Хронокорректор. Исход из Эдема

Глеб лежал неподвижно, чувствуя, как кровь стучит в висках. Он не знал, что будет дальше. Он не знал, где они. Он не знал, выживут ли они. Но он знал, что пока они еще дышат, они будут бороться.

Он сжал в руке погнутый нож. Звук снаружи стал отчетливее. Топот приближался. К нему присоединилось шипение и рык. Что-то, огромное и злое, остановилось прямо перед их укрытием. Глеб слышал, как оно принюхивается, как его горячее дыхание, смешанное с запахом разложения, касается листа-ловушки.

Вход в пещеру, которая стала их тюрьмой, был перекрыт. Но враг был снаружи. И он ждал.

Глеб поднес нож к лицу. Он был погнут, почти бесполезен. Но он все еще мог быть оружием. Он прижал к себе Киру и Максима. Он чувствовал, как их сердца бьются в унисон — в такт с его собственным, наполненным страхом и надеждой сердцем.

Снаружи было тихо. Слишком тихо. Монстр ждал.

Где-то внутри темноты, словно эхо их общей боли, раздался звук. Тихий, мокрый звук, похожий на падение капли воды в глубокий колодец. Затем еще один. И еще. В темноте, в сердце леса, начал светиться слабый фиолетовый свет. Не свет спор Киры. Другой свет. Он был похож на свет, который они видели в небе над Пангеей. Это был сигнал. Ответ.

Кира, почти потерявшая сознание, подняла голову и посмотрела в темноту. Ее глаза, ослабевшие, но все еще светящиеся, остановились на этом фиолетовом пятне. Она улыбнулась. Улыбка была слабой, почти незаметной. Но она была.

— Они здесь, — прошептала она, и в ее голосе слышалась почти детская радость. — Они пришли за нами.

Глеб ничего не видел в темноте. Он слышал только приближающийся топот монстра и слабый, фиолетовый свет, который, казалось, звал их вперед. Он не знал, что это было. Но он знал, что это был их единственный шанс.

Он встал на колени. Его тело болело, кровоточило, но он заставил себя подняться. Он подхватил Киру и Максима и, спотыкаясь, двинулся к фиолетовому свету, прочь от входа, прочь от монстра, в самую глубь этого древнего, враждебного леса. Он шел, не зная, что найдет там, но веря, что этот свет — единственная нить, ведущая к спасению.

За ними, перекрывая вход, ворочался монстр. Он рычал и царапал землю. Но он не проникал внутрь. Почему-то, он боялся фиолетового света. Эта мысль дала Глебу силы двигаться дальше. Он шел, спотыкаясь, к спасительному огню, в недра тьмы, которая, возможно, была их последним пристанищем.

Конец главы 44.

Глава 45. Потеря связи с Базой

**Эпиграф:** *«Инструкция по выживанию в изолированном таймлайне, пункт 1: Вычеркните себя из платежной ведомости».*

Воздух пах озоном и дохлой рыбой.

Этот запах въедался в слизистые оболочки быстрее, чем нейроимплант успевал подать сигнал тревоги об отравлении атмосферы. Глеб открыл глаза не потому, что выспался — сон покинул его еще на подлете к палеогену, оставив вместо себя липкую дремоту, сотканную из перегрузок и предчувствия удара. Он открыл их, потому что тишина стала материальной. Она давила на барабанные перепонки плотнее, чем вода на глубине ста метров.

Он лежал на спине, глядя на сводчатый потолок карстового грота. Камень над ним был черным, глянцевым от постоянной сырости, и сквозь него сочилась густая, фосфоресцирующая капля. Она сорвалась вниз, упала Глебу на щеку и обожгла холодом, как жидкий азот. Инспектор Службы Хронологической Безопасности (СХБ) рефлекторно дернул головой. Левое плечо отозвалось тупым скрежетом — суставная сумка была повреждена при падении через нестабильный портал.

