Война уже здесь

– Эксперт по чему? – спросила Лера. – По древним идеям и, возможно, красивому запугиванию?

Ещё один из этой компании стоял немного в стороне. Я заметила его не сразу, потому что он не пытался быть замеченным.

Мужчина лет тридцати с лишним, тёмные волосы, широкий разворот плеч, уверенный взгляд. Красивый, но при этом настоящий. В нём было что-то земное, упрямое. Как дверь, которую проще обойти, чем выбить. Он подошёл только тогда, когда Миша снова начал агитировать всех за шавуху.

– Вы уже нашли себе новую религию? – спросил он.

Голос низкий, сухой, с насмешкой.

– Артём, не начинай, – сказала Лера. – Миша кормит людей. Это его форма любви.

– Миша кормит людей, потому что не умеет молчать, когда у кого-то свободные руки.

Миша прижал тарелку к груди.

– Я забочусь о вас.

– Ты распространяешь углеводы под видом заботы.

Артем оглянулся на меня. Не оценил взглядом тело, не задержался на губах, не сделал короткой паузы, в которой мужчины обычно решали, как быстро можно перейти от разговора к прикосновениям. Он просто посмотрел. Прямо. Спокойно. Это было неожиданно раздражающе.

– А ты? – спросила я. – Тоже часть этого цирка?

– Иногда. По выходным. В будни у меня работа и налоги.

– Какая работа?

Кирилл кашлянул, заранее развлекаясь.

Артём ответил без смущения:

– У меня сеть магазинов для взрослых.

От меня ждали неловкости. Её не случилось. Ни у меня, ни у остальных. Миша только кивнул, будто речь шла о пекарне. Лера закатила глаза, Соня посмотрела в телефон, Кирилл ухмыльнулся.

– Люди покупают себе желание? – спросила я.

– Люди покупают себе меньше одиночества, – сказал Артём. – Иногда в коробках, иногда с инструкцией, иногда с батарейками.

Кирилл поднял палец.

– Вот это я записал бы.

– Не запишешь, – сказала Соня.

– Да что у тебя за война с моими диктофонами?

– Я за экологию информационного пространства.

Я не отводила взгляда от Артёма. Он не заискивал. Не боялся меня. Не пытался понравиться, хотя видел, что может. В нём не было этого сладкого мужского голода, который обычно поднимается при виде меня. Желание, возможно, было, но он держал его в руках. Редкое качество.

– Ты говоришь о желаниях как торговец, – сказала я.

– Потому что так и есть.

У Сони брови поднялись.

Кирилл тихо сказал:

– О, это будет хороший вечер.

Я медленно улыбнулась.

– Ты смелый?

– Нет. Просто у меня нет привычки тешить чужое эго, если оно и так размером с торговый центр.

Лера прыснула в бокал. Миша сделал вид, что кашляет. Мне стало тепло под кожей. Не от злости. Артём сказал это без грубости, без желания унизить. Просто вставил фразу туда, где большинство мужчин вставили бы комплимент.

– Осторожнее, – сказала я мягко. – Некоторых за подобную смелость стирали из истории мира.

– Надеюсь, не за счёт налогоплательщиков.

Я рассмеялась. И это удивило меня больше, чем его дерзость. Смех вышел настоящий. Короткий, но я получила от этого удовольствие.

Компания замерла на долю секунды, будто не ожидала от меня такого выпада.

Потом Миша расплылся в улыбке.

– Всё, она идёт с нами в шавуху.

– Я ещё не согласилась.

– Это формальность. Мы демократичная группа, но куда пойти пожрать выбираю я.

Соня убрала телефон.

– На самом деле он правда выбирает еду. Один раз мы дали Кириллу выбрать место и оказались на дегустации ферментированной капусты в подвале.

– Это было культурное событие, – возмутился Кирилл.

– Это было преступление против кишечника, – сказала Лера.

Артём посмотрел на меня.

– Пойдёшь?

– Ты хочешь, чтобы я пошла?

– Я хочу понять, ты умеешь сидеть с людьми без ощущения, что они твоя свита.

Тишина нашем маленьком кругу стала вкусной. Вот теперь я почувствовала удар. Не сильный, но меткий. Он видел слишком много. Не мою суть. Человеческим глазам не дано увидеть Войну до конца и остаться в здравом уме. Но он угадал. Увидел меня. Забирать внимание. Позволять людям вращаться вокруг. Я сделала шаг ближе.

