Уродины

Сама я тогда начала носить очки, которые мне, как я думала, шли. Потихоньку выросла до метра семидесяти, мне нравилось быть высокой, но вот стремительно появляющиеся округлости умаляли мою радость. Это не входило в мои планы. Я не понимала, что со мной происходит. Я хотела быть худой, незаметной, прятаться за швабру… Смотрела на Кристину, на других — худые, тонкие, полупрозрачные.

Но тогда я была уверена, что мы все безобидные дети, все разные, зачем с кем-то себя сравнивать? Да, мама не считает меня красивой, но может, кто-то другой посчитает? Я даже решила позвать гулять мальчика, который мне нравился. Его звали Даня, он сидел на последней парте, был высоким спортсменом, много смеялся и нравился всем без исключения, даже учителям. С тех пор, как он пришёл в наш класс, я старалась чаще проходить мимо его места (я сидела на первой парте, потому что была слепее Поттера), но безрезультатно.

Кристина постоянно спрашивала меня, почему я ни с кем не гуляю, у неё-то поклонников было хоть отбавляй, она даже жаловалась, что не успевает встречаться со всеми, и предлагала поделиться. Но я всё ей прощала, потому что была очарована и верила в благородство красивых людей (считая маму печальным исключением). Я рассказала ей про свои неловкие попытки обратить на себя внимание Дани. Кристина внимательно выслушала и посоветовала действовать.

— Пригласи его сама погулять после школы, — участливо предложила она.

Пару дней я мучилась от нерешительности, а потом Кристина заболела, и ко мне подсадили Даню. Лучше бы я сама заболела в тот день.

Я не успела опомниться, как он бросил на парту свою неопрятную тетрадь, тут же попросил у меня ручку. Я сидела весь урок как на иголках. Старательно делала вид, что ничего не происходит, что никто мне не нравится и вообще я увлечена решением уравнений. В конце урока я небрежно (как мне казалось) спросила его:

— Может… погуляем после школы?

— С такой уродиной? — ответил он громко и засмеялся на весь класс.

Когда я позвонила Кристине вечером, она почти ничего не сказала. Долго молчала. Я подумала, как же сильно она болеет. А когда она пришла в школу на следующий день, то села почему-то за последнюю парту. При встрече сдержанно здоровалась и проходила мимо. Потом я видела, как они с Даней держались за руки, а когда увидели меня, громко засмеялись.

Если раньше я была обычной невидимой мышью в очках, то теперь очень даже видимой и некрасивой. Эта добавочная стоимость мне не очень нравилась. По дороге домой я думала, как себя ненавижу. Почему я не Кристина, почему такая, какая я есть? Ей бы никто не посмел сказать такое. Она была не красавица, но её миловидности, обожаемой мальчишками, и непринуждённого обаяния хватало для того, чтобы ей всё сходило с рук. Она была так самовлюблена, что и другие верили в её восхитительность. Где учат любить себя, господа? Дайте адрес, что ли.

Тем временем дома меня ждала любящая мать.

— Что с лицом? Нечего мне тут рожи корчить. Опять чем-то недовольна?

— Со мной Кристина не разговаривает, — по глупости рассказала я.

— И правильно, ты ей не подходишь. Ты себя в зеркало видела?

«Толстая корова», — говорили ее глаза. Она тяжело вздыхала, даже если заставала меня с яблоком в руке или просто в радиусе кухни. Когда я входила в комнату, они с «белым воротничком» демонстративно смотрели программы про худеющих или пластическую хирургию и с серьёзными лицами обсуждали, как же мне «помочь».

В тот вечер мама больше не обращала на меня внимания, и слава богу. Я закрылась в своей комнате, легла на кровать и погасила свет. Я бы и рада поплакать, только как-то не получалось. Я стала думать, что со мной не так. Ночью мне снилась Кристина, она хохотала и тыкала в меня пальцем. И Даня там был, смеялся вместе с ней.

После этого я стала знаменитостью. Но за этот титул никто не хотел со мной соревноваться.

— Смотри, какие очки!

— Зато какая задница, как она только помещается на стул!

— Вот это сиськи, а ей точно четырнадцать?

