Золушка 2.0: Лишний принц в хрустальной карете

А в окне второго этажа, за кружевной занавеской, стояла Элеонора и тихо разговаривала с кем-то. Я не видела собеседника, но заметила, как мачеха передала ему маленький свиток, запечатанный черным воском.

Мой бухгалтерский инстинкт зазвенел, как пожарная сигнализация. Черный воск в этом веке использовали только для срочных тайных посланий. И у меня было нехорошее предчувствие, что адресатом этого письма был не портной из ближайшего города.

Глава 3. Арсенал пустых обещаний и полные бочки смолы

Арсенал замка Астли располагался в подвале северной башни, и добраться до него можно было только по узкой винтовой лестнице, на которой два человека не могли разминуться без риска переломать друг другу ребра. Ступени были стертыми, скользкими от вековой сырости, а стены покрыты таким слоем плесени, что в темноте казалось, будто они дышат.

Джулиан шел впереди, держа факел. Огонь выхватывал из мрака его широкую спину, обтянутую кожаным колетом, и короткие темные волосы на затылке. Я шла за ним, стараясь не поскользнуться, и мысленно составляла претензионное письмо средневековому архитектору, который спроектировал эту лестницу без перил, освещения и элементарного здравого смысла.

— Осторожнее, леди, — Джулиан обернулся, протягивая мне руку на особенно крутом повороте. — Здесь ступени нет. Совсем.

Я посмотрела вниз. Действительно, на месте очередной ступени зияла дыра, на дне которой блестела лужа неопределенного происхождения. Мой конюшенный башмак завис над пропастью.

— Великолепно, — пробормотала я, хватаясь за его ладонь. — Даже в налоговой инспекции лестницы были в лучшем состоянии.

Его рука была горячей, сухой, с жесткими мозолями от меча. Он перетянул меня через провал легко, как пушинку, и на мгновение наши тела оказались слишком близко друг к другу. В узком пространстве лестницы я чувствовала жар его дыхания на своем лбу и тот самый запах хвои и железа, который начинал ассоциироваться у меня с надежностью и безопасностью.

— Спасибо, — выдохнула я, слишком поздно осознав, что мои пальцы всё еще сжимают его ладонь.

— Не за что, леди, — он отпустил мою руку медленно, словно нехотя. — Следите за полом. Впереди еще три таких сюрприза.

Арсенал оказался комнатой размером с мою бывшую однушку в Бирюлево, только вместо шкафа с одеждой здесь стояли стойки для оружия, а вместо дивана — длинные полки с доспехами. Факел Джулиана осветил содержимое, и я почувствовала, как мое сердце медленно опускается в район конюшенных башмаков.

— Это всё? — спросила я, оглядывая стойки.

Зрелище было удручающим. Около тридцати мечей, половина из которых была покрыта ржавчиной. Связки стрел, перевязанные просмоленной веревкой, из которых каждая третья имела кривое оперение. Десяток кольчуг, развешанных на крюках, как мертвые рыбы, с дырами такого размера, что в них мог пролезть кулак. Копья с рассохшимися древками, три арбалета без тетив и один щит, расколотый ровно пополам, будто кто-то использовал его как разделочную доску.

— Это всё, — подтвердил Джулиан. Его голос был нейтральным, но я видела, как напряглась его челюсть. — Последний раз арсенал пополняли четыре года назад. Ваш отец тратил деньги на другие нужды.

Я вспомнила вчерашний ужин. Серебряные кубки, фаянсовые тарелки, вино из Бургундии. Гобелены, пусть и дырявые, но из настоящего фламандского шелка. Барон Астли спускал деньги на видимость благополучия, пока его арсенал превращался в музей ржавчины.

Я достала из кармана огрызок угля и кусок пергамента, который стащила из кабинета отца.

— Диктуйте, капитан. Сколько мечей пригодны к бою?

— Четырнадцать. Может, шестнадцать, если перековать два сломанных.

— Кольчуги?

— Шесть целых. Остальные годятся только на переплавку.

— Стрелы?

— Около двухсот. Но половина — с тупыми наконечниками.

Я записывала, чувствуя, как с каждой цифрой моя уверенность проседает, как трехдневный суфле. Когда-то в прошлой жизни мне поручили восстанавливать бухгалтерию фирмы, которая задолжала всем, включая собственных уборщиц. Я тогда провела три ночи без сна, выстраивая схему погашения долгов, и спасла компанию. Но там были хотя бы цифры, законы и суды. Здесь были только ржавые мечи и четыреста вражеских солдат на горизонте.

— Джулиан, — я подняла глаза от своих записей. — Скажите честно. С тем, что у нас есть, мы можем продержаться хотя бы три дня?

Он помолчал. Долго, тяжело, как молчит человек, который привык говорить правду, даже когда она убивает.

— Один день, леди. Может, два, если Монфор решит поберечь людей и не штурмовать в лоб.

— Тогда нам нужно сделать так, чтобы он именно это и решил, — я свернула пергамент. — Не драться, а напугать. Не побеждать, а выиграть время.

— Время для чего?

— Для гонца, которого мы пошлем к герцогу Валуа, — я вспомнила то немногое, что знала из истории этого периода. — Монфор — вассал Валуа. Если герцог прикажет ему отступить, он отступит.

— Герцог Валуа сейчас в Париже, — Джулиан нахмурился. — Гонцу понадобится неделя, чтобы добраться туда.

— Значит, нам нужно продержаться неделю. А для этого нужно, чтобы Монфор думал, что штурм обойдется ему слишком дорого. Мы не можем победить, Джулиан. Но мы можем быть слишком дорогим блюдом, чтобы его жрать.

Он посмотрел на меня так, будто видел впервые. А потом его губы тронула улыбка — настоящая, не ироничная, без привычного цинизма.

— Вы только что сказали «жрать», леди Изабелла.

— Неужели? — я поморщилась. — Простите. Иногда мой внутренний... голос не поддается контролю.

— Мне нравится этот голос, — тихо сказал он. — Он говорит правду. А правды в этом замке давно не слышали.

Мы поднялись из арсенала. Солнце уже стояло высоко, и внутренний двор наполнился обычной суетой средневековой крепости. Слуги таскали воду, конюхи чистили стойла, кузнец стучал молотом по наковальне — размеренно, тупо, без всякого плана.

— Капитан, мне нужен этот кузнец, — я указала на приземистого мужика в кожаном фартуке, покрытом ожогами. — И мне нужен уголь. Много угля. Мы будем перековывать всё, что можно перековать. Включая подковы, если понадобится.

— Наконечники для стрел? — Джулиан мгновенно уловил мысль.

— Именно. И еще — я хочу, чтобы вы собрали все бочки, которые есть в замке. Пустые, из-под вина, из-под солонины, неважно. Мы наполним их смолой.

— Где мы возьмем столько смолы?

— В лесу, капитан. За южной стеной. Сосны, — я вспомнила, как в детстве дедушка возил меня на дачу, и мы собирали живицу с деревьев. — Смола течет из надрезов на коре. Если поставить бадьи, за два дня соберем достаточно, чтобы заполнить ров у восточных ворот.

— Ров у восточных ворот пересох три года назад, — заметил Джулиан.

— Вот и хорошо. Сухой ров — это готовая ловушка. Мы зальем его смолой, присыплем соломой и хворостом. Когда Монфор пойдет на штурм и его люди окажутся во рву, мы подожжем его.

Джулиан замер. Я видела, как в его голове эта картина складывается, как мозаика. Ров, залитый горящей смолой, стена огня перед воротами, крики солдат, которые не ожидали подвоха.

— Это... жестоко, — произнес он наконец.

— Это война, Джулиан, — ответила я, чувствуя, как внутри что-то сжимается от собственных слов. — И выбор у нас простой: быть жестокими или быть мертвыми.

Он кивнул. Один раз, коротко, по-военному.

— Я соберу людей. Завтра на рассвете начнем рубить деревья и копать волчьи ямы.

— Джулиан, — я остановила его, когда он уже поворачивался, чтобы уйти. — Еще одно. Мне нужно, чтобы вы приставили кого-нибудь следить за мачехой. Я видела, как она передавала кому-то письмо, запечатанное черным воском.

Его лицо мгновенно посуровело.

— Черный воск?

— Что это значит в вашем мире?

— Это значит «срочно и тайно», — он понизил голос. — Черным воском пользуются, когда не хотят, чтобы послание перехватили. Обычно его используют шпионы. Или предатели.

— Вот именно, — я поежилась, вспоминая ледяные пальцы Элеоноры на моем запястье. — Поставьте наблюдателя. Тихого. Незаметного.

— У меня есть такой человек, — Джулиан кивнул. — Мальчишка. Тихий, как тень. Бывший карманник из Марселя. Он видит и слышит то, что не замечают взрослые.

— Отлично. Пусть следит за каждым ее шагом. И за Седриком тоже.

— За принцем? — Джулиан поднял бровь.

— Особенно за принцем, — я вспомнила, как вчера Седрик сжал мою руку чуть сильнее, чем нужно. — Он приехал сюда не ради моих глаз, Джулиан. Он приехал торговать. А когда торговец не получает желаемого, он начинает воровать.

Обеденное время застало меня на кухне. Ганс, к моему удивлению, уже выполнил часть приказов. Он вымыл руки — впервые, судя по его растерянному виду, за несколько месяцев — и даже разделил ножи. Правда, «разделил» означало, что он воткнул два ножа в разные концы стола и прибил над каждым деревянную табличку с корявой надписью: «Мясо» и «Не мясо».

— Прогресс, — одобрила я, разглядывая таблички. — Ганс, мне нужно, чтобы вы приготовили нечто особенное для сегодняшнего ужина с принцем.

— Что именно, леди? — повар вытер пот со лба чистым полотенцем, которое я выдала ему утром.

Я задумалась. В прошлой жизни я не была великим кулинаром, но знала одну вещь: путь к уважению мужчины лежит не через его желудок, а через его удивление.

— Соус, — сказала я. — Из яичных желтков, масла и горчицы. Мы будем взбивать его до тех пор, пока он не станет густым и гладким, как крем. Это называется... «Королевский крем».

— Яйца и масло? Вместе? — Ганс посмотрел на меня с таким ужасом, будто я предложила ему зажарить собственную бабушку. — Леди, это же противоестественно! Яйца створожатся!

— Не створожатся, если добавлять масло по капле и постоянно взбивать, — я закатала рукава. — Давайте миску. И венчик. У вас есть венчик?

— Что такое венчик, леди?

— Это... неважно. Дайте мне вилку и терпение.

Следующий час я провела, стоя над миской и яростно взбивая эмульсию деревянной мутовкой, потому что вилки в тринадцатом веке были предметом роскоши, а в замке Астли их не было вовсе. Желтки медленно, мучительно поглощали масло, превращаясь в густую, глянцевую массу, от которой шел тонкий аромат горчицы. Ганс стоял рядом, наблюдая за процессом с религиозным трепетом.

Когда в миске наконец образовался настоящий майонез, повар осторожно попробовал его кончиком мизинца. Его маленькие глазки расширились.

— Боги милосердные... — выдохнул он. — Леди, это нектар. Откуда вы знаете такие вещи?

— Из книг, Ганс, — солгала я. — Из очень старых книг.

Ужин состоялся в большом зале. Барон сидел во главе стола, бледный и рассеянный, периодически наливая себе вина трясущимися руками. Элеонора — по правую руку от него, безупречная, как статуя, с тем же удушливым ароматом лилий. Седрик — слева, в свежем голубом камзоле, излучающий ту самую «золотую» харизму, от которой у неопытных девушек подкашиваются ноги.

Я сидела напротив принца. На мне было то самое рабочее платье из темного сукна, которое я не стала менять. Это был мой первый тактический ход: показать Седрику, что я не собираюсь играть по его правилам.

— Белла, дорогая, — Седрик улыбнулся, увидев мой наряд. — Вы решили предстать в образе пастушки? Как... оригинально.

— Я решила предстать в образе хозяйки, которая знает, сколько зерна в ее амбарах, — ответила я, поднимая кубок. — Кстати, Ваше Высочество, попробуйте этот соус. Он новый.

Слуга подал блюдо: жареная курица, политая «Королевским кремом», с печеной репой и зеленью. Седрик зачерпнул соус серебряной ложкой, попробовал. На его лице отразилось искреннее удивление.

— Это... восхитительно, — признал он. — Что это?

— Мое изобретение, — я улыбнулась. — Я умею не только считать мешки, Седрик. Я умею создавать вещи, которых в этом мире еще не существует.

— Впечатляет, — он отложил ложку и наклонился вперед. Его голубые глаза стали серьезными, и на мгновение я увидела за фасадом обаяния холодный, расчетливый ум. — Белла, давайте начистоту. Монфор идет сюда. У вашего отца нет ни сил, ни денег, чтобы остановить его. Я могу увезти вас. Сейчас. Этой ночью. Мы уедем в Бордо, там мой отец, и вы будете в безопасности.

— А замок? — спросила я. — А люди?

— Замок — это камни, Белла, — он пожал плечами с той легкостью, которая свойственна людям, никогда не терявшим дом. — Камни можно отстроить заново. А вашу красоту — нет.

В его словах была логика. Страшная, циничная, но логика. В прошлой жизни я бы, возможно, согласилась. Марина-бухгалтер привыкла считать потери и выбирать меньшее зло.

Но сейчас я смотрела через окно зала на внутренний двор, где Джулиан раздавал солдатам кипяченую воду и объяснял, как правильно точить мечи. Солдаты, которые утром смеялись над моими приказами, теперь слушали его внимательно. Потому что за его спиной стояла я — женщина, которая знала, сколько зерна в амбарах и как сделать майонез.

— Камни — это не просто камни, Седрик, — сказала я, откладывая кубок. — Это стены, за которыми живут люди. Дети. Старики. Те, кто не может сесть на коня и ускакать в Бордо. Я не уеду.

— Вы серьезно? — его улыбка начала трескаться. — Белла, не будьте глупой. Героизм — удел мужчин с мечами, а не девочек с рецептами соусов.

— А предательство — удел принцев без совести, — ответила я. — Спокойной ночи, Ваше Высочество. Завтра мне рано вставать. Нужно копать ямы.

Я встала из-за стола, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Отец смотрел с ужасом, мачеха — с ненавистью. Но Седрик... Седрик смотрел с чем-то, что я видела много раз в глазах мужчин, которых обыгрывала в переговорах. Это была ярость собственника, которому сказали «нет».

Я шла к своей комнате, считая шаги, как считала бы строки в балансе. Двадцать три шага до лестницы. Четырнадцать ступеней. Семь шагов до двери.

У двери стоял мальчишка лет двенадцати — худой, юркий, с лицом, которое мгновенно забываешь.

— Леди, — прошептал он, оглядываясь. — Капитан Джулиан велел передать. Мачеха отправила гонца. Верхом. На восток.

— На восток? — мое сердце ухнуло. На востоке находился лагерь Монфора. — Ты уверен?

— Я проследил до развилки, леди. Гонец несет письмо с черной печатью. И еще... он несет кошель с золотом.

Я закрыла глаза. Элеонора не просто предавала нас. Она покупала себе безопасность у врага. Она продавала замок Астли, как недвижимость с обременением, и я была частью этой сделки.

Где-то внизу, во дворе, Джулиан отдавал приказы вечерней страже. Его голос, низкий и уверенный, поднимался к моему окну, как теплый ветер. И я подумала, что в этом проклятом тринадцатом веке, где нет ни электричества, ни антибиотиков, ни нормальной туалетной бумаги, единственным источником надежды для меня стал грубый наемник со шрамом на подбородке, который верит мне больше, чем собственному опыту.

— Завтра, — прошептала я, прижимаясь лбом к холодному камню оконной рамы. — Завтра мы поймаем крысу. А пока...

Я достала из кармана огарок свечи, кусок пергамента и начала составлять список. Список вещей, которые мне предстояло изобрести в тринадцатом веке, чтобы выжить.

Первым пунктом значилось: «Мыло. Нормальное, без запаха дохлой кошки».

Вторым: «Фильтр для воды из угля и песка».

Третьим: «Арбалетные болты из переплавленных подков».

Четвертым: «Способ нейтрализовать Элеонору, не прибегая к яду».

Пятый пункт я дописала, уже задувая свечу: «Разобраться с чувствами к Джулиану, пока они не разобрались со мной».

За стеной кто-то тихо прошел по коридору. Шаги были мягкими, крадущимися. Не Берта — та топала, как маленький слон. Не Джулиан — тот ходил тяжело и уверенно. Это был кто-то, кто не хотел быть услышанным.

Я задержала дыхание и тихо подошла к двери. Между дверью и полом была щель в палец толщиной. В ней мелькнул край голубого плаща, расшитого серебром.

Седрик. Он стоял у моей двери. В три часа ночи. И слушал.

Я отступила назад, бесшумно, как учила жизнь в коммуналке, где каждый скрип половицы мог стоить бессонной ночи. Села на кровать, прижав к груди подушку, и стала ждать.

Через минуту шаги удалились. Но запах сандалового масла еще долго висел в воздухе, как напоминание о том, что в этом замке есть враги пострашнее Монфора.

Глава 4. Волчьи ямы и первый урок фехтования

Рассвет пришел серым, холодным и злым, как проверяющий из контрольно-ревизионного управления в понедельник утром. Небо затянуло низкими тучами, из которых сыпалась мелкая морось, превращавшая внутренний двор замка в месиво из глины, конского навоза и человеческого уныния.

Я стояла у ворот, закутанная в грубый шерстяной плащ, который воняла мокрой козой, и смотрела, как Джулиан выстраивает людей для работы. Наемники, привыкшие к мечу, а не к лопате, ворчали. Ополченцы — крестьяне, мобилизованные бароном из окрестных деревень, — выглядели еще хуже. Бледные, худые, с руками, привыкшими к плугу, а не к оружию. Их было двадцать три человека, и каждый из них смотрел на меня с тем особенным выражением, которое я научилась распознавать еще в прошлой жизни: смесь подозрения и надежды. Так смотрят на нового начальника, который обещает реформы, но которому пока не верят.

— Капитан, разделите людей на три группы, — скомандовала я, подходя к Джулиану. Дождь мочил мне лицо, но я старалась не моргать. Бухгалтер не моргает перед проверкой. — Первая группа копает волчьи ямы на восточном подходе. Вторая рубит сосны в южном лесу и собирает живицу. Третья таскает камни на стены.

— А женщины и дети? — спросил Джулиан, накидывая капюшон. Капли дождя стекали по его шраму, и казалось, будто шрам плачет.

— Женщины и дети собирают крапиву, щавель и всё, что можно есть, на лугах к западу. И пусть возьмут корзины для грибов. Я вчера видела вокруг замка вполне приличные белые.

— Вы разбираетесь в грибах, леди? — Джулиан приподнял бровь.

— Мой дедушка был заядлым грибником, — ответила я и тут же прикусила язык. — То есть... я читала об этом. В книгах.

— В тех самых книгах, где написано про «бактерии» и «логистику»? — его голос звучал ровно, но в серых глазах танцевали огоньки иронии.

— Именно, — я отвернулась, пряча смущение. — Приступайте, капитан. Время — единственный ресурс, который мы не можем произвести.

Первые четыре часа превратили мое представление о средневековом труде из романтической картинки в чистилище.

Копать волчьи ямы в глинистой почве под дождем — это занятие, которое заставляет пересмотреть всю систему жизненных ценностей. Глина липла к лопатам, превращая каждый бросок в борьбу с вязкой, тяжелой массой, от которой ныли руки и ломило поясницу. Я не копала сама — мое тело аристократки было для этого слишком хрупким, да и Джулиан категорически запретил мне спускаться в ямы. Но я стояла рядом, размечая позиции кольями и веревкой, контролируя глубину и ширину каждой ловушки.

— Глубже, Рольф! — кричала я рыжебородому солдату, который копал с видом человека, лично оскорбленного землей. — Яма должна быть в рост человека! Если Монфоров конник провалится, он не должен выбраться!

— Леди, я солдат, а не крот! — огрызнулся Рольф, выбрасывая очередной ком глины. — Если бы мне хотелось рыть землю, я бы стал могильщиком!

— Если ты не выроешь эту яму, Рольф, ты станешь тем, для кого её роют, — отрезала я. — Копай.

К полудню мы закончили три ямы на восточном подходе. Они были грубыми, неаккуратными, но глубокими. Джулиан лично заострил колья, вбил их в дно и прикрыл конструкцию ветками и дерном. Сверху ямы были практически невидимы.

— Неплохо для начала, — признал он, вытирая грязные руки о штаны. — Но три ямы не остановят армию.

— Три — нет. Двенадцать — заставят задуматься, — ответила я. — Завтра копаем еще. И роем ложный ров на северном склоне. Пустой, без кольев. Пусть Монфор тратит время на проверку каждого подозрительного участка.

— Ложный ров? — Джулиан посмотрел на меня с тем выражением, которое я начала расшифровывать как «Эта женщина либо гений, либо безумна, и я пока не решил, что хуже». — Это... неожиданно. Обычно дамы предлагают молиться, а не обманывать.

— Бог помогает тем, кто помогает себе, капитан. А обман на войне называется «тактика», — я улыбнулась и тут же поморщилась от боли в натертых ладонях.

Джулиан заметил это мгновенно. Он перехватил мою руку и перевернул ладонью вверх. На нежной, аристократической коже алели свежие мозоли, несколько из которых уже лопнули, обнажив розовое, воспаленное мясо.

— Вы работали руками, — это был не вопрос, а обвинение. Его пальцы, грубые и жесткие, обхватили мое запястье, и я почувствовала, как его большой палец мягко скользнул по внутренней стороне ладони, обходя мозоли.

Это прикосновение отозвалось где-то в районе солнечного сплетения теплой, тягучей волной, от которой перехватило дыхание.

— Я размечала колья, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ничего страшного. В прошлой... в юности я много работала руками.

— Руки нужно беречь, леди, — он не отпускал мою ладонь. — Если они загноятся, в этом веке это может стоить жизни.

— Тогда научите меня обращаться с мечом, — сказала я, и сама удивилась своим словам. — Если мне придется защищаться, я хочу знать, как это делать. И не давайте мне деревянный муляж. Я хочу чувствовать настоящий вес.

Джулиан медленно отпустил мою руку. Его взгляд стал серьезным, оценивающим.

— Вы не сможете драться мечом, леди. Вы весите меньше, чем мой нагрудник. Но кинжал... кинжал я вам дать могу.

Он отстегнул от пояса короткий клинок в простых кожаных ножнах. Вытащил его и протянул мне рукоятью вперед. Сталь была тусклой, покрытой мелкими царапинами, но заточенной так, что волос, положенный на лезвие, распадался пополам.

— Это не парадное оружие, — сказал он. — Это рабочий нож. Им можно резать веревки, вскрывать доспехи в слабых местах и... убивать. Быстро и тихо.

Я взяла кинжал. Он был тяжелее, чем я ожидала, холодный и чужой в руке. Баланс был смещен к острию, и я инстинктивно перехватила рукоять ближе к гарде.

— Неплохо, — одобрил Джулиан. — Вы держите его правильно. Кто вас учил?

— Никто, — я взвесила клинок на ладони. — Просто... интуиция.

— Тогда слушайте интуицию дальше, — он зашел мне за спину и мягко, но уверенно поправил мою стойку. Его руки легли на мои бедра, разворачивая корпус. — Шире. Левая нога назад. Центр тяжести — вот здесь.

Его ладони надавили на мою поясницу, заставляя чуть прогнуться. Я чувствовала жар его тела сквозь мокрую шерсть плаща, ощущала его дыхание на своем затылке — размеренное, контролируемое, но учащенное чуть больше, чем требовала ситуация.

— Удар снизу вверх, — его рука скользнула по моему предплечью, направляя движение. — Между пластин доспеха, в подмышку, в пах, в горло. Не замахивайтесь. Кинжал — не меч. Его сила в скорости и внезапности.

— Как в бухгалтерии, — прошептала я. — Не размахивай цифрами. Бей точно в слабое место.

— Что? — он наклонился ближе, его губы оказались в сантиметрах от моего уха.

— Ничего, — я резко развернулась, и наши лица оказались так близко, что я видела каждую трещинку на его обветренных губах, каждую крошечную морщинку у глаз. Дождь стекал по его лицу, и капля повисла на кончике его носа, придавая ему странно трогательный вид.

— Джулиан, — тихо сказала я. — Вы часто так обнимаете своих учениц?

— У меня никогда не было учениц, леди, — ответил он, не отстраняясь. — Только ученики. И я никогда не обнимал ни одного из них.

— Значит, я — особый случай?

— Вы — невозможный случай, — он отступил на шаг, и холодный воздух мгновенно заполнил пространство между нами. — Продолжим после ужина. Когда стемнеет. Во внутреннем дворе.

— Это свидание, капитан? — я не могла удержаться от подколки, хотя сердце колотилось так, что его, вероятно, было слышно в Париже.

— Это тренировка, леди, — он развернулся и зашагал к группе солдат, рубивших сосны. — Надевайте одежду потемнее. И снимите это проклятое ожерелье. Оно блестит в лунном свете, как маяк для вражеского лучника.