– А ты хочешь быть исключением?

– Я хочу спокойно поесть шаверму.

– Очень приземленное желание.

– Зато выполнимое.

Соня тихо сказала:

– Мне всё ещё кажется, что это плохая идея.

– Лучшие вечера начинаются именно так, – сказал Кирилл.

– Нет, – ответила она. – Так начинаются уголовные дела.

Миша уже вёл всех к выходу. Он двигался с уверенностью полководца, который нашёл единственный путь спасения своей роты. Лера шла рядом с Соней, иногда бросая на меня быстрые взгляды. Кирилл крутился сбоку, задавал вопросы, получал язвительные ответы и выглядел счастливым. Артём шёл чуть позади, рядом со мной, но не слишком близко. Мне нравилась эта дистанция.

На улице было прохладно. После бара воздух казался чистым, хотя на самом деле пах выхлопами, мокрым асфальтом и жареным маслом из соседнего киоска. Ночной город снова зажег свои огни.

Мегиддо.

Как же смешно мне было, когда я впервые услышала название этого города.

У витрин курили люди, такси мигали аварийками, где-то недалеко пьяный парень невнятно орал срамную песню.

Миша привел нас к маленькому заведению на углу. Над входом светилась вывеска с нарисованным мясом. Внутри было тесно, жарко и пахло специями, соусом, луком, поджаренным лавашом и человеческим счастьем в самой простой, примитивной форме.

– Вот, – сказал Миша с гордостью. – Храм.

– Скорее полевая кухня, – сказала я.

– Полевая кухня тоже храм, если ты голодный.

За стойкой мужчина с огромными руками нарезал мясо длинным ножом. Лезвие мелькало быстро и красиво. Мясо падало тонкими кусками, пар поднимался вверх, соус блестел под лампами. Я уважительно посмотрела на нож. Небольшой, конечно, но движения были хороши. Уверенные.

Миша заказал всем. Он спорил с продавцом о количестве соуса так, будто от этого решалась судьба мира. Кирилл требовал острое. Соня сказала, чтобы ей положили «без лука». Лера попросила меньше соуса, но Миша всё равно вмешался, потому что «так будет сухо, ты потом спасибо скажешь».

– А тебе? – спросил он меня.

– Воду.

Он замер.

– Просто воду?

– У вас массовая травма? Почему все так реагируют на то, что помогает нам жить?

– Ты не будешь есть?

– Я сыта.

Миша посмотрел на меня так, будто я отказалась от их дружбы и права на счастье.

– Но это лучшая шавуха в районе.

– Я не голодна.

– Никто не бывает не голоден для хорошей шавухи.

Артём забрал свой заказ и усмехнулся.

– Оставь её. Может, она питается вниманием.

Я повернула голову и услышала в его интонации издевку:

– Осторожнее. Оно у тебя тоже есть. Не подавись.

Кирилл едва не уронил салфетки.

– Господи, я сейчас умру счастливым.

– Не в шавушной, – сказала Соня.

– Это будет хорошая статья.

– О которой завтра забудут.

Мы сели за узкий стол у окна. Я осталась с бутылкой воды. Остальные развернули свои свёртки, и на несколько секунд разговоры стихли. Люди ели. Не красиво, не благородно, не так, как на рекламных плакатах.

Они ели по-настоящему. Соус капал на пальцы, лаваш трещал, Миша протягивал салфетки всем сразу, Кирилл ругался, потому что острое оказалось действительно острым.

– Ты сам такой просил, – сказала Лера.

– Я просил характер, а не перцовую атаку.

– Слабак, – сказал Артём.

– Я журналист, моё тело не рассчитано на прямое столкновение с реальностью.

Соня спокойно откусила свою шаверму.

– Странно. А с чужой реальностью ты сталкиваешься постоянно.

– Я сталкиваюсь текстом. У текста нет соуса.

Миша протянул ему воду.

– Пей. И не драматизируй.

– Я не драматизирую. Я умираю. Надеюсь хоть с достоинством.

– У тебя соус на подбородке, – сказала Лера.

– Значит, с достоинством и соусом.