Девчачьи, мальчишечьи, даже учительские пары глаз посматривали на меня исподлобья, сверху вниз и обратно. На меня, потом на телефон. Было чувство, что меня раздевают.

В золотой век нашей дружбы мы с Кристиной фотографировались в купальниках у меня дома, болтали про надвигающиеся каникулы. Она разубеждала меня, говорила, что я совсем не толстая, что вот такой фасон купальника мне пойдёт. Я надевала, она фотографировала, показывала мне. Мне даже не пришло в голову попросить её удалить что-то. Там была я одна, была и с ней — чтобы был виден масштаб трагедии. И виден он был теперь всем.

Я быстро выросла, и мать часто приходила пораньше, чтобы неожиданно застать меня за чем-то развратным. По её меркам, я должна была обязательно кого-то водить в дом. И когда она так врывалась, не предупредив, а я мыла посуду вместо того, чтобы прятать в шкаф малолетних (или сорокалетних) ухажёров, неоправданные ожидания злили её ещё больше.

Я стала играть в баскетбол, надеясь избавиться от ненавистных женственных форм и килограммов. Играла не очень хорошо, но так можно было отвлечься. У меня плохо получалось сформулировать, что я чувствовала, однако эти чувства мне точно не нравились. В школе один мальчик нюхал газ и умер. Никто точно не знал, случайность это или нет. «А ведь это выход», — подумала я. Но я не знала, где достать газ, поэтому решила запретить себе чувствовать. Нет чувств, нет проблемы.

Пятнадцать

— Хорошая ночь!.. — послышалось сзади.

Дело было на крыше. Я робко пыталась покончить с собой. Весенний ветер услужливо подул в спину.

— Тихая, ясная! — не унимался голос. — Звёзды какие! Видно, завтра хороший день будет.

Я сделала шаг назад. Поёжилась. Что ему надо, этому незнакомцу? Оглядела — мужчина неопределённых средних лет, сигарета. Курит, наслаждается огоньками вдали. Как будто и нет меня.

— Вы любите театр? — спрашивает.

— Театр? Вы кто?

— Да я на пятнадцатом живу, сюда гулять прихожу. А тут вижу — ты… делом занимаешься! — сказал он шершавым голосом, как у старого кота, ухмыльнулся и подмигнул.

У него были лысеющие виски, щетина, тренировочные штаны.

— Ну так что с театром?

— Я люблю театр, — ответила я, чтобы отвязаться.

— Да ладно! — устало махнул рукой мужик. — Все так говорят. «Я люблю искусство, театр, литературу…» А кто-то из них на самом деле любит? Да что в твоём возрасте ещё можно любить? И как? Только так, ради приличия, мол, смотрите на меня, я тоже, как вы, человек! Тоже люблю, что другие любят. Да ты была хоть в нём, театре-то?

— Была.

— И понравилось?

— Нет, — нахмурив брови, припомнила я.

— А что смотрели?

— «Мёртвые души»…

— Вот видишь, а говоришь — люблю! Любить ещё научиться надо. А вообще, театр… Я тоже его не люблю. Не понимаю. Ну ладно, — мужик затушил сигарету, подошёл к краю крыши. — Ты, наверное, прыгать собралась? А я тут отвлекаю…

Далеко внизу залилась в истерике сирена.

— А чего прыгаешь? Ещё не разобралась, что любишь, что нет, а уже… Эх… И что так? Жить тяжело? Ты расскажи, я, может, это… — хихикнул мужик, — компанию тебе составлю.

Не буду отвечать, подумала я.

— Жить не хочешь? А что, погода не нравится? Утром рано вставать? Задают много? Мама любить меньше стала?

— Не надо издеваться! В любом возрасте можно быть несчастным, — с важным видом произнесла я.

— Ну, можно-то оно можно! — вздохнул мужик. — А можно и не быть. Вот ты, например, театр не любишь. А его люди делают, декорации там, репетиции… Актёры целую историю умудряются рассказать. А такие, как ты, приходят и говорят: не нравится! Или наоборот. А понимают они? То есть вы? Понимаете, что там такое в глубине запрятано? В каждом спектакле? В каждой реплике? В каждом бутафорском яблоке на столе? Не знаете. А уже говорите, мол, нравится — не нравится.