Рядом тяжело дышала Кира. Ее дыхание было единственным ритмичным звуком в этом мире. Максим спал у нее за пазухой, свернувшись в идеальный, теплый комок. Ребенок даже во сне излучал тепло, которое пробивалось сквозь три слоя термозащиты. Это тепло было единственной константой.

Глеб сел. Дно грота, на котором они оказались, представляло собой крошечный каменистый остров посреди подземного озера. Вода вокруг была абсолютно неподвижной, тяжелой и маслянистой. В ней отражались сталактиты, похожие на гнилые зубы исполинского зверя. Свод пещеры терялся во мраке, но местами он светился тем самым болезненным фиолетовым светом, который исходил от капель. Свет жил своей жизнью, пульсируя медленно и глубоко, словно само сердце этой эпохи билось где-то там, в толще базальта.

### Блок А: Анатомия тишины (08:30 – 08:45)

Первым делом нужно было восстановить связь. Это въелось в подкорку глубже, чем инстинкт самосохранения. Без связи ты — мусор. Статистическая погрешность. Технический сбой, подлежащий форматированию.

Глеб отстегнул с воротника тактической куртки коммуникатор. Устройство класса «Омега», способное прошивать кротовины и держать канал с Центром управления XXI века сквозь любые темпоральные шторма. Корпус из титанового сплава был смят гармошкой. Микродисплей покрылся сетью трещин, похожих на паутину. Глеб нажал кнопку питания. Экран вспыхнул мертвенно-белым на долю секунды и погас навсегда. Батарея вытекла густой черной массой прямо на пальцы, впитываясь в швы перчатки.

— Мертв, — констатировал Глеб вслух просто для того, чтобы услышать собственный голос. Голос прозвучал глухо, как из-под подушки.

Он отстегнул с запястья аварийный маячок. Плоский диск размером с монету. Последняя надежда любого хронодесантника. Если активировать его вручную, импульс уйдет прямик-векторно в Центр XXII века, игнорируя помехи времени. Маячки проектировали параноики из инженерного отдела: корпус выдерживал падение в ядро газового гиганта.

Глеб утопил красную кнопку большим пальцем.

Внутри устройства тихо пискнул кварцевый резонатор. Индикатор мигнул один раз ядовито-зеленым. Затем прибор втянул этот свет обратно. Раздался второй, уже едва слышимый писк — звук умирающего конденсатора. Зеленый глазок моргнул в последний раз и погас. Маячок не выдал ошибку системы. Не сообщил о критическом повреждении ядра. Он просто выпил остатки энергии из резервных ячеек своего тела и умер. Окончательно. Словно сама ткань этого времени высосала из него душу.

Глеб разжал пальцы. Черный пластиковый блин беззвучно канул в соленую воду у края острова. Всплеска не последовало — плотность жидкости здесь была аномальной. Маячок просто лег на дно, став частью местного ландшафта.

Кира подошла к воде. Она двигалась плавно, хищно, ступая только на сухие участки камня. На ее ботинках шипела фиолетовая пыльца. Она опустила руку в озеро, погрузив пальцы по вторую фалангу. Вода вокруг ее кожи мгновенно вскипела локальным облачком пара, а затем начала светиться ярче, переходя из фиолетового в слепящий ультрамарин.

— Здесь нет спутников, — сказала она, не оборачиваясь. Ее голос звучал отстраненно, академично. Так читают лекцию студентам-первокурсникам. — Нет ретрансляторов на геостационарной орбите. Для Базы мы упали в зону нулевого сигнала ровно двадцать два дня назад. По их внутренним часам. Мы — статистическая погрешность, Юра. Нас стерли из всех баз данных сразу после потери первого пакета синхронизации. Наших квартир больше не существует. Наши пайковые карты аннулированы. Даже наши могилы отмечены грифом «Ошибка вычислений».

Она вытащила руку. С пальцев стекало жидкое свечение. Капля упала в общую массу воды, и по поверхности пошла концентрическая волна ультрафиолета, затухающая очень медленно.

