Сердце монстра в моих руках

Но мне не нужно было убивать его самой.

У меня был Дэмиан.

Нет — стоп. Остановись, Лиана. Подумай. Ты хочешь использовать восьмилетнего ребёнка как орудие убийства собственного отца? Ты серьёзно? Это не делает тебя лучше Ренара. Это делает тебя точно такой же — манипулятором, который калечит детей ради своих целей.

Я закрыла глаза. Тень мурлыкал на моём животе, вибрируя, как маленький меховой моторчик. Я гладила его и думала.

Думала долго.

И пришла к выводу, который мне не нравился, но который был единственно верным.

Я не буду приказывать Дэмиану убить отца. Я не буду даже просить. Я не произнесу ни одного слова, которое можно истолковать как подстрекательство.

Но я создам условия, при которых это произойдёт.

Не сейчас. Не завтра. Постепенно. Шаг за шагом. Так, чтобы когда момент наступит, Дэмиан принял решение сам — и это решение было бы актом освобождения, а не очередной «тренировкой воли».

Разница тонкая? Да. Лицемерная? Может быть. Но я готова нести этот груз. Потому что альтернатива — наблюдать, как из моего брата вынимают душу, по кусочку, каждый вечер, на протяжении шести лет.

Этого я не допущу.

Этап первый «Проекта Подсолнух»: усилить привязанность.

Я удвоила усилия. Каждый вечер после «тренировок воли» — я ждала Дэмиана в его комнате. (Да, я перенесла операцию на его территорию. Он каждый раз удивлялся, обнаруживая меня на своей кровати с книжкой и котёнком, — но ни разу не попросил уйти.)

Я перевязывала ему раны. После фехтования его руки были в ссадинах и синяках, иногда — с порезами, которые наставник оставлял «для мотивации». Служанки боялись приближаться к Дэмиану (после того как он молча уставился на одну из них своими красными глазами в течение двух минут, она упала в обморок и уволилась на следующий день). Поэтому его раны обычно не обрабатывались — он просто ходил с ними, пока те не заживали сами.

Я попросила горничную принести мне набор для перевязки — бинты, мазь с целебными травами, чистую воду. Горничная посмотрела на меня с удивлением: «Леди Лиана, вам всего шесть…» Я посмотрела на неё взглядом, который, видимо, выглядел достаточно убедительно для шестилетки (или достаточно пугающе — красные глаза Валькрейнов, как выяснилось, работали в обе стороны), и она принесла всё без дальнейших вопросов.

В первый вечер, когда я размотала бинт и потянулась к его руке, Дэмиан отдёрнулся.

— Не надо, — сказал он. — Это… ерунда.

— Это не ерунда, — сказала я твёрдо. — Ты поранился. Раны нужно обрабатывать, иначе будет инфекция.

— Что такое «инфекция»? — спросил он, нахмурившись.

Ой. Правильно. Мне шесть. Шестилетние дети в средневековом мире не знают слова «инфекция». Я должна быть осторожнее.

— Это когда рана становится красной, горячей и болит ещё сильнее, — быстро поправилась я. — Мне нянечка рассказывала.

(Никакая нянечка мне ничего не рассказывала. У меня даже нянечки не было — Ренар Валькрейн считал, что дети Валькрейнов не нуждаются в нежности обслуги. Но Дэмиан не проверял мои источники.)

Он позволил мне взять его руку. Я обработала ссадины мазью — осторожно, стараясь не причинить боли. Мои маленькие пальцы были неуклюжими, бинт ложился криво, мазь попала мне на нос, — но я старалась.

Дэмиан смотрел на свою забинтованную руку. Потом — на меня. Потом — снова на руку.

— Зачем ты это делаешь? — спросил он тихо.

— Потому что ты — мой братик, — сказала я, как будто это был самый очевидный ответ во вселенной. — И я не хочу, чтобы тебе было больно.

Он моргнул. Опустил голову. Его чёрные волосы упали на лицо, скрывая глаза.

— Больно — это нормально, — пробормотал он. — Папа говорит, что боль делает сильнее.

Моё сердце сжалось так, что я на секунду испугалась — не стану ли первой шестилеткой в истории, умершей от сердечного приступа.

— Папа... не всегда прав, — сказала я. Осторожно. Очень осторожно. Как сапёр, разминирующий бомбу.