— А что там? В яблоке?

— Э, нет! Это надо садиться в зал и смотреть. А так тебе любой дурак на улице скажет, что там за смысл, а там его и нет, может. У каждого своя правда. Внутри она. Вот её и надо понять.

— А как? — Переступаю с ноги на ногу. Холодает. Пижама ещё эта дурацкая, с зайцем. Надо было поприличнее одеться, что ли. Дело всё-таки важное, один раз в жизни бывает.

— Ну, как-как… Путём проб и ошибок, так сказать, — ухмыльнулись усы мужика.

— А вы поняли?

— И да и нет… Понял, что достаточно мне… Хватит и того, что уже понято.

— И не ходите в театр?

Мужик долго и хитро посмотрел вдаль.

— Нет, не хожу.

— И не любите?

— Театр? Нет, не люблю. Эх, ладно! Поздно уже. Вставать завтра рано. Пойду я. А, и я… вроде как в спектакле играю… Ты если надумаешь, заходи. Спокойной… Ах, да, ты же не… Ну, ты там поосторожнее. — Мужик кивнул на край крыши и пошагал прочь.

Такой странный, усатый, пришёл и разрушил весь настрой. Я вспомнила, почему поднялась сюда. Почему так больно? Почему никто не слушает? Все что-то знают, но никто не рассказывает. Зачем это всё? Тело это меняется. Очень страшно и непонятно. Почему все злые? Зачем взрослеть, если тут всё так плохо, во взрослом мире? Всё хуже и хуже? Зачем взрослеть, если мы все умрём? Почему кто-то стоит ночью на крыше, а кто-то обнимается у подъезда? Кто-то задаёт вопросы, а кто-то просто живёт?

Шестнадцать

Сестру назвали Виктория, чтобы она не повторила судьбу неудачников с банальными именами. Их счастье было такое показное, что даже неприличное. Все суетились вокруг неё, маленького человека, который ещё ничего из себя не представлял и не будет представлять, если его как следует избаловать. Их воспитание заключалось в том, чтобы говорить Вике утром и вечером, какая она красивая и умная, а остальные положительные качества должны были приложиться сами собой.

Сестра унаследовала от мамы худощавое телосложение и чрезмерное самолюбие. Маленькая она была лучше, но потом её испортили подарками и лаской. Она любила капризничать, выпрашивать, закатывать глаза. Быстро стало ясно, что она вырастет «настоящей женщиной», по всем стандартам матери.

Разбитые вазы и испачканные платья ей прощались. Отец был рад купить что угодно, выполнить любую просьбу. На дни рождения дарил ей самые красивые и экзотические цветы, заказывал самые дорогие торты. Мне кажется, если бы она попросила его купить ей слона, или крокодила, или подводную лодку, он бы всё сделал, лишь бы это было в пределах его финансовых возможностей.

Она была красива той сладко-приторной красотой, когда смотришь на неё — и вроде глаз не оторвать, но и зацепиться не за что. У неё были довольно примитивные, но гармоничные черты лица, вздёрнутый капризный нос, небольшие губы бантиком, небольшие глаза — всё в меру.

И как её ни превозносили, она была всё равно обычным ребенком, которого нужно было учить ходить, говорить, читать, который часто болел и плакал, — и в эти минуты с ней была я, ибо должна быть в доме хоть какая-то мать.

К десяти годам сестрица отрастила волосы до середины спины, а у меня за спиной были три года суицидальных планов. Волосы у неё были тёмно-русые, идеально прямые. Мама водила её на недели мод, покупала ей дорогие платья, которые она носила с достоинством, несмотря на свой ещё несознательный возраст. В такие дни они шумно собирались, смеялись, потом надолго уходили, а когда возвращались, подолгу пили чай и обсуждали насыщенный день. Ей было хорошо, она почти не пила.

Иногда я нарочно нарушала их идиллию. Когда Вика только родилась и мама бегала вокруг неё, я стала драться в школе. Маму вызывали в школу, она негодовала, но не ходила. Училась я, как назло, хорошо, но рассказывала ей только про оценки ниже пятерок — пусть мучается. Я требовала слишком многого (замечать меня), и вскоре она перестала это делать. Даже перестала попрекать меня лишним весом.