Я смотрела на них и не понимала, почему мне весело. В этой тесной шавушной не было ничего величественного. Белые пластиковые столы, липкий подоконник, холодильник с напитками, жужжащая лампа, продавец, который периодически кричал кому-то на кухню. Люди вокруг ели, спорили, смеялись. Кто-то забежал за заказом, кто-то ругался по телефону, кто-то уронил монету и полез под стул. И всё же здесь было теплее, чем в квартире Даниэля. Не для тела. Эти пятеро не играли в близость. Они не пытались выглядеть лучше, богаче, умнее, желаннее. Не сейчас. Они просто были вместе. Кирилл подкалывал Соню, но следил, чтобы ей досталась салфетка. Лера ворчала на Мишу, но откусила именно так, как он советовал. Миша кормил всех, потому что иначе, кажется, не умел выражать любовь к миру. Артём молча подвинул Соне напиток, когда заметил, что её стакан пуст. Ни злобы. Ни зависти. Ни желания занять трон в маленьком королевстве стола. Я знала дружбу воинов. Там всё проще: прикрой спину, раздели добычу, постарайся не умереть первым.

Но эта дружба была другой. Она жила не в битвах, а в мелочах. В старых шутках, совместных провалах, в привычке знать, кто не ест лук и кто всё равно попросит острое, а потом будет страдать. Это было странно красиво. Раздражающе красиво.

Артём заметил, что я любуюсь ими всем.

– Что? – спросил он.

– Наблюдаю.

– Звучит как угроза.

– Из моих уст многое звучит как угроза.

– Это не делает тебя загадочной. Просто люди вокруг начинают уставать от твоего высокомерия.

Я прищурилась.

– Ты часто говоришь женщинам неприятные вещи?

– Только когда они ведут себя так, будто приятные им уже надоели.

Соня посмотрела на него поверх стакана.

– Артём сегодня выбрал самоубийство через флирт.

– Это не флирт, – сказал он.

– Да ладно, – Кирилл оживился. – Это флирт для людей с хорошей медицинской страховкой.

Лера перевела взгляд с него на меня.

– Главное, не ломайте мебель. Тут и так стол шатается.

Миша забеспокоился.

– А может, правда не надо? Мы тут часто едим.

Я снова рассмеялась.

Миша расслабился, будто смех был прописан в договоре о ненападении.

Люди странные. Иногда им достаточно одного мягкого звука, чтобы решить: чудовище сегодня сыто.

Я наклонилась к Артему через стол.

– Ты не боишься меня.

– Боюсь, – сказал он спокойно.

Ответ удивил. Не потому что он признался. Люди часто говорят «я не боюсь», когда страх уже стоит у них за зубами. А он сказал правду и не стыдится этого.

– И всё равно дерзишь?

– Страх не обязан делать меня вежливым с незнакомками.

Я не нашлась с ответом. Хорошо. Очень хорошо. Он откусил шаверму, прожевал, запил водой и только потом добавил:

– К тому же я заметил, что ты привыкла, что люди либо хотят тебя, либо шарахаются. Это часто портит характер.

– Мой характер пережил империи.

– Тогда переживёт и парочку замечаний за ужином.

Кирилл прошептал:

– Соня, если я погибну от восторга, удали мою историю браузера.

– Нет, – ответила она. – Пусть люди знают, каким ты был.

Лера хмыкнула в стакан.

Я смотрела только на Артёма.

Во мне поднималось желание. Но не такое, как с Даниэлем. Не чистый жар тела, не охота, не привычное удовольствие от того, как мужчина теряет уверенность, стоит мне подойти ближе. Здесь было другое. Раздражение, азарт, интерес.

Он не падал. Не тянулся ко мне. Не лепил из меня богиню.

Он говорил со мной как с женщиной, которая слишком часто побеждала и давно забыла, что поражение тоже иногда может быть вкусным.

Мне захотелось проверить.

Я поднялась.

Компания притихла, хотя все сделали вид, что ничего особенного не происходит. Даже мужчина за стойкой оглянулся на меня.

– Артём, – сказала я. – Пройдёмся.

Он посмотрел на меня снизу вверх.

– Зачем?

– Поговорим.

– Здесь говорим.

– Наедине.

Кирилл тут же поднял руку.

– Я могу отвернуться, но буду подслушивать. От души.

Соня пнула его под столом. Судя по его лицу, попала не в душу, а куда-то ощутимее.

Артём спокойно вытер пальцы салфеткой, аккуратно завернул в упаковку совершенно не сочетающуюся для организма еду и встал.

– Пять минут.

Я приподняла бровь.

– Ты ставишь мне лимит?

– Да. У меня шаверма остынет.

Вот за это его уже можно было ненавидеть.

Мы вышли на улицу.