Дэмиан поднял голову. В его глазах — то самое, хрупкое, живое — шевельнулось.

— Не всегда? — повторил он, как будто эта мысль никогда не приходила ему в голову. Как будто идея о том, что отец может ошибаться, была столь же невероятна, как идея о том, что луна может быть квадратной.

— Не всегда, — подтвердила я. — Иногда сильным быть — это не терпеть боль. Иногда сильным быть — это… заботиться о ком-то. Защищать. Делать так, чтобы другим не было больно.

Я не была уверена, что он понял. Ему восемь. Его мир — это поместье, отец, тренировки и пустота. Концепция «силы через заботу» была для него, как квантовая физика для первоклассника.

Но он запомнил.

Я знала, что запомнил, — потому что на следующий день он принёс мне не мёртвую крысу.

Он принёс мне живого котёнка.

Второго.

Рыжего.

Прижимал его к груди двумя руками — неуклюже, слишком крепко, так что котёнок пищал и извивался, — и сказал:

— Я нашёл его на конюшне. Конюх хотел утопить — говорил, что от рыжих котов одни проблемы. Я... — Он запнулся. — Я подумал, что ты расстроишься, если его утопят. Поэтому я его забрал.

Он протянул мне котёнка. Рыжий комок шерсти моргал зелёными глазами и яростно мяукал.

— А конюх? — осторожно спросила я.

— Конюх не будет больше топить котят, — ответил Дэмиан.

Его голос был абсолютно ровным. Я решила не спрашивать подробности.

— Спасибо, братик! — я прижала котёнка к себе, и он немедленно вцепился когтями в мою ночную рубашку. — Он прекрасный! Я назову его… Рассвет.

— Рассвет? — Дэмиан чуть наклонил голову.

— Потому что он рыжий. Как утреннее солнце.

Дэмиан посмотрел на котёнка. Потом на Тень — чёрного кота, который сидел на подушке и смотрел на новичка с выражением глубокого презрения. Потом снова на рыжего.

— А Тень — потому что он чёрный? — спросил он.

— Точно!

— ...Странные имена.

— Зато красивые!

Он помолчал. Потом — еле заметно, на краю восприятия, как первый луч рассвета (каламбур не намеренный) — уголок его губ дрогнул.

Не улыбка. Тень улыбки. Призрак улыбки. Отголосок улыбки, которая, возможно, когда-нибудь — через месяцы, годы? — станет настоящей.

Но для меня — для Лианы Валькрейн, бывшего офисного аналитика, нынешней сестры чудовища-в-процессе-создания — этот отголосок стоил больше, чем все сокровища поместья Валькрейн.

Этап второй «Проекта Подсолнух»: посеять зерно сомнения.

Убедить Дэмиана, что отец неправ, — лобовой атакой невозможно. Он слишком мал, слишком запуган, слишком привязан к единственному авторитету в своей жизни. Даже если отец — чудовище, он всё равно — отец. И для ребёнка, у которого нет матери, друзей и вообще никого, кроме холодных стен и расписания тренировок, даже жестокий отец — это якорь. Единственная точка опоры в бушующем океане.

Я не могла вырвать этот якорь. Я могла только предложить другой.

Себя.

Я начала задавать вопросы. Не в лоб — аккуратно, между делом, между сказками на ночь и перевязками ран.

— Братик, а что вы сегодня делали на тренировке?

— Стреляли из лука. Наставник сказал, что я должен попасть в десять мишеней из десяти. Я попал в девять.

— Девять из десяти? Это же отлично!

— Папа сказал, что это неприемлемо.

Пауза.

— А ты что думаешь? — спросила я.

Он посмотрел на меня странно. Как будто вопрос был на незнакомом языке.

— Я?

— Ну да. Ты. Девять из десяти — ты сам доволен?

Он молчал. Долго. Так долго, что я уже решила, что он не ответит.

— Я… не знаю, — сказал он наконец. Медленно. Подбирая каждое слово. — Я не думал об этом. Папа говорит, что доволен должен быть только тогда, когда идеально.

— А если «идеально» — это десять из десяти, а ты попал в девять, то ты расстроен?

— Я… да. Наверное.

— Но ведь вчера ты попал в семь. А сегодня — в девять. Это значит, ты стал лучше, правда?