Когда я оканчивала школу, они предложили мне пожить одной под предлогом того, что пришло время учиться самостоятельности. Просто отселим её куда подальше, придумали они с «белым воротничком». Так Вике досталась моя комната с недурным видом из окна. А у меня начинались лучшие годы моей жизни, ещё лучше, чем прежде.

Восемнадцать

Я сидела на жёстком стуле и думала, что же мне теперь делать. Я только пришла с выпускного. Вокруг меня — пустая квартира, коробки с вещами по стенам. Рассветало. Знаете, что делают страшные девочки по окончании школы? Конечно, плачут! У меня не было перспектив, не было друзей, самооценки. У меня отклеивались обои! Всё было против меня! Меня полнило чёрное платье, функция которого — стройнить!

Дарить мне подарки — вот это было особое развлечение. Когда мне исполнилось десять, «белый воротничок» принёс красивую коробку с маленьким бантом. Я обрадовалась, бросилась её открывать, потому что ещё верила людям. Там лежало красивое переливчатое платье цвета морской волны. Я его поблагодарила. Он сказал: «Примерь».

Платье было мне безнадёжно мало. Я боялась натягивать его дальше, потому что могла порвать. Подумала: он ошибся с размером, с кем не бывает… Принесла платье обратно, сказала, какое оно красивое, но я не могу его принять. Он как-то криво улыбнулся и вышел, ничего не сказав. А потом они с мамой сильно смеялись в соседней комнате.

В детстве я смеялась над тем, как же много наплакала Алиса в мультфильме, а теперь сама ревела без конца. Хорошо, допустим, я толстая, некрасивая, говорила я себе. Надо это принять и двигаться дальше. Кем я хочу быть? Что умею делать? «Ты умеешь жрать», — подсказывало подсознание, и я снова ревела в утренней тишине.

«Меня зовут Маша, и у меня комплекс великих дел!» — так началась бы моя история в клубе каких-нибудь анонимных …голиков. «Здравствуй, Маша!» Меня всегда удручало, что я не Ленин и не Толстой, а только одно большое ХОЧУ, когда хочется подвигов, а силёнок мало. Всегда было стыдно за мою никчёмность, внешность и бесталанность — это самоощущение всегда со мной, вернее собаки, которой у меня никогда не было. Такое стремление не жить мирно со своими мелкими делишками, замужем за преуспевающим мужчиной, как хотела мать, а этим успешным мужчиной быть. Женщина — это такое украшение мужчины, аксессуар, который умеет готовить и продолжать род, говорила она. А я хотела быть в телевизоре. Но у меня не было талантов, было лишь тщеславие, которое с годами только разрасталось, всё больше и больше, больше меня…

Меня ни разу не сбивала машина, я ни разу не тонула, самолёт мой не падал, я не была во взорванном вагоне — и из этого делала вывод, что фатум хочет, чтобы я как можно дольше топталась на этой Земле. Значит, я могу сделать что-то великолепное. Иначе зачем жить?

Лет с пяти я начала задавать себе вечные вопросы и с тех пор не могу остановиться. Я думала: вот если я умру рано, это просто бесполезный человек умрёт? Или я не успею сделать что-то выдающееся? Что-то сделать для своего бессмертия — вот моя формула смысла жизни.

А потом я спрашивала: достойна ли я, злой, недовольный ребёнок, красивой жизни? Кожаного дивана? Красивого пальто? Как будто всё сомнение мира по какому-то странному наследству перешло мне. И с годами это стало только «глубже и изощрённее», как написано в учебниках по истории про контроль над обществом в Советской России. На мне, наверное, проклятие. Проклятие познания добра, зла и себя. Фёдор Михайлович меня бы понял.

Я никогда не находила себе места. То хотела изменить мир, то вдруг не хотелось ни к чему стремиться, вегетососудистая дистония души. Но все искали себя, и я искала. Кто я, фермер? Или, может, кассир? Хотелось называться гордо, вроде «Я хирург, я спасаю жизни» или «Божественный актер». Я завидовала тем, кто не искал ни себя, ни призвание. Тем самым, которые живут ради самой жизни, наслаждаются каждым днём. Тем, которые смеются в тридцать два зуба из-за прозрачных стен кафе, ходят на концерты вечером по будням и на свидания по выходным. Умеют жить. Но каждому своё.

