Война уже здесь

Энергия поднималась от танцпола, как пар от горячей земли после дождя. Я могла бы напиться ею досыта, даже не прикасаясь ни к кому. Но мне стало интересно, что ощущают люди, находясь друг с другом.

Он появился справа. Высокий, красивый, уверенный в себе. Темные волосы, гладко выбритое лицо, спокойная улыбка мужчины, который привык, что двери перед ним открываются, женщины отвечают взаимностью, а мир в целом не возражает.

На нём была белая рубашка с расстегнутым воротом, и двигался он хорошо. Он поймал мой взгляд и улыбнулся. Я не улыбнулась в ответ. Это его только подстегнуло.

Он приблизился уже через пару минут, когда я переводила дух, допивая все еще чистую минеральную воду. Остановился достаточно близко, чтобы я почувствовала тепло его тела, и достаточно далеко, чтобы это можно было назвать уважением. Умный самец. Таких приятнее ломать, но сегодня я не собиралась подчинять. Пока.

– Ты танцуешь так, будто музыка написана для тебя, – сказал он, наклонившись к моему уху. Голос у него был низкий, уверенный, с лёгкой хрипотцой. Он явно знал, как им пользоваться.

Я повернула голову.

– А ты говоришь так, будто эта фраза хоть раз да сработала.

Он рассмеялся. Не обиделся. Хороший признак.

– Работала. Но не так часто, как хотелось бы.

– Значит, ты переоцениваешь свои силы.

– Возможно. Но я могу исправиться.

– Люди редко исправляются. Обычно они просто меняют тактику.

Он посмотрел на меня с зарождающимся интересом. Вот теперь стало лучше. В его взгляде появилось не только желание, но и азарт. Он решил, что нашёл загадку. Мужчины любят загадки, особенно если уверены, что ответ окажется в их постели.

– Меня зовут Даниэль, – сказал он.

– Беллум.

Он повторил имя медленно, пробуя на вкус.

– Красиво. Что значит?

Я шагнула ближе, и между нами почти не осталось воздуха.

– То, что лучше не будить.

Его дыхание сбилось на долю секунды. Он почувствовал угрозу. Но вместо того чтобы уйти, только шире улыбнулся.

Глупый. Красивый. Примитивный.

Музыка снова изменилась. Ритм стал ниже, плотнее, будто клуб опустился под землю, ближе к сердцу города. Даниэль поднял руку, не касаясь меня, спрашивая без слов. Я позволила. Его пальцы легли на мою талию осторожно, но уверенно. Ладонь была тёплой. Живой. Я положила руку ему на плечо. Ткань рубашки натянулась под пальцами. Под ней работали мышцы, билось сердце, спешила по венам кровь. Его тело говорило то, что в этом мире так сразу говорить не принято.

«Хочу».

«Смогу».

«Выдержу».

Последнее было особенно самонадеянно.

Мы начали танцевать вместе. Он думал, что ведёт. Я позволила ему так думать. Это была маленькая милость с моей стороны. Его движения были точными, чувственными, красиво выстроенными. Он умел держать дистанцию и нарушать её в нужный момент. Его бедро скользнуло рядом с моим, ладонь на талии сжалась чуть крепче, дыхание коснулось виска. Я чувствовала, как в нём растёт уверенность. Он решил, что выбрал меня из толпы. Что заметил, подошёл, заинтересовал. Люди так любят свои сказки о свободной воле. На самом деле я просто оставила дверь приоткрытой, и он вошёл, гордый собой, как завоеватель пустой крепости. Но тело его мне нравилось. Теплое, сильное, здоровое. Он не хватал, не давил, не спешил. В нём было достаточно тщеславия, чтобы прийти, и достаточно ума, чтобы не испортить всё сразу.

Я провела пальцами по его шее, и он шумно выдохнул. Звук утонул в музыке, но я услышала. Желание между нами сгущалось. Оно было почти осязаемым. Темное, горячее, с янтарными прожилками моего возбуждения и красными искрами его. Клуб вокруг размылся. Остались бас, его ладонь, моя кожа под платьем, воздух, который мы делили на двоих, и ритм, ставший ближе к дыханию, чем к музыке.

Он наклонился.

– Ты опасная, Беллум.

Я улыбнулась.

– Наконец-то что-то похожее на комплимент.

– Я серьёзно.

– Я тоже.