Он задумался. Снова. Его маленькие брови сошлись на переносице. В его голове — я видела это, буквально видела — скрипели шестерёнки, пытаясь совместить две несовместимые идеи: «отец говорит, что девять — это провал» и «сестра говорит, что девять — это прогресс».

— Да, — сказал он наконец. Тихо. Неуверенно. Как человек, который ступает на лёд и не знает, выдержит ли. — Наверное, стал лучше.

— Вот видишь! — я улыбнулась так широко, что у меня заболели щёки. — Я горжусь тобой, братик!

Он замер. «Горжусь» — слово, которое, судя по его реакции, он слышал впервые в жизни. Не «неприемлемо». Не «недостаточно». Не «слабость». «Горжусь».

Его пальцы — те самые, которые вчера вечером сжимали нож над хромой собакой, — потянулись к моей руке. Коснулись. Сжали. Не больно — осторожно, как будто он прикасался к чему-то хрупкому.

— Правда? — спросил он. И в его голосе — в этом тихом, ломком голосе восьмилетнего мальчика — была такая жажда, такое отчаянное, голодное «пожалуйста, скажи, что это правда», что у меня перехватило дыхание.

— Правда, — сказала я.

И это была не ложь. Не манипуляция. Не часть «Проекта Подсолнух».

Я действительно им гордилась.

Потому что этот мальчик — этот маленький, бледный, пустоглазый мальчик, которого бьют, ломают, заставляют убивать животных и называют слабым, — каждый вечер приходит ко мне. Приносит котят, которых спас от утопления. Позволяет мне бинтовать его раны. Слушает сказки. И спрашивает: «Это правда бывает — жить долго и счастливо?»

В нём ещё остался свет.

Маленький. Тусклый. Мерцающий.

Но я — его солнце. Его подсолнух. Его единственный источник тепла.

И я сделаю всё — абсолютно всё, — чтобы этот свет не погас.

Этап третий «Проекта Подсолнух»: подготовка почвы.

Две недели наблюдений дали мне достаточно данных.

Ренар Валькрейн был существом привычки. Каждое полнолуние он уезжал на охоту — в Чёрный лес на северной границе территории. Охота длилась два-три дня. Он брал с собой пятерых егерей и дюжину гончих.

Чёрный лес был опасен — водились дикие вепри, горные кошки и, по слухам, случайно забредавшие из глубинных лесов рогатые волки. Несчастные случаи на охоте — не редкость. Три года назад барон соседних земель погиб, когда его лошадь понесла и сбросила в овраг.

«Несчастный случай на охоте», — записала я в голове. Именно так погиб Ренар в оригинальной новелле. Только — через шесть лет.

Мне нужно было сократить этот срок. Но я не собиралась быть исполнителем. Мне нужно было создать ситуацию, в которой Дэмиан сам примет решение — осознанно, по собственной воле, — и при этом не сломается.

Потому что разница между «убил, потому что приказали» и «убил, потому что выбрал» — это разница между рабом и свободным человеком.

Дэмиан не должен стать убийцей-роботом, каким его делал отец. Он должен стать человеком, способным принимать тяжёлые решения — и нести за них ответственность.

Но для этого ему нужна причина. Настоящая. Личная. Такая, которая заставит его посмотреть на отца не как на непогрешимого бога, а как на угрозу.

И я — не хотела этого. Господи, как же я не хотела этого. Использовать себя как приманку? Как рычаг давления? Подставиться под удар, чтобы Дэмиан увидел, что отец — враг?

Но другого пути я не видела.

Через две недели, когда я окончательно убедилась, что привязанность Дэмиана ко мне достаточно сильна, я перешла к следующему этапу.

Я перестала прятаться от отца.

И начала... привлекать его внимание.

Однажды вечером — через три недели после моего пробуждения — я сидела в библиотеке, когда Ренар вошёл.

Он искал книгу по военной стратегии. Я сидела в кресле, слишком большом для моего тела, свесив ноги, не достающие до пола, и читала — точнее, делала вид, что читаю — трактат по истории рода Валькрейн.

Он заметил меня. Остановился. Его тяжёлый взгляд — два раскалённых рубина — скользнул по мне, как луч прожектора.

— Лиана. Что ты здесь делаешь?

— Читаю, папа, — ответила я, подняв на него глаза с отработанным выражением детского энтузиазма. — Про нашу семью. Тут написано, что прапрадедушка Виктор Валькрейн выиграл битву при Ашенфелде, хотя у него было в три раза меньше солдат! Он использовал ложное отступление, чтобы заманить врага в ловушку. Это правда?