Мне всегда было сложно жить в Москве, но выбора у меня не было, я здесь родилась. Если вы имеете понятие о родине и некогда испытывали причастность к какой-то части земного шара, я вас поздравляю. Я вот не люблю Москву, она много требует, такая быстрая, громкая, современная, я устала бежать ещё в детстве. Я не успеваю. Здесь действует правило Чёрной Королевы: «Приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте! Ну, а если хочешь попасть в другое место, тогда нужно бежать, по меньшей мере, вдвое быстрее!» Я очень уважаю и люблю Россию. И очень хочу уехать отсюда навсегда.

Даже маленькой я не чувствовала, как Москва огромна. За восемнадцать лет я не обошла и половины города! Одна Третьяковская галерея чего стоит: её мне не удалось обойти целиком, даже если восторг от картин оставался со мной дольше физических сил. Территория — её у нас слишком много. И мы, русские, полжизни ищем себя в широкой средней полосе.

Говорили мне: путешествуй! Нет, спасибо. Путешествуйте сами. Я возвращалась из пары отпусков («Вике нужно на море») и чувствовала себя вырванной из контекста. Куда идти, что делать? За границей всё по-другому, ты чужой и свободный, а тут снова права, обязанности, социальные роли. Или завоёвывай общество — или снова плакать в печенье.

Говорили: просто поверь в себя! Но у нас в стране верить можно только в Бога.

Говорили: искусство! Но я плохой ценитель прекрасного. С настоящим искусством нелегко тягаться, а быть ленивым потребителем я не могу. Да и какое творчество без чувств? Но я люблю требовать от себя невозможного. Планка перфекциониста у меня высока, на ней и повешусь в один прекрасный день.

Мне нравятся, например, горы. Они у меня в крови. Там я чувствую себя как дома. В каком-то затерянном детстве, когда я была ещё худой и достойной маминого общества, мы с ней ездили на лошадиную ферму высоко в горах. Это было в Турции. Больше всего я запомнила лошадей и счастливых детей постарше, которым разрешили кататься самостоятельно.

— Ты упадёшь, а у тебя скоро соревнования, — сказала мне мама.

В этот момент я разлюбила танцы.

Там были сосны, эвкалипты, египетские розы, фиолетовые акации. Зелёные горы, как будто присыпанные глазурью, окружали со всех сторон. Хотелось посмотреть на них с высоты лошади. И я цеплялась за изгородь и тянула нос вверх, к прекрасному.

— Поехали отсюда, я устала, слезай, — дёрнула меня за руку мама.

Она думала, что знала о прекрасном всё. Что платье от Valentino давало ей право судить, что красиво, а что нет. Красивая, она была «сосуд, в котором пустота». Её видение мира сужалось ровно до того, что ей было нужно в данный момент, чтобы удовлетворить свои потребности сытого человека. Ей с детства всё было дано: ласка, поддержка, право выбора. Она захотела быть дизайнером — и стала им без каких-либо препятствий со стороны родителей или судьбы. Она никогда не слышала слова «нет».

Но вот она стояла там, со мной, и ничего не видела, ничего не понимала, у неё не захватывало дух. Мы спускались по горным тропинкам и видели внизу синие лужицы озёр в яркой зелени. Это были не городские воды Босфора, а настоящее, что бывает только в сказках, что хотелось унести с собой, не потерять. Всё прекрасное, мне кажется, должно быть простым. Вот природа сама по себе искусство, и не надо придумывать никакой абстракционизм, никаких картин, написанных хвостом чьего-то кота.

Это было длинное, мучительное утро. Я понимала, что не знаю, чего хочу, и это было по-подростковому стыдно. Меня всю жизнь мучили фантомные боли по старшей сестре или брату, которых я могла бы спросить, что делать. Ведь такой выбор только логическими цепочками не сделать, надо сердцем, а оно у меня выполняет функцию идеального насоса и советов не даёт. Поэтому действует метод проб и ошибок, долгий, как трансатлантический перелёт.

В детстве я думала, что буду как бабушка — портнихой, то есть модельером на современном языке. Но даже у кукол, которым я шила платья из старых носков, на глаза наворачивались слёзы. Потом я подумывала о карьере актрисы — думала серьёзно и регулярно, видимо, визуализировала эту самую карьеру. Следующим летом я решила, что я писатель, и начала думать, чем буду поражать. Конечно же, историей о трагизме большого города. Я завидовала авторам восемнадцатого и девятнадцатого веков, им было достаточно описать вид из окна, будь то грязные улицы Парижа или цветущие сады Англии. Но что-то мне подсказывало, что, родись я в Париже восемнадцатого века, я бы всё равно не написала ничего стоящего.

Спустя какое-то время стремление быть полезной людям привело меня на день открытых дверей в медицинский. Я прониклась историями больных с зависимостями, читала про абстинентный синдром, перестала прогуливать биологию в школе. Потом решила осуществить детскую мечту быть кассиром. В магазине одежды я каждый день прикасалась к прекрасному: к деньгам и непосредственно к вещам. Но потом тщеславие во мне восторжествовало, и я пошла поступать в МГУ. К тому моменту судьбе уже стало тошно от моих метаний, и она не позволила мне влиться в привилегированные ломоносовские круги.

Был отвратительно солнечный август. Я отнесла документы в мою будущую альма-матер — и мне стало страшно. Озабоченные девочки с родителями выходили из приёмной комиссии. Озабоченные, худые девочки. Я же приду толстая, никчёмная. Я так не хотела.

2

Жизнь моей мечты

Как все люди с драмой, я видела перед собой два возможных сценария: добиться головокружительных успехов или умереть. Я была уверена: если докажу обществу, что я чего-то стою, то поверю в это сама. Решила сделать себе красивую жизнь, так как быть по ту сторону зависти уже надоело. Интересно было узнать, как это, чувствовать себя нормальным человеком? Радоваться жизни? Кофе из стакана пить?

Нас научили биологии, физике, даже латыни, но такого предмета, как «успешная жизнь», нигде не было. Не учили, как поднимать самооценку с колен и что отвечать пьющей матери, чтобы в тебя не полетела бутылка.

Я стала наблюдать за успешными, уверенными в себе людьми и всё больше удивлялась. Как они эмоционально бедны! Как нетревожно живут, если родственники их поддерживают и помогают, никаких сомнений, метаний… Захотел принять решение — принял! Захотел поесть — поел. Никакой драмы, скучно.

Вряд ли им знакомо понятие романтического двоемирия, о котором рассказывают на уроках литературы. Когда хочешь другого, изысканнее и лучше, а обстоятельства не пускают. И ты сидишь, толстый и грустный, и плачешь в коробку дешёвого печенья. Хочешь не реветь от бессилия, а беспечно жить и красиво.

А если сильно захотеть, очень сложно расхотеть.

У мамы было странное представление о совершенствовании меня. Я была первым блином, который комом, и она с утра до вечера полировала мою самооценку. И сейчас, спустя годы, когда я уже в расцвете своих 21-летних сил, со знанием трёх языков, нервным истощением и всё ещё без самооценки, мама интересуется, как мои дела. Говорю: диплом пишу. Теперь, когда ушли мои килограммы, она даже стала мной интересоваться. А я говорю: нет-нет, я лучше дома, с витаминами и чаем полежу, я, знаете ли, слаба — устала от красивой жизни.

Но обо всём по порядку.

Срочно надо было завоёвывать общественное мнение. В университете меня никто не знал, идеально. Я достигла таких успехов в подавлении депрессии, что не всегда уверена, что она у меня есть. Обманывала в школе, обману и здесь.

Инязовский образ жизни отлично способствовал похудению, обморокам и нервным срывам — то есть приведению меня в достойное стройное состояние. У меня были кое-какие деньги. Я никогда не тратила то, что дарили родственники, для которых мы изображали идеальную семью, а лично я — скромницу с благопристойными планами на жизнь. Таким не жалко подарить денег, всё равно не потратят неразумно.