ко рту, чтобы не закричать, — видела его глаза.

И в этих глазах — на одну секунду, на один краткий, обжигающий миг — я увидела не пустоту.

Я увидела боль.

Чистую, оглушительную, детскую боль. Такую, от которой хочется кричать, но ты не можешь, потому что тебе сказали, что кричать — это слабость. Такую, которая не находит выхода и начинает есть тебя изнутри, как кислота. Такую, которая — если её не остановить — со временем выжжет из тебя всё человеческое и оставит только пепел.

— Хорошо, — сказал Ренар. Ни похвалы, ни одобрения, ни даже удовлетворения. Просто констатация. «Задание выполнено. Следующий пункт». — Вымой руки. Завтра — два пса. Привыкай.

Он развернулся и вышел.

Слуги убрали тело собаки. Молча. С привычной деловитостью людей, которые видели это сотни раз.

Дэмиан остался один в тренировочном зале. Стоял над пятном крови на песке. Его руки висели вдоль тела — грязные, тёмные, маленькие.

Он не плакал.

Я плакала.

Тихо, беззвучно, кусая собственный кулак до боли. Слёзы текли по моим щекам и капали на каменный пол балкона — маленькие, горячие, бесполезные.

Потому что я всё поняла.

Вот так это делается. Вот так создают чудовищ. Не одним ударом — медленно, методично, систематически. День за днём. Задание за заданием. Сначала — крыса. Потом — собака. Потом — две собаки. Потом — конь. Потом — человек. Каждый раз порог сдвигается чуть дальше. Каждый раз боль становится чуть тише. Пока однажды она не замолкает совсем — и на её месте остаётся пустота. Та самая пустота в красных глазах, которую я увидела в первый день.

Дэмиан не родился монстром.

Его делают монстром. Прямо сейчас. Каждый день. Каждую «тренировку воли».

И если я не вмешаюсь, через шесть лет его превратят в то существо, что описано в новелле: герцога Валькрейна, который вырезает деревни, не моргнув, и улыбается, когда кровь брызгает ему на камзол.

Я лежала на балконе, прижавшись щекой к холодному камню, и смотрела, как мой восьмилетний брат стоит над пятном крови в пустом зале. Один. С грязными руками. С мёртвыми глазами.

И я приняла решение.

Не абстрактное, не «когда-нибудь потом», не «нужно подумать». Решение — конкретное, чёткое, со сроками и планом действий.

Герцог Ренар Валькрейн должен исчезнуть из жизни Дэмиана. Навсегда.

В оригинальной новелле он погиб на охоте, когда Дэмиану было четырнадцать. Случайность — дикий вепрь, лошадь понесла, несчастный случай.

Четырнадцать — это через шесть лет. Шесть лет «тренировок воли». Шесть лет ежедневного систематического уничтожения человечности. За шесть лет из Дэмиана выбьют всё — каждую каплю тепла, каждый проблеск боли, каждый росток, который я так отчаянно пытаюсь вырастить.

Шесть лет — это слишком долго.

Нужно ускорить.

Я составила план той же ночью. Лёжа в кровати, с котёнком (тем самым, которого Дэмиан принёс мне в первую неделю — я назвала его Тень, потому что он был чёрный и бесшумный, как его спаситель) на животе, я расчертила в голове схему, достойную моих лучших страховых отчётов.

Убить отца сама я не могла. Мне шесть лет. У меня нет ни силы, ни оружия, ни доступа к ядам (оранжерея с ядовитыми растениями охранялась). И даже если бы у меня всё это было — я не убийца. В прежней жизни я не могла раздавить паука и вызывала соседку, чтобы та вынесла его на балкон. Лично лишить кого-то жизни — даже такого человека, как Ренар Валькрейн, — было за пределами моих возможностей.