Ночь встретила нас прохладой. За спиной остались голоса, запах мяса, смех Миши и жужжание лампы. У тротуара блестела лужа после недавнего дождя; в ней дрожали вывески и красные огни машин. Мегиддо снова казался городом теней и света, но рядом с Артёмом всё выглядело более настоящим.

Он остановился рядом, сунул руки в карманы куртки.

– Ну?

– Ты всегда такой упёртый?

– Обычно хуже.

– Это должно меня отпугнуть?

– Это должно сэкономить твое время.

Я шагнула ближе.

Он не отступил. Но и навстречу не подался. Просто стоял и смотрел прямо. Я чувствовала его дыхание – ровное, чуть глубже обычного. Сердце у него билось быстрее, чем он показывал.

Значит, не так равнодушен, как хочет показаться.

Хорошо.

– Ты хочешь меня, – сказала я.

Он усмехнулся краем рта.

– У тебя наблюдательность уровня пожарной сирены.

– Тогда почему стоишь так, будто ждёшь автобус?

– Потому что хотеть и соглашаться – не одно и то же.

Я медленно улыбнулась.

– Ты решил отказаться?

– Да.

Слово ударило неожиданно сильно.

Не больно. Нет. Но резко. Как пощёчина, которую наносят не рукой, а словами.

Я чуть склонила голову.

– Осторожнее, Артём. Я не люблю, когда мне отказывают.

– Заметно.

– И всё равно?

– И всё равно.

Он сказал это без вызова. Спокойно. Он уже всё решил и не собирается прикрывать решение красивыми оправданиями.

– Почему?

Артём бросил взгляд на дверь шавушной, за которой Миша, судя по гулким голосам, уже что-то с жаром доказывал Кириллу. Потом снова посмотрел на меня.

– Потому что я не хочу быть твоей игрушкой.

Я замерла.

Внутри что-то тихо щёлкнуло. Не ярость. Не желание уничтожить. Скорее удивление – слишком чистое, чтобы сразу его раздавить.

– Ты думаешь, я играю?

– Думаю, ты привыкла брать всё, что вызывает интерес. Людей, машины, внимание. Может, даже города. Не знаю. Но я не вещь, которую можно снять с полки, повертеть в руках и на практике решить, подходит ли она к настроению.

Я молчала.

Он продолжал:

– Ты красивая. Опасная. Умная, насколько я успел понять. И совершенно невыносимая. Да, я хочу тебя. Было бы глупо врать. Но если я подойду сейчас, ты победишь, а я стану еще одним доказательством, что люди вокруг тебя делают все так, как хочешь ты.

– А если я не хочу доказательств?

– Тогда тебе несложно будет услышать «нет».

Воздух между нами стал плотным.

Я могла заставить его пожалеть. Не силой – словами, взглядом, одним шагом. В людях полно дверей, и большинство заперт лишь на слабую защелку.

Но сейчас это показалось бы поражением. Настоящим. Не его – моим.

Потому что он был прав.

И это бесило.

– Ты слишком самоуверен, – сказала я.

– Возможно.

– Упрям.

– Верно.

– И слишком много думаешь для мужчины, которого зовет к себе красивая женщина.

– Спасибо. Я стараюсь не быть рекламным буклетом тестостерона.

Я коротко фыркнула.

Он посмотрел внимательнее, и в этом взгляде мелькнуло тепло. Просто человеческое тепло. От него почему-то стало жарче, чем от желания.

– Беллум, – сказал он тише. – Я не против игры. Я против быть фигурой на доске, которую двигают без спроса.

Разумно.

Я отвела взгляд на мокрый асфальт, на отражённые в луже буквы вывески, на бледный свет витрины напротив. В груди ворочалось что-то непривычное. Не голод. Не злость. Не даже уязвленная гордость.

Скорее ощущение, что меня впервые за долгое время не испугались и не обожествили. Просто остановили.

Аккуратно. Честно. Без поклонов.

– Ты всегда так разговариваешь с женщинами, которые тебе нравятся? – спросила я.

– Нет.

– Тогда почему со мной решил рискнуть?

Он пожал плечами.

– Потому что ты похожа на человека, с которым быть удобным не получиться.

Это было комплиментом. Почти.

Я снова посмотрела на него.

Тёмные волосы, спокойное лицо, упрямая линия губ. Никакой показной бравады. Никакого сладкого мужского самодовольства из серии «сейчас она всё равно сдастся». Он стоял напротив так, будто уважал и меня, и себя достаточно, чтобы не путать желание с капитуляцией.