Глеб молчал. Он смотрел на свои руки. На них все еще были надеты тактические перчатки со встроенными микрощупами для работы с хроноаномалиями. Перчатки офицера СХБ. Символ статуса. Орудие контроля.

На шее, на простом титановом шнурке, висел идентификационный жетон. Тонкий металлический прямоугольник. Единственная вещь, которая юридически делала инспектора Вересова существующим человеком. На нем был выбит личный номер, группа крови и штрих-код для кремационной печи Центра.

Глеб просунул пальцы под шнурок. Металл был теплым от кожи. Он стащил его через голову. Подошел к самой кромке пузырящейся воды. Посмотрел на Кирю. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее глазах не было ни жалости, ни осуждения. Только бесконечная, выжженная пустыня понимания.

Он размахнулся и бросил жетон.

Металл вошел в воду беззвучно. Но реакция последовала мгновенно. Вода вокруг места падения вскипела кислотным зеленым дымом. Титан зашипел, как раскаленное железо в масле. За одну секунду жетон пошел радужными пятнами побежалости, сжался в комок, покраснел добела и растворился без остатка. Словно его никогда не существовало. Словно инспектор Вересов родился мертвым.

Глеб посмотрел на свою шею. Там остался лишь красный след от шнурка.

Тишина снова навалилась сверху, заполняя образовавшуюся пустоту.

### Блок Б: Буй создает помехи (08:45 – 09:15)

Они были не одни на этом острове. Их трофей покачивался на мелководье в десяти метрах от берега. Автономный буй-шпион Синдиката. Черная матовая сфера диаметром около метра, оплетенная кабелями. Во время прорыва через портал-ловушку они вырвали его вместе с куском переборки вражеского корабля. Тогда это казалось отличной идеей — принести аналитикам Центра работающий образец технологий противника. Теперь это был просто кусок бесполезного, тяжелого хлама.

Корпус буя зарос местной фауной — белыми известковыми ракушками, которые формировали на нем причудливые готические узоры. Антенна дальней связи была сломана у основания, напоминая вырванный зуб.

— Я вытолкну его на глубину, — сказал Глеб, поднимаясь с колен. — Если Наблюдатели пойдут по нашему тепловому следу, пусть наткнутся на эту железку. Пусть думают, что мы погибли при ударе.

— Они не идиоты, — возразила Кира. Она уже стояла на коленях у воды, изучая донные отложения. — Они просканируют буй, поймут, что он разряжен, и продолжат искать биение двух сердец. И одного маленького.

Максим заворочался во сне, недовольно засопел носом. Кира положила ладонь ему на затылок, успокаивая невидимыми волнами тепла.

Глеб шагнул в воду.

Идти было тяжело. Жидкость сопротивлялась движению, как густой кисель или расплавленное стекло. Каждый шаг отдавался в раненом плече вспышкой боли. Когда вода дошла до груди, Глеб нырнул. Фиолетовое свечение сомкнулось над его головой, погружая мир в подводные сумерки.

Он ухватился за ледяной бок сферы. Попытался приподнять ее. Тяжелая. Архимедова сила здесь работала против него — слишком высокая плотность. Глеб уперся ногами в скользкое дно, напряг спину. Сустав хрустнул, но буй сдвинулся на полметра.

Пока он боролся с инерцией металла, Кира продолжала изучать воду. Она зачерпнула горсть ила, растерла между пальцами, понюхала. Затем коснулась воды тыльной стороной ладони, но не погрузила ее, а держала в миллиметре от поверхности.

— Выключи внутренний сканер, — вдруг резко бросила она. — Прямо сейчас.

Глеб замер. Его нейроимплант действительно работал в пассивном режиме, прощупывая радиочастотный спектр. Привычка, рефлекс службы.

— Что?