Его пальцы поднялись выше по моей спине. В глазах читал я вопрос. Я позволила и это. Мое тело ответило быстрее мысли: тепло разлилось под кожей, мышцы стали мягче, дыхание глубже. Странное чувство. Не власть, не победа, не гнев. Просто желание. Простое, плотное, человеческое. Я не любила, когда мной управляет похоть. Но в тот момент не отстранилась. Даниэль коснулся губами моего виска. Лёгкое касание, можно было подумать что случайное, но в нём было столько расчёта и голода, что я тихо рассмеялась.

Он замер.

– Что смешного?

– Ты очень стараешься меня возбудить.

– А разве не получается?

Я посмотрела ему прямо в глаза.

– Получается быть тем, кому разрешили приблизиться.

Он должен был разозлиться. Многие бы разозлились. Мужское самолюбие – хрупкая штука, особенно если его полировать дорогими часами и белыми рубашками. Но Даниэль лишь прищурился, и в его взгляде вспыхнуло темное.

– Тогда разреши мне ещё немного.

Музыка зазвучала громче. Я сама сократила расстояние. Его рука крепче легла на мою талию, моя ладонь скользнула по его плечу к затылку. Мы двигались медленно, слишком близко для приличия и слишком красиво для случайности. Вокруг кто-то свистел, кто-то смотрел, кто-то танцевал рядом, но всё это стало декорацией. Мир сузился до жара кожи и звука дыхания. Когда он поцеловал меня, это не было неожиданностью. Я знала, что он сделает это, сама позволила. Почувствовала напряжение в его пальцах, перемену в дыхании, короткое решение, принятое телом раньше разума. Его губы коснулись моих осторожно, потом увереннее. Поцелуй был горячим, живым, с привкусом дорогого алкоголя. Я ответила. И на это время звуки отдалились от нас.

Не на самом деле. Музыка продолжала рвать воздух, толпа двигалась, свет мигал. Но внутри меня возникла странная пауза, как перед ударом клинка.

Тело вспыхнуло удовольствием. Древнее, не требующее слов. Я притянула его ближе, и Даниэль тихо выдохнул мне в губы. В этот раз он уже не думал, что ведёт. Он просто не хотел отступать.

Мы вышли из клуба не сразу. Сначала был ещё один танец, уже без игры в случайность. Его ладонь на моей спине, мои пальцы на его запястье, взгляды, которые заполонила страсть. Потом коридор с темными стенами, где музыка стала глухой, как кровь под кожей. Потом прохладный ночной воздух у черного выхода. Он прислонился плечом к стене и смотрел на меня так, будто пытался запомнить.

– Ко мне? – прошептал он, не утруждая себя излишней романтикой.

– Надеюсь, у тебя не живёт мама. Он рассмеялся.

– Нет. Только кот.

Я задумалась.

– Кот будет возражать?

– Он возражает против всего. Не принимай близко к сердцу.

– Если он нападёт, я буду защищаться.

Даниэль вызвал машину. Я могла бы поехать на своём мустанге, но мне было любопытно посмотреть, как он ведёт меня по своему миру.

Люди проявлялись в мелочах: как открывают дверь, как говорят с водителем, как смотрят в телефон, когда рядом с ними желанная женщина.

Даниэль держался неплохо. Не суетился. Не пытался выставить себя в лучшем свете. Только иногда его взгляд возвращался ко мне, и в нём появлялось это выражение – смесь торжества и опасения. Он всё ещё думал, что выиграл.

Квартира у него была на верхнем этаже дома с видом на огни центра. Внутри пахло деревом, дорогим кофе, чистым бельём и котом, который действительно был недоволен всем мирозданием. Серый, крупный, с янтарными глазами и важным видом старого тирана, пережившего несколько династий диванов. Он вышел в коридор, посмотрел на меня и не сел на свою откормленную попу.

Я присела перед ним.

– Ты смелый.

Кот моргнул.

– Это Марс, – сказал Даниэль. – Не советую гладить без перчаток.

– Мы уже поняли друг друга.

Марс подошел ближе, понюхал мои пальцы и сел рядом, будто принял решение временно не объявлять войну. Умное животное. В отличие от большинства людей, он не пытался доказать, что главный. Даниэль снял куртку. Белая рубашка на нём уже была измята после танца, ворот открыт, волосы чуть растрепались. Без клубного света он выглядел менее глянцевым и более настоящим. Это было неожиданно приятно. Красота без витрины всегда интереснее.

Он медленно подошёл ко мне.

