Золушка 2.0: Лишний принц в хрустальной карете

Я проводила его взглядом, чувствуя, как внутри меня борются тридцатипятилетняя Марина, которая знала, что влюбляться во время войны — худшая из бизнес-стратегий, и девятнадцатилетняя Изабелла, чье тело реагировало на этого мужчину так, словно он был единственным источником тепла в ледяном мире.

Вечер принес новые проблемы.

Когда я вернулась в замок, промокшая до нитки, с грязью под ногтями и мозолями на обеих ладонях, Седрик ждал меня у камина в большом зале. Он выглядел безупречно, как всегда: золотые кудри уложены, голубой камзол без единого пятнышка, в руке — кубок с горячим вином, от которого шел пряный аромат корицы и гвоздики.

— Белла, — он протянул мне второй кубок. — Вы промокли. Выпейте. Это согреет.

Я приняла кубок, но не стала пить. Вместо этого я поднесла его к носу и вдохнула. Вино, корица, мед... и едва уловимая горчинка, которую я не смогла опознать. Возможно, просто плохое вино. А возможно...

Я вспомнила Элеонору и ее письмо с черным воском. Вспомнила ночные шаги Седрика у моей двери. Вспомнила его слова: «Ваш удел — вдохновлять нас своей красотой».

— Спасибо, Седрик, — я поставила кубок на каминную полку, не пригубив. — Но я предпочитаю кипяченую воду. Она безопаснее.

— Безопаснее? — его улыбка дрогнула. — Вы что же, боитесь, что я вас отравлю?

— Я боюсь, что все в этом замке имеют свои планы на мое будущее, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — И ни один из этих планов не включает мое согласие.

Седрик отставил свой кубок. Он подошел ко мне и взял за руку — не за пальцы, как полагалось по этикету, а за запястье. Крепко. Его хватка была мягкой, но я чувствовала под бархатной перчаткой стальные пальцы, привыкшие к поводьям боевого коня.

— Белла, — его голос стал тихим, интимным, и от него повеяло опасностью, как от тлеющего фитиля. — Я пытаюсь вас спасти. Каждый день, каждую минуту, пока вы играете в солдатиков и копаете ямы в грязи. Монфор идет сюда с четырьмя сотнями головорезов. У вас нет шансов. Единственное, что стоит между вами и смертью, — это я. Моя семья. Мои связи. Не наемник, который не может предложить вам даже крышу над головой.

Его пальцы на моем запястье сжались чуть сильнее. Не больно, но ощутимо. Напоминание о власти.

— Вы любите контроль, Седрик, — произнесла я, не отводя взгляда. — Но я — не лошадь, которую можно взять под уздцы. И я не подпишу ни одной бумаги, пока не буду уверена, что мой замок стоит, а мои люди живы.

Я аккуратно высвободила запястье и отступила на шаг.

— Спокойной ночи, Ваше Высочество. Мне нужно выспаться. Завтра — тяжелый день.

Я ушла, чувствуя его взгляд на своей спине. Тяжелый, раскаленный, полный той смеси желания и злости, которую я помнила по своему первому браку. Игорь тоже так смотрел, когда я впервые отказалась выполнить его требование. А потом начал бить.

Марина внутри меня сжалась. Изабелла — распрямилась. Мы были одной и той же женщиной, и мы больше никому не позволим нас ломать.

В десять вечера, когда замок затих, я тихо вышла во двор. Джулиан уже ждал у колодца. В его руке был короткий тренировочный кинжал, а на губах — едва заметная улыбка.

— Готовы, леди?

— Готова, капитан, — я перехватила свой клинок, как он учил. — Покажите мне, как выжить.

И он показал.

Два часа под холодными звездами мы двигались по мокрым камням двора. Он нападал — я уклонялась. Он захватывал — я вырывалась. Каждое его прикосновение было одновременно уроком и пыткой, потому что его руки на моем теле вызывали не страх, а жгучее, болезненное желание, чтобы они остались там навсегда.

— Хорошо, — наконец сказал он, когда я впервые сумела поднырнуть под его руку и приставить тупой край тренировочного клинка к его горлу. — Очень хорошо.

— Спасибо, учитель, — я тяжело дышала, мои волосы прилипли к мокрому лбу, а ноги подкашивались от усталости. — Завтра — повторим?

— Завтра, — кивнул он. — И послезавтра. И каждый день, пока вы не сможете сделать это в полной темноте, с завязанными глазами, на скользком полу.

— Звучит как описание моей бывшей работы, — пробормотала я.

— Что?

— Ничего, Джулиан. Спокойной ночи.

Я развернулась и пошла к башне. На третьем шаге он окликнул:

— Леди.

Я обернулась. Он стоял в лунном свете, мокрый, взъерошенный, с кинжалом в руке, и выглядел как человек, который хочет сказать что-то важное, но не находит слов.

— Не пейте вино, которое предлагает принц, — произнес он наконец. — Мой мальчишка нашел у гонца Элеоноры второе письмо. Оно адресовано не Монфору.

— А кому? — мое сердце замерло.

— Аптекарю в городке за рекой. В письме — просьба прислать «лунную настойку». Я не знаю, что это такое, но старые солдаты говорят, что от нее человек засыпает и не просыпается. Выглядит как естественная смерть.

Я медленно вдохнула влажный ночной воздух, чувствуя, как он обжигает легкие.

— Элеонора хочет убить моего отца?

— Или вас, леди, — голос Джулиана стал жестким, как сталь его клинка. — Или вас.

Ночь вокруг нас сгустилась, превратившись из декорации в ловушку. Где-то в лесу завыл волк, и этот звук был самым честным из всех, что я слышала за весь день. Хищник не притворялся другом. Он просто предупреждал: я голоден, и я иду.