— Плотность диэлектрика зашкаливает, — быстро заговорила Кира, роясь в подсумке. — Из-за близости спор темпоральной плесени и общего сдвига слоев... Соленая вода приобрела свойства идеального изолятора. Но стоит нам включить любой активный передатчик хотя бы на десять процентов мощности… Электромагнитное поле вступит в резонанс с местными бактериями. Мы сварим заживо всю фауну в радиусе километра. Включая самих себя изнутри. Кровь закипит в капиллярах.

Глеб отпустил буй. Тот качнулся и медленно поплыл обратно к берегу, увлекаемый странным придонным течением. Инспектор побрел назад, чувствуя, как мокрая одежда тяжелеет с каждым шагом. Он выполз на камни, тяжело дыша.

— То есть прятаться нельзя? — прохрипел он.

— Прятаться можно только в полной тишине, — кивнула Кира. — Любая искра убьет нас быстрее, чем Коррекция.

Глеб перевел взгляд на черный шар буя. Идея использовать его как приманку трансформировалась. Если его нельзя спрятать, его нужно заставить кричать так громко, чтобы оглушить наблюдателей.

— Дай мне твой мультитул, — попросил он.

Кира молча протянула инструмент. Глеб подошел к сфере. Ракушки отслаивались под лезвием с сухим треском, обнажая стыки бронеплит. Он нашел технологический люк технического обслуживания. Замок был сплавлен при попадании плазмы, но титановое лезвие вошло в щель как в масло. Глеб поддел крышку. Та отошла с визгом рвущегося металла.

Внутри пахнуло озоном и жженой проводкой. Внутренности буя представляли собой мешанину из золотых нитей, кристаллов непонятной природы и чего-то органического, пульсирующего тусклым красным светом. Сердце машины.

Глеб знал эти схемы. Первый контакт человечества с технологиями внеземного происхождения произошел задолго до официального Открытия Порталов, в закрытых лабораториях КГБ восьмидесятых годов. Принцип везде одинаков: энергия течет туда, куда ей указывают контакты.

— Отойди, — бросил он Кире.

Он достал из набедренной кобуры табельный игольник. Проверять заряд смысла не было — батареи личного оружия тоже должны были сдохнуть в этом кармане вечности. Но массивная рукоять служила отличным рычагом и проводником.

Глеб нашел клеммы основного генератора. Два толстых медных штыря, торчащих из черного пористого материала. Он перехватил игольник двумя руками, примерился и со всей силы опустил ствол на оба контакта одновременно.

Мир исчез в белом шуме.

Сначала ничего не происходило. Внутри буя раздался нарастающий гул, похожий на работу трансформаторной будки. Затем из щелей повалил густой синий дым, пахнущий палеными водорослями. А потом вода вокруг взорвалась.

Вспышка короны святого Эльма возникла сначала на макушке антенны, тонкой голубой змейкой стекла по корпусу и ушла в озеро. Поверхность воды в радиусе десяти метров перестала быть жидкостью. Она превратилась в густой, тяжелый рассол, который светился изнутри багровым пламенем. Температура поднялась мгновенно.

Со дна начали подниматься пузыри метана. Они лопались на поверхности с влажными хлопками. Вся живность, которой кишело это палеогеновое море — мелкие панцирные рыбы, полупрозрачные трилобиты длиной с ладонь, колонии светящихся амеб — всплыла брюхом вверх в течение трех секунд. Их внутренности были сварены заживо микроволновым излучением, прошедшим сквозь толщу диэлектрической воды. Рыба варилась в собственном соку, не имея возможности даже перевернуться.

Глеб упал на колени, зажимая уши. Визг обратной связи бил по барабанным перепонкам физически. Нейроимплант взвыл сиреной перегрузки, пытаясь экранировать мозг хозяина, но сам получал чудовищные дозы электромагнитного излучения. Перед глазами плясали зеленые цифры системных ошибок.

Кира схватила Максима, закрывая его своим телом и накрывая их обоих плащ-палаткой, пропитанной огнеупорным составом.