– Ты всегда такая спокойная?

Я подняла взгляд.

– Сейчас я не спокойная.

Он остановился ближе.

– Тогда какая?

Я коснулась пальцами его груди там, где под тканью билось сердце. Оно стучало быстро.

– Любопытная.

Это слово подействовало на него сильнее поцелуя. Он накрыл мою ладонь своей. Между нами снова поднялось напряжение, но теперь без музыки, без толпы, без чужих глаз. В тишине квартиры всё стало острее. Его дыхание. Мой смех. Шорох ткани. Далёкие машины за окнами. Недовольный хвост кота, исчезающего в другой комнате, потому что даже он понял: люди опять собираются вести себя странно.

Даниэль поцеловал меня уже без осторожности. И я позволила этой ночи случиться. Не как битве. Скорее как погружению в человеческое тепло, слишком близкое, слишком настойчивое, слишком живое. Его руки были уверенными, мои – требовательными. Мы двигались по квартире, задевая стены, смеясь между поцелуями, теряя слова там, где дыхание становилось прерывистым.

Свет города ложился на пол полосами. Платье соскользнуло с плеч, рубашка упала рядом, и мир за окном стал далеким, неважным. Остались тёплая кожа, жар от тел, тяжелое дыхание, пальцы в волосах и то сладкое напряжение, которое люди почему-то называют слабостью, хотя иногда оно управляет ими лучше любой армии.

Я растворилась в ощущениях сильнее, чем ожидала. Это злило и возбуждало одновременно. Тело отвечало на прикосновения с жадностью, будто давно знало этот язык. Даниэль шептал моё имя, и в его голосе уже не было самоуверенности. Только желание. Настоящее, вечное, голое до смысла. А потом свет стал мягче. Ночь сомкнулась вокруг нас. И всё лишнее исчезло.

Позже я лежала рядом с ним и смотрела в потолок. В комнате было тихо. Только за окном продолжал существовать город, а где-то в глубине квартиры Марс, кажется, сбросил что-то со стола в знак несогласие выбора хозяина.

Даниэль спал на боку, расслабленный, красивый, довольный. В полумраке он выглядел моложе. Самоуверенность ушла с лица, оставив обычного мужчину, которому повезло и который пока не знает, насколько. Моё тело было довольно. В этом не имело смысла лгать. Кожа ещё помнила его руки. Губы – поцелуи. В мышцах разлилась мягкая усталость. Внутри всё казалось правильным. Я получила удовольствие. Даже больше, чем ожидала. Но в душе было пусто. Не больно. Не горько. Просто пусто, как зал после ритуала, когда люди уже убежали, а настоящие последствия еще не начались.

Я повернула голову и посмотрела на Даниэля. Красивый мужчина. Умелый. Живой. Он хотел меня, и в этом желании было много огня. Но огонь оказался коротким. Вспыхнул, согрел кожу, осветил несколько минут, а потом оставил темноту почти такой же, как была. Я провела пальцем по его плечу. Он что-то пробормотал во сне и придвинулся ближе. Бессознательный жест доверия. Как трогательно. Знал бы ты, кто перед тобой.

Я могла бы питаться его довольством, его гордостью, его сном, полным смутных образов. Но мне не хотелось. Он и так отдал то, что мог. Просто этого оказалось мало.

Встала осторожно, чтобы не разбудить его. Марс сидел в дверях спальни и смотрел на меня как судья, который всё видел и не одобрил, но протокол вести поленился.

– Что? – тихо спросила я.

Кот моргнул.

– Да, я тоже ожидала большего.

Он зевнул.

Я нашла своё платье, оделась и подошла к окну. Ночной город сиял внизу. Клубы, бары, окна, машины, поздние прохожие, люди, которые искали прикосновений, забытья, восхищения, подтверждения собственной привлекательности. Они хотели, чтобы их выбрали. Хотели победить одиночество хотя бы до утра. Хотели чувствовать себя желанными, сильными, нужными. Инстинкт. Тщеславие. Страх пустой постели.

Я понимала всё это слишком хорошо. Это были простые двигатели, надежны, как старые боевые машины. На них можно было строить драки, романы, измены, свадьбы и половину мировой истории. Но я впервые задумалась: есть ли у людей желание глубже? Не то, что вспыхивает от красивого тела и гаснет после насыщения. Не охота, не голод, не желание обладать. Что-то, ради чего они не просто тянутся друг к другу, а остаются. Не потому что удобно, страшно или некому больше позвонить. А потому что внутри открывается дверь, которую нельзя закрыть без потери части себя.