Редкая, раздражающая порода.

– Ты понимаешь, что я могу счесть это оскорблением? – тихо спросила я.

– Понимаю.

– И?

– И всё равно предпочту честность.

Я усмехнулась, но вышло так себе. Горечь растеклась по горлу, мешая ответить очередную гадость, чтобы вывести Артёма на эмоции.

– Ужасный у тебя характер, Артём.

– Мне говорили.

– Часто?

– Достаточно, чтобы перестать удивляться.

Из шавушной донёсся смех Кирилла – громкий, совершенно бессовестный. Следом раздался голос Сони, звонкий даже через стекло. Миша, кажется, предпринял попытку кого-то мирить. Лера, вероятно, уже устала от всех разом.

И почему-то мысль о том, что они там, а мы здесь, показалась странно правильной. Как пауза в музыке, без которой мелодия была бы не полной.

Я медленно выдохнула.

– Хорошо, – сказала я.

Артём чуть прищурился.

– Что именно хорошо?

– То, что ты отказал мне.

Теперь уже он удивился. Попытался не выдать себя, но я заметила.

– Неожиданно.

– Не обольщайся. Мне не понравилось.

– Я на это и не надеялся.

– Но это было честно.

– Было.

Я кивнула.

– А честность я уважаю. Иногда даже больше, чем вежливость.

– Поздравляю нас обоих. Мы пришли к взаимопониманию.

– Не порть момент.

Уголок его рта дрогнул.

– Стараюсь.

Несколько секунд мы просто стояли рядом. Машина проехала по мокрой дороге, брызги тихо шуршали по колёсам. Где-то дальше хлопнула дверь подъезда. Ночной воздух холодил кожу, но возвращаться не хотелось.

Потому что внутри, в этом маленьком переулке у шавушной, случилось что-то важнее флирта.

Он не дал мне победить.

А я, кажется, впервые за долгое время не захотела ломать то, что не поддалось с первого натиска.

– Значит, – сказала я, – если я позову тебя ещё раз, ты снова откажешь?

– Зависит…

– От чего?

– От того, зачем ты меня позовёшь.

Я усмехнулась.

– Как у тебя всё неудобно.

– Это называется жизнь. Она в принципе мало кому удобна.

– Я обычно сама создаю условия, а не принимаю чужие.

– Понял уже.

Я наклонилась к нему чуть ближе. Просто чтобы проверить, дрогнет ли. Он не дрогнул. Только взгляд потемнел.

– И если я скажу, что хочу не победы?

– Тогда, – ответил он после короткой паузы тяжело вдохнув, – тебе придётся сначала самой в это поверить.

Вот теперь удар был совсем точным.

Я отстранилась.

– Ненавижу умных мужчин.

– Нет, – спокойно сказал он. – Ты просто не любишь тех, на кого не действуют привычные методы.

Я медленно улыбнулась.

– А ты уверен, что у тебя их нет?

– У всех есть, – сказал он. – Просто мои не продаются в комплекте с первым впечатлением.

Изнутри кто-то стукнул по стеклу. Кирилл, разумеется. Он приложил ладони к лицу, изображая жадного зрителя, и что-то прокричал одними губами, но очень эмоционально.

Я закатила глаза.

– Твои пять минут закончились, – заметила я.

– Я помню. У меня там правда остывает шаверма.

– Поразительный уровень верности еде.

– Она хотя бы не пытается меня победить.

– Пока.

Он тихо засмеялся.

И это тоже оказалось неожиданно приятным звуком. Без самодовольства, без театра. Просто смех человека, которому сейчас хорошо.

Опасно.

Очень опасно.

Я развернулась к двери.

– Иди, Артём. А то твоя великая любовь остынет окончательно.

– Уже иду.

Он пропустил меня вперёд, и от этого простого, обычного жеста внутри снова что-то едва заметно сдвинулось. Не потому, что это была галантность. А потому, что в нём не было ни заискивания, ни попытки произвести впечатление.

Просто уважение.

Мы вернулись в тепло, шум и запах специй.

Кирилл сиял так, будто лично продюсировал происходящее.

– Ну что, – спросил он с порога, – нам уже вызывать свадебного организатора или следователя?

– Сначала тебе врача, – сказала Соня.

Миша посмотрел на нас по очереди, потом на Артёма, потом снова на меня.

– Вы не подрались, – с облегчением заметил он.

– Пока нет, – ответила я.

– Это обнадёживает, – вздохнул он и подвинул ко мне стакан. – Вот. Я всё равно взял тебе чай. Вдруг ты передумаешь пить одну воду.

Я посмотрела на бумажный стаканчик, от которого поднимался пар.

Потом на Мишу.

Потом на всех пятерых – шумных, странных, живых, слишком человечных для моего обычного вкуса.

И неожиданно села обратно за стол.

– Ладно, – сказала я. – Но если этот чай окажется отвратительным, я разрушу вам вечер.

– Смотри-ка, – едва слышно пробормотала Лера. – Она учится социализации.

– Не спугни, – так же тихо ответил Артём.

Я услышала. Конечно услышала.

И почему-то не стала огрызаться.

Это уже начинало походить на начало проблемы.

Миша подвинул Артёму его остывшую шаверму. Соня изучала нас слишком внимательно, будто на ходу составляла таблицу вероятностей. Лера прятала улыбку в стакане с газировкой. Кирилл сиял так, словно уже получил премию за материал, который ещё не написал.

– Ну? – спросил он.

– Что «ну»? – отозвался Артём, разворачивая лаваш.

– Я как журналист обязан уточнить: был ли конфликт, примирение, моральная травма, разбитое стекло?

– Был разговор, – сказала я.

Соня кивнула.

– Самый подозрительный вариант.

Миша посмотрел на меня с детской надеждой.

– Может, теперь всё-таки поешь?

– Нет.

– Тогда хотя бы попробуй соус.

– Миша, – сказала Лера, – не пытайся накормить стихийное бедствие.

– Всем надо есть.

Я подняла бутылку воды.

– Я сыта.

– Это не считается, – вздохнул он.

И опять они заговорили все сразу.

О выставке, где половина гостей пришла ради бесплатного вина, а вторая половина – ради селфи на фоне чужого таланта. О работе. О странных клиентах Артёма. О статье Кирилла, которую редактор уже заранее ненавидел. О дедлайне Леры. Об отчёте Сони. О магазине Миши, где женщина сегодня пыталась вернуть чайник, потому что он, по её словам, «кипятит воду слишком агрессивно».

– И что ты ей сказал? – спросил Кирилл, вытирая соус с подбородка.

– Что сочувствую её отношениям с бытовой техникой, – ответил Миша. – Но чайник исправен.

– А она?

– Сказала, что у него плохая энергетика.

Лера фыркнула.

– Иногда я думаю, что человечество не заслужило электричество.

– Иногда? – уточнила Соня.

Я слушала их и время от времени вставляла фразы, от которых Кирилл хватался за сердце, Соня щурилась, Лера всё меньше прятала улыбку, а Миша упрямо продолжал прикидывать, можно ли меня всё-таки чем-нибудь накормить.

Артём почти не вмешивался.

Но каждый раз, когда я говорила он бросал короткую фразу, которая сбивала мой настрой.

– Это не судьба, Беллум. Это плохая логистика.

Или:

– Не все человеческие правила глупые. Некоторые просто написаны идиотами.

Или, когда я протянула руку за салфеткой:

– Ты не обязана звучать как надпись на древнем саркофаге каждый раз, когда что-то просишь.

Я повернула к нему голову.

– А ты не обязан есть Это так, будто это подвиг.

– Это не подвиг, – сказал он. – Это последствия разговорчивости.

– Слабо. Мог бы придумать что-то получше.

– Я экономлю пафос. В компании его и без меня хватает.

Кирилл застонал от удовольствия.

– Пожалуйста, продолжайте. Я питаюсь этим лучше, чем едой.

– Ты и едой питаешься плохо, – заметила Соня.

– Это не правда. Я просто тонкая творческая натура.

– У тебя соус на куртке, тонкая натура, – сказала Лера.

И каждый раз, когда Артём отвечал мне, мне хотелось продолжить.

Не уничтожить.

Не поставить на место.

Именно ответить.

Поддеть в ответ, услышать, что он скажет дальше, поймать следующую фразу, в которой не будет ни страха, ни желания понравиться, ни попытки обожествить меня только потому, что так проще.

Это было тревожно.

Я знала, как действует желание тела. Знала, как пахнет страх. Как звучит ложь. Как выглядит поклонение в глазах мужчины, который уже мысленно проиграл.

Но это чувство было другим.

Оно цепляло меня своим вниманием.

Не требовал немедленно взять, сломать, победить.