Глава 5. Яд в бархатных перчатках и мыло из пепла

Ночь после разговора с Джулианом я не спала. Лежала на жесткой перине, уставившись в темный потолок, и считала. Не овец, как полагается нормальным людям, а варианты. В прошлой жизни я так готовилась к налоговым проверкам: расписывала в голове все возможные сценарии, просчитывала риски и выстраивала контраргументы. Только раньше на кону стояли штрафы и увольнение, а теперь — моя жизнь и жизнь отца.

Итак, Элеонора. Леди в изумрудном бархате, от которой пахнет лилиями и предательством. Она написала два письма: одно — Монфору, с предложением сдать замок, второе — аптекарю за рекой, с просьбой прислать яд, замаскированный под снотворное. Вопрос: действует ли она одна или в связке с Седриком?

Я перевернулась на бок, скрипнув соломой в матрасе. За стеной шуршала мышь, и этот звук в тишине средневековой ночи казался оглушительным.

Седрик. Его поведение вчера у камина не оставляло сомнений: он хотел увезти меня, а замок бросить. Но если Элеонора договаривается с Монфором, зачем ей Седрик? Если принц увезет меня, она потеряет рычаг давления на барона. Значит... значит, они не вместе. Каждый ведет свою игру, и оба считают меня фигурой, которую можно переставлять по доске без спроса.

Я села в кровати, обхватив колени руками.

В прошлой жизни, когда я обнаружила, что мой бывший муж Игорь тайно переписал квартиру на свою мать, я не стала устраивать скандал. Я пошла к юристу, собрала документы и подала в суд. Тихо, методично, без слез. Слезы я оставила на потом, когда дело было выиграно, а Игорь стоял в коридоре суда с выражением человека, которого переехал поезд, и даже не посигналил.

Здесь суда не было. Здесь были мечи, яды и грубая сила. Но принцип оставался тот же: не кричи, не бейся в истерике, а собирай доказательства и бей первой.

Утро началось с дождя. Опять.

Я оделась в свое рабочее сукно, заплела волосы в тугую косу, которую заколола шпильками так, что на голове образовалось нечто, напоминающее шлем, и спустилась на кухню. У меня был план, и начинался он с мыла.

— Ганс, — я обнаружила повара у очага, где он яростно размешивал утреннюю кашу из ячменя. — Мне нужен весь пепел из очагов замка. Чистый, без углей. И котел, который вы не используете.

— Пепел, леди? — Ганс посмотрел на меня с выражением человека, который уже перестал удивляться, но еще не перестал бояться. — Зачем?

— Мы будем варить мыло, — я закатала рукава. — Настоящее мыло. Из пепла и жира.

— Мыло? — он произнес это слово так, будто я предложила ему поймать единорога. — Леди, мыло привозят из Марселя, оно стоит дороже серебра...

— Поэтому мы сделаем свое, — я вытащила из кармана свою записную табличку, на которой еще вчера нацарапала рецепт. — Слушай внимательно. Пепел заливаем кипятком и настаиваем полдня. Получается щелок — едкая жидкость, которая убивает заразу. Потом щелок смешиваем с растопленным жиром и варим, пока масса не загустеет. Это и есть мыло.

— Но зачем нам мыло, когда к нам идет армия? — Ганс недоуменно почесал затылок.

— Потому что армия Монфора может стоять под стенами неделю, Ганс. А за неделю без мыла в замке начнется эпидемия. Понос, лихорадка, гнойные раны. Я видела ваших солдат. Половина из них чешется так, будто у них блохи. Потому что у них блохи. И если мы не наведем чистоту, Монфору останется просто подождать, пока мы вымрем сами.

Ганс молчал, переваривая информацию. Потом молча пошел за пеплом.

Пока котел с будущим мылом булькал на медленном огне, распространяя по кухне жутковатый запах горелого сала и щелочи, я перешла ко второму пункту своего плана: фильтрация воды.

Колодец замка Астли был, мягко говоря, помойкой. Я вчера опустила туда ведро и обнаружила в воде такое количество мутной взвеси, что ее можно было бы использовать в качестве штукатурки. Пить это было равносильно самоубийству.

Я нашла пустую бочку, попросила кузнеца пробить в ее дне десяток мелких отверстий, а потом начала слоить: крупные камни, мелкий гравий, речной песок, который притащили с берега ручья, и сверху — толстый слой древесного угля.

— Что это, леди? — спросил Рольф, которого Джулиан приставил ко мне в качестве мускульной силы. Рыжебородый наемник таскал камни с выражением мученика, приговоренного к вечной каторге.

— Это фильтр, — объяснила я, утрамбовывая уголь. — Вода проходит через эти слои, и грязь остается внутри. На выходе — чистая вода, от которой не умирают.

— Колдовство? — Рольф подозрительно прищурился.

— Наука, — отрезала я. — Колдовство — это когда ваши солдаты пьют из лужи и удивляются, почему у них кишки наизнанку. Наука — это когда мы это предотвращаем.

Рольф хмыкнул, но больше не спорил. Видимо, авторитет Джулиана, стоявшего поодаль и наблюдавшего за процессом, действовал лучше любых аргументов.

Первая бочка фильтрованной воды появилась к полудню. Я набрала кружку, посмотрела на просвет — прозрачная, без мути, без запаха. Попробовала. Вода была холодной, свежей и настолько обычной, что я едва не расплакалась. Там, в моем мире, я покупала бутилированную воду, не задумываясь. Здесь чистый глоток был роскошью.

— Попробуйте, капитан, — я протянула кружку Джулиану.

Он отпил, и его брови поползли вверх.

— Чистая. Как из горного ручья.