Мысль была неприятная. Слишком мягкая для меня. Слишком опасная. Я взяла с тумбочки минералку, оставленную Даниэлем зачем-то рядом с кроватью. Сделала глоток. Вода стала теплой и всё такой же пустой.

– Примитивные удовольствия, – прошептала я.

Но голос прозвучал неуверенно. За спиной Даниэль спал, довольный и пустой для меня. Внизу город продолжал предлагать тысячи тел, тысячи взглядов, тысячи коротких вспышек. Я могла взять любое. Позволить приблизиться, позволить думать, что меня выбрали, и снова получить этот жар.

Только теперь мне было интересно не это.

Я смотрела на огни Мегиддо и чувствовала, как любопытство настойчиво поднимается внутри. И оно опаснее обычного желания.

Бывает ли у людей огонь, который не гаснет после первой ночи?

Глава 4. Дерзость

Утро после Даниэля не принесло откровений.

Оно принесло кота.

Ты Марс. Знаю я одного с таким же именем.

Марс сидел на кухонном столе, где сидеть ему, по человеческим правилам, было нельзя, и смотрел на меня с видом существа, которое прекрасно знает правила, но сознательно их игнорирует. Зря люди считают животных глупыми. Если бы хозяин знал какой поток сознания у этого котика, то скрывал бы от него большую часть своей жизни.

Даниэль ещё спал.

Я стояла босиком на холодной плитке, пила воду прямо из бутылки и смотрела на кота.

Он был чёрный, с белым пятном на груди, будто кто-то когда-то небрежно коснулся его кистью. Глаза жёлтые, внимательные. В них не было ни любви, ни доверия. Только древнее кошачье убеждение, что человек в доме – временное неудобство.

– Даже не начинай, – сказала я.

Марс медленно моргнул.

Наглость в чистом виде. Мне понравилось.

Квартира Даниэля выглядела лучше, чем ощущалась. Серый камень, черный металл, матовое стекло, дорогая техника: ни одной случайной вещи. Всё на своем месте. Всё правильно. Всё безжизненно. Здесь было удобно заниматься сексом, пить вино, производить впечатление. Жить – вряд ли.

Из спальни за столько времени не донеслось ни звука. Моя любопытная натура не могла это просто так оставить.

Даниэль даже спал красиво. Вчера он был хорош. Опытный, внимательный, щедрый на телесное удовольствие и абсолютно пустой там, где мне, к собственному недоумению, хотелось найти нечто большее, чем просто жар.

Вчера Даниэль подошел сам. Высокий, ухоженный, напористый. На правом запястье – дорогие часы. На левой руке – след от кольца, снятого незадолго до нашей встречи.

Марс спрыгнул со стола и мягко прошёлся по кухне, задев хвостом ножку стула. Я проводила его взглядом, потом открыла кофемашину, посмотрела на неё и закрыла обратно. Не хотелось ни кофе, ни еды, ни Даниэля.

Я покинула квартиру без прощаний. Даниэль был жив, доволен и, скорее всего, проснётся с приятной ложью в голове: будто вчера ночью он выбрал меня.

Пусть.

Людям нужны маленькие легенды, чтобы завтрак не казался таким одиноким. Мой мустанг ждал на парковке возле клуба, куда я вернулась пешком. Красная лошадка блестела под утренним солнцем и выглядела так, будто тоже провела ночь лучше большинства людей.

На лобовом стекле лежала бумажка. Штраф.

Я взяла её двумя пальцами, прочитала сумму и хмыкнула.

– Они требуют плату за то, что моя машина стояла на земле. Ветер вырвал штраф из моей руки и унёс под колеса мусоровоза.

– Вот и поговорили. День я провела в городе. Не потому что у меня был план. Я просто шла, ехала, останавливалась, смотрела. Этот город открывался слоями. Деловой центр пах кофе, стеклом и там очень мало еды. Все усталые и такая тоска накатывает после такой пищи, что лучше там вообще не показываться. Старые кварталы – пылью, выпечкой и кошачьей мочой. У метро люди текли плотной рекой, каждый со своей маленькой катастрофой в голове. Я купила ещё воды. Потом ножницы, потому что продавщица в хозяйственном магазине слишком настойчиво уверяла другую покупательница что у них это лучшие портновские ножницы.