Ренар смотрел на меня. Его лицо — обычно неподвижное, как камень, — чуть изменилось. Еле заметно. Один миллиметр удивления.

— Ты... читаешь военную историю? — спросил он.

— Да! Тут так интересно! Особенно про стратегии. Вот смотри, — я ткнула пальцем в страницу, — тут написано, что прапрадедушка сказал: «Враг ожидает, что ты будешь сильным. Стань умным — и сила не понадобится». Это очень мудро, правда?

Пауза.

Ренар подошёл ближе. Наклонился. Посмотрел на книгу, которую я держала.

— Тебе шесть лет, — сказал он. В его голосе — не одобрение. Не нежность. Но и не привычное равнодушие. Что-то другое. Оценка. Переоценка. Как будто он впервые увидел в инвентарной графе «дочь» что-то, что заслуживало внимания.

— Да, папа, — ответила я. И добавила, рассчитанно: — Я хочу быть полезной нашей семье. Как прапрадедушка Виктор. Только я девочка, мне нельзя воевать, поэтому я буду умной. Ты ведь не против?

Он молчал секунд десять. Потом выпрямился. Кивнул — коротко.

— Читай, — сказал он. И вышел.

Я выдохнула.

Зерно — посажено.

Первое впечатление — создано. Дочь — не бесполезная. Дочь — умная. Дочь — потенциально ценный актив для семьи.

Мне не нужна была его любовь. Мне нужно было его внимание. Потому что внимание Ренара Валькрейна — это как солнечный свет через увеличительное стекло: может согреть, а может сжечь. И когда он направит это внимание на меня с целью «закалить» и «тренировать» — как он делает с Дэмианом, — вот тогда Дэмиан увидит. Увидит, что отец — не защитник. Отец — угроза. Для единственного человека, который имеет для Дэмиана значение.

Для меня.

И тогда он сам решит, что делать.

А пока — я читала.

Изучала историю рода. Законы Империи. Карту территорий. Экономику (примитивную, но функциональную). Магическую систему (сложную и до ужаса интересную).

Выяснилось, что магия в Азгароне — это не взмахи палочкой и заклинания на латыни. Это сложная наука, завязанная на внутреннюю энергию человека — «эфирный резерв». У большинства людей он минимален. У одарённых — значителен. У гениев — колоссален.

У Валькрейнов магического потенциала не было. Вообще. Ноль. Это была их фамильная особенность — в обмен на невероятную физическую выносливость и регенерацию, Валькрейны были полностью лишены магического дара. Они компенсировали это артефактами, наёмными магами и, в основном, грубой силой.

Это объясняло, почему Дэмиан в новелле полагался на армию и шпионов, а не на магию. И почему Серафина — с её архимагическим потенциалом — была для него такой непреодолимой угрозой.

А я?

Я подняла руку. Маленькую, бледную, с розовыми пальцами. Попыталась почувствовать что-нибудь — тепло, покалывание, поток энергии. Что-нибудь.

Ничего.

Пусто. Как батарейка без заряда.

Ну что ж. Без магии, значит без магии. Прапрадедушка Виктор обходился умом — и я обойдусь.

Я захлопнула книгу, погладила Тень (который спал на соседнем кресле, свернувшись в чёрный клубок) и пошла к Дэмиану. Он должен был вернуться с вечерней тренировки через пятнадцать минут.

У меня были бинты, мазь и новая сказка — про маленького волка, который не хотел быть злым.

Мне кажется, ему понравится.

Он вернулся на двадцать минут позже обычного.

Я ждала в его комнате, сидя на полу у камина, с обоими котами и книжкой. Тень дремал у моей левой ноги. Рассвет — рыжий хулиган — яростно сражался с кисточкой, которую я привязала к верёвке.

Когда дверь открылась, я подняла голову — и слова приветствия застряли у меня в горле.

Дэмиан стоял на пороге. Его тренировочный костюм — чёрный, плотный, с усиленными вставками на плечах и локтях — был порван. На правой скуле — свежая ссадина, уже начинающая наливаться фиолетовым. Нижняя губа — разбита, с засохшей полоской крови в уголке рта.

Но не это заставило меня замереть.

Его руки.