Сфера буя вибрировала так сильно, что камни под ней пошли трещинами. Сигнал бедствия уходил в космос. Но он не нес координат спасения. Буй транслировал белый шум искаженной органики. Смесь воплей вареных заживо трилобитов, скрежета плавящегося кремния и рева темпорального сдвига.

Через минуту гул начал стихать. Генератор буя выгорел дотла, превратившись в слиток шлака.

Наступила звенящая, пахнущая озоном и смертью тишина.

Глеб поднял голову. Кира осторожно откинула край палатки.

Озеро перед ними превратилось в суп. Десятки килограммов мертвой рыбы колыхались в тяжелом рассоле. Воздух наполнился сладковатым запахом аммиака и сероводорода.

— Теперь любой сканер Наблюдателей, направленный на этот сектор, увидит лишь аномалию класса «Омега-Ноль», — хрипло сказала Кира, выплевывая песок. Ее волосы стояли дыбом от статики. — Агрессивную биомассу, пожирающую технику. Мы создали идеальный щит, Юра. Мы стали чумой для их приборов.

Глеб посмотрел на свои руки. Кончики пальцев почернели от ожогов. Плечо болело так, словно его перемололи в мясорубке. Он улыбнулся разбитыми губами. Улыбка вышла страшной.

— Добро пожаловать домой, агент Вересов.

### Блок В: Они официально мертвы для своих (09:15 – 09:30)

Психологическая ломка всегда наступает после адреналинового отката. Сначала ты герой, спасающий мир вопреки инструкциям. Потом ты сидишь на камне, воняющий паленым протеином и сероводородом, и понимаешь, что тебе нечего больше защищать.

Глеб сидел, подтянув колени к груди. Он должен был составить отчет. Рапорт о потере оборудования. Формуляр списания боезапаса. Акт утилизации биологических ресурсов. Как педант до мозга костей, он привык структурировать хаос бумагами. Протокол помогал сохранять рассудок, когда реальность начинала трещать по швам.

Но протокола отчета не существовало. Не существовало самого понятия «отчет» для человека, которого нет.

— Мой счет аннулирован, — произнес он в пространство. Слова падали в тишину, как камни в колодец. — Моя квартира в блоке Управления перераспределена среди младших офицеров. Мой нейроимплант сгорит через сорок восемь часов без еженедельной калибровки сывороткой из Центра. Запас прочности чипа — трое суток автономии. Я больше не существую, Кира. Я призрак. Галлюцинация собственного процессора.

Кира сидела рядом, обхватив ноги руками. Она выглядела уставшей, но в ее позе не было надлома. Только собранность пружины перед выстрелом.

— Мы существуем, — спокойно ответила она. — Просто нас перевели из категории «Агенты» в категорию «Вирус». У вируса нет страховки. У вируса нет больничного. Вирус либо находит нового носителя, либо высыхает на предметном стекле. Вопрос лишь в том, кем станем мы.

Она повернулась к нему. В фиолетовом свете грота ее лицо казалось вырезанным из старой кости.

— Кем хочешь стать ты, Юра?

Вопрос ударил под дых. Кем он хотел стать? Инспектором Вересовым, который мечтал дослужиться до куратора сектора и выйти на пенсию с медалью «За выслугу лет»? Этого человека съела вода пять минут назад.

Чтобы прервать опасную паузу, прежде чем Глеб успеет ответить что-то необратимое, Кира взяла его левую ладонь. Она была жесткой, покрытой мозолями от спусковых крючков и рукоятей портальных захватов. Кира положила эту ладонь себе на живот.

Прямо поверх плотной ткани комбинезона.

Максим спал, но даже сквозь глубокий детский сон его тело пульсировало. Модифицированные вены матери пропускали через себя чужеродную энергию этого мира, и ребенок адаптировался. Его сердцебиение было сложным ритмом — двойной бас-бочка человеческого плода наложенный на высокочастотный электронный трепет темпорального маркера.