Мне стало любопытно, как вещь с двумя лезвиями может быть лучшей. Оказалось – никак. Люди просто безответственно используют слова.

К вечеру телефон прежнего владельца мустанга предложил мне активность. Не лично, конечно. Он не был настолько храбрым. Просто в ленте всплыло приглашение на городскую тусовку в небольшом клубе с живой музыкой и картинами местных художников на стенах.

Звучало скучно, но на фотографиях люди выглядели довольными.

Не знаю сколько мне здесь еще осталось, пока печати не напитаются энергией и их снова не раскидает по разным частям этого мира.

Я поехала. Бар назывался «Соль». Внутри действительно пахло солью, потом, лимоном, дешёвым дымом от стеклянных сосудов с трубками и чужими амбициями. На стенах висели странные картины: перекошенные лица, чёрные квадраты, красные линии и одна работа, на которой, кажется, изображали голубя, пережившего рагнарек.

Музыка была тише, чем в клубе, где я была вчера. Здесь не бил в уши бас. Здесь люди хотели казаться умными. Они стояли с бокалами, обсуждали проекты, гранты, съёмки и выставки. Слова «токсично», «концепция» и «монетизация» летали в воздухе, как мелкая нечисть над болотом. Я попросила у бармена воду. Бармен посмотрел на меня так, будто я оскорбила его.

– Просто воду?

– Я так и сказала.

Он задумался.

– А вам налить в бокал?

Я придвинулась к стойке и взгляд парня забегал от моих глаз до приподнятой стойкой груди.

– Ты забыл, во что лить воду?

– Сейчас, секунда.

Получив свой стакан я отошла к стене и стала наблюдать.

Люди здесь были другого сорта. Не ночные охотники с танцпола, а городские зверьки с хорошим словарным запасом. Они тоже хотели внимания, но добывали его не телом, а мнением. Каждый говорил так, будто у него в груди маленькая редакция, которая требует срочного выпуска.

Именно там я встретила Кирилла. Он стоял у стойки с телефоном в руке и слушал худого мужчину в пиджаке, который объяснял что-то про «новую подачу в виртуальной среде». Кирилл кивал, но глаза у него смеялись. Не добродушно. Так смотрят люди, которые готовы использовать тебя против тебя.

Он заметил меня.

Журналист.

Я узнала эту породу сразу. Они пахнут любопытством, кофе и готовностью влезть в чужую боль ради красивого абзаца. Кирилл оторвался от собеседника и подошёл ко мне. Среднего роста, темные волосы в легком беспорядке, взгляд острый, как канцелярский нож. Улыбка у него была приятная, но я сразу почуяла фальш.

– Простите, – сказал он, – вы часть готовящегося перформанса или город наконец решил выпустить финального босса?

Я посмотрела на него поверх стакана.

– А ты всегда начинаешь разговор с желания быть уничтоженным?

Он просиял.

– Отлично. Значит, не перформанс. Живой материал.

– Материал?

– Я журналист. У меня профессиональное деформирование.

– Сочувствую.

– Не надо. Родные уже смирились.

Мне понравилась его наглость. Он смотрел на меня как на ходячий скандал, который сам пришёл к нему в руки.

– Как вас зовут? – спросил он.

– Беллум.

Кирилл моргнул.

– Серьёзно?

– Ты уже начал жалеть, что спросил?

– Наоборот. Я думаю, что это может быть отличный заголовок. «Беллум в городе: почему всем нам пора нервничать».

– Слабовато.

– Тогда «Женщина, после которой завистники пишут завещание».

Я чуть улыбнулась. Он заметил и сразу стал довольнее.

Ошибка. Люди слишком быстро принимают маленькую реакцию за победу.

К нам подошла девушка с короткими светлыми волосами. Она не улыбалась. Не потому что была грубой, а потому что не видела смысла тратить эмоции попусту. В ней не чувствовалось суеты, только точность. Взгляд скользнул по мне, задержался на глазах, на руках, на стакане воды, потом вернулся к лицу.

– Кирилл, – сказала она ровно, – если ты снова нашёл проблему, не надо тащить её к нам.

– Соня, это не проблема, – ответил он. – Это потенциальный спецпроект.

– У тебя все катастрофы сначала называются спецпроектами.

Я посмотрела на неё с интересом. Соня была из тех, кто чувствует опасность не кожей, а схемой. Аналитик. Мозг у неё работал холодно, быстро, без лишнего шума. Она не подала вида, что испугалась меня, но внутри уже начала раскладывать варианты: кто я, откуда, зачем здесь, насколько рядом со мной безопасно стоять и где ближайший выход.

– Ты умная, – сказала я.

Она прищурилась.

– А ты говоришь это так, будто обычно умных приходится убивать первыми.

– Обычно они сами мешают себе выжить.

Кирилл тихо присвистнул.

– Всё, я официально влюблён в диалог.

– Не мешай, – сказала Соня. – Я пытаюсь понять, она опасная или просто стерва.

– Меня устроят и оба варианта, – ответила я.

Соня кивнула, будто поставила галочку.

– Конечно. Самые неприятные люди всегда многозадачные.

Следующей появилась Лера. Её было трудно не заметить. Рыжеватые волосы собраны небрежно, зелёные глаза сканировала пространство, одежда с обилием линий и цветов. В руках она держала бокал, но почти не пила. Осмотрела меня с ног до головы. Недочетов она, похоже, не нашла. И это ей не понравилось.

– Это кто? – спросила Лера.

– Беллум, – сказал Кирилл. – Моя новая героиня.

– Ты её пять минут знаешь. – вклинилась Соня.

– Все великое приходит быстро.

– Как пищевое отравление, – сказала Соня.

Лера посмотрела на меня.

– Ты из модельного бизнеса?

– Нет.

– А выглядишь как женщина, которую придумали, чтобы остальные чувствовали себя неполноценными.

– Я предпочитаю чтобы из-за меня дрались.

У Леры дернулся уголок губ. Она не доверяла мне. Не притворялась милой. В её недоверии не было зависти. Только защита. Она встала чуть ближе к Соне и Кириллу, не перекрывая меня, но обозначая: «Я тебя вижу». Это мне понравилось больше, чем если бы она стала засыпать меня комплиментами.

– Ты всех новых людей так встречаешь? – спросила я.

– Только тех, кто выглядит как начало проблем.

– Хорошее зрение?

– Это не зрение. Это опыт.

Кирилл поднял руку.

– Предлагаю не ссориться до тех пор, пока я не включу диктофон.

– Попробуешь включить диктофон, – сказала Соня, – я засуну его тебе туда, откуда он точно отправится в мусорку.

Я сделала глоток воды и поймала себя на том, что мне весело от их ритма. Они перебрасывались словами легко, привычно, без желания обидеть. У каждого был свой угол, свое оружие, своя манера защищаться, но между ними не было фальши.

Удивительно.

Люди редко собирались вместе без зависти, тайной злобы или желания доказать, кто главный. Эти же просто были рядом.

Потом в нашу сторону буквально влетел Миша. Высокий, широкоплечий, с добрыми глазами и весь он такой хороший, что я чуть не поперхнулась волной позитива, фонтанирующей из него как из рога изобилия. В руках у него была тарелка с какими-то крошечными бутербродами.

– Я нашёл еду, – объявил он так, будто спас экспедицию от гибели.

– Миша, это канапе, – скривившись сказала Лера.

– Это еда, просто маленького размера. Не обесценивай мой труд.

Он сразу протянул тарелку Соне, потом Кириллу, потом мне.

– Будешь? Ты кто?

– Беллум, – шепнула ему Лера

Я посмотрела на крошечный хлеб с чем-то розовым сверху.

– Это образец или его действительно едят?

Миша расплылся в улыбке.

– Едят. Но, честно, это больше для красоты. Чтобы потом на фоне местной элиты смотрелось красиво. Нормальная еда будет позже. Я всех затащу в шавуху.

– В шавуху? – переспросила я.

Кирилл оживился.

– О, да. Миша считает, что любая светская тусовка должна заканчиваться мясом в лаваше и сожалением о потраченном времени.

– Душевным сожалением, – поправил Миша. – И вообще, шаверма объединяет людей лучше, чем корпоративные тренинги.

– Ты работаешь в магазине, – сказала Соня. – Откуда у тебя травма корпоративных тренингов?

– Я каждый день вижу, как люди выбирают чайник сорок минут. У меня вся жизнь – тренинг по принятию неизбежного.

Я снова улыбнулась. Миша заметил это и обрадовался так искренне, как могут радоваться таким простым вещам дети. И энергия у него чистая.

– Вот. Беллум меня понимает.

– Я понимаю, что мясо, завернутое в хлеб – это очень сытно.

– Слышали? – Миша указал на меня тарелкой. – Эксперт одобрил.