Его маленькие, бледные руки — те самые, которые я бинтовала каждый вечер, — были красными. Не от ссадин. Красными от чужой крови — до локтей, как перчатки. Кровь была тёмной, густой, уже подсыхающей на коже коричневатыми разводами.

Дэмиан стоял в дверях и смотрел на меня. Его красные глаза — в темноте комнаты они казались почти чёрными — были неподвижными.

— Братик? — я встала. Медленно. — Что случилось?

Он вошёл. Закрыл дверь. Прислонился к ней спиной — маленький мальчик с окровавленными руками, стоящий у двери своей спальни, как часовой у ворот.

— Тренировка, — сказал он. Голос — ровный. Пустой. — Папа сказал... сегодня — без ножа.

Без ножа.

Я поняла. Мгновенно. И желудок перевернулся.

«Тренировка воли». Следующий уровень. Не нож — руки. Убить животное голыми руками. Почувствовать, как жизнь уходит из тела под твоими пальцами. Без дистанции, без оружия, без буфера между тобой и смертью.

Ему восемь лет.

Ему. Восемь. Лет.

Я подошла к нему. Мои ноги двигались сами — мозг ещё обрабатывал информацию, а тело уже действовало. Я взяла его за руку — грязную, липкую, пахнущую медью и смертью — и повела к тазу с водой, который стоял на столике у кровати.

Он не сопротивлялся. Не говорил. Просто шёл за мной, как заводная кукла.

Я мыла его руки. Тёплая вода окрашивалась красным — сначала ярко, потом всё бледнее, как акварель, разведённая в стакане. Я тёрла его пальцы, его ладони, его запястья — мягко, осторожно, стараясь не задеть ссадины.

Дэмиан смотрел на воду. На красные разводы, расплывающиеся в тазу.

— Это была собака, — сказал он вдруг. Тихо. Без эмоций. — Та, с конюшни. Рыжая. Которая всегда виляла хвостом, когда я проходил мимо.

Моя рука остановилась.

— Папа сказал... что я привязался. Что привязанность — слабость. Что Валькрейн должен уметь уничтожить то, к чему привязан, иначе враг использует это против него.

Я молчала. Потому что если бы я открыла рот, я бы закричала. Или заплакала. Или и то, и другое одновременно.

— Она виляла хвостом, — повторил Дэмиан. — Даже когда я... — Он не закончил. Его пальцы в моих ладонях дрогнули. — Даже в самом конце.

Тишина.

Вода в тазу была розовой. Рассвет — рыжий котёнок — подошёл и потёрся о ногу Дэмиана, мяукая. Дэмиан посмотрел на него. Долго. С выражением, которое я не могла прочитать.

— Сестрёнка, — сказал он. — Папа говорит, что если я не избавлюсь от привязанностей, враги используют их, чтобы уничтожить меня. И... и тебя.

Он поднял на меня глаза. И в них — за пустотой, за стеной, за всеми слоями защиты, которые восемь лет жизни с Ренаром Валькрейном навалили на его душу, — я увидела вопрос.

Не произнесённый. Но оглушительно громкий.

«А что, если папа когда-нибудь решит, что я привязан к тебе?»

«Что, если он решит, что ты — моя слабость?»

«Что тогда?»

Мне стало так холодно, что я перестала чувствовать пальцы.

Потому что я знала ответ. Я прочитала его в одной строке новеллы, написанной автором, для которого смерть шестилетней девочки была всего лишь сюжетным приёмом.

«Его младшая сестра погибла...»

А что, если она погибла не случайно? Не от яда на светском приёме? Что, если «несчастный случай» был — последней тренировкой воли?

Что, если Ренар Валькрейн убил собственную дочь, чтобы сломать собственного сына?

Я не знала. В новелле не было деталей. Но одна мысль — одна ледяная, чудовищная мысль — впилась в мой мозг, как рыболовный крючок: это возможно. С таким человеком, как Ренар, — это абсолютно возможно.

Я опустилась на колени перед Дэмианом. Взяла его мокрые, чистые, дрожащие руки. Прижала к своим щекам — тёплым, мокрым от слёз, которые я больше не могла сдерживать.

— Послушай меня, — сказала я. Мой голос — дрожащий, детский, ненадёжный — вибрировал от усилия. — Послушай. Ты не должен ничего уничтожать. Слышишь? Ты не должен. Ни собак, ни котят, ни... ни меня. Ты можешь быть сильным и при этом любить. Ты можешь быть Валькрейном и при этом быть... хорошим. Папа ошибается. Он ошибается, братик. Привязанность — это не слабость. Привязанность — это... это единственное, что делает нас живыми.

Дэмиан смотрел на меня. Не моргая. Не дыша. Маленький мальчик с красными глазами и чистыми руками, стоящий на пороге между человеком и чудовищем.

Я не знала, услышал ли он меня.

Не знала, понял ли.

Но я знала одно: времени больше нет.

Ренар Валькрейн не будет ждать шесть лет. Он уже ломает Дэмиана. Каждый день. Каждую ночь. И рано или поздно — может быть, завтра, может быть, через месяц — он посмотрит на меня и увидит не дочь, а инструмент. Последнюю привязанность, которую нужно уничтожить, чтобы завершить «воспитание» идеального Валькрейна.

И тогда меня убьют.

Не яд на светском приёме. Не несчастный случай. Просто — следующее задание для Дэмиана. «Тренировка воли. Финальный уровень. Объект — твоя сестра».

Мне стало так страшно, что мир вокруг поплыл.

Но страх — хороший мотиватор.

Лучший, чем надежда.

Той ночью, когда Дэмиан уснул рядом со мной (он засыпал в моей комнате каждую ночь теперь — я была единственным местом, где его дрожь прекращалась), я лежала в темноте и пересматривала план.

«Проект Подсолнух» нуждался в ускорении. Радикальном.

Мне нужно было создать ситуацию, в которой Дэмиан увидит отца не просто как «строгого наставника», а как прямую угрозу мне. Его сестре. Его единственному свету.

И для этого мне нужно было...

...подставиться.

Намеренно. Осознанно. Контролируемо.

Показать Ренару, что я слишком умна, слишком влиятельна, слишком важна для Дэмиана. Спровоцировать его на действие — крик, удар, угрозу, — которое Дэмиан увидит. И после которого Дэмиан поймёт: отец — враг.

Это было рискованно. Чудовищно рискованно. Мне шесть лет. Ренар мог убить меня одним ударом — и не потому что хотел, а потому что не рассчитал силу. Или потому что ему было всё равно.

Но альтернатива — ждать шесть лет, пока Дэмиана не превратят в машину, а меня не уберут как «последнюю слабость» — была хуже.

Я посмотрела на спящего Дэмиана. Его лицо — спокойное, мягкое, детское. Во сне он выглядел таким... обычным. Таким нормальным. Просто мальчик. Просто ребёнок.

«Я вытащу тебя, — подумала я. — Даже если для этого мне придётся стать приманкой в ловушке, которую я сама построила».

«Я обещаю».

Рассвет — рыжий котёнок — запрыгнул на кровать и улёгся мне на грудь, урча. Тень свернулся у моих ног. Дэмиан тихо дышал рядом, и его холодная рука — даже во сне — держала краешек моего одеяла.

Три существа. Два кота и один будущий монстр. Моя семья.

Странная. Сломанная. Опасная.

Но — моя.

Я закрыла глаза.

Завтра начинается следующий этап.

Завтра я начну провоцировать самого опасного человека в поместье.

Завтра я буду танцевать на лезвии ножа, балансируя между жизнью и смертью, между защитой и жертвой, между любовью и манипуляцией.

Но это — завтра.

А сейчас — мне шесть лет, у меня два кота, тёплая кровать и брат, который спит рядом, потому что рядом со мной ему не снятся кошмары.

Глава 3. «Первая кровь»

Мне потребовался месяц.

Тридцать один день расчётов, наблюдений, бессонных ночей и маленьких, точечных, ювелирно выверенных провокаций — прежде чем все фигуры на доске встали туда, куда нужно.

Я не торопилась. Торопливость — враг стратегии. Это я усвоила ещё в «Гранит-Полис», когда мой начальник, Аркадий Семёнович, мужчина с потным лбом и привычкой жевать колпачки от ручек, однажды изрёк единственную мудрую вещь в своей жизни: «Маргарита» (он так и не выучил моё настоящее имя), «торопливый страховщик — мёртвый страховщик». Он имел в виду, что нельзя подписывать полис, не перечитав мелкий шрифт. Я применяла этот принцип к планированию убийства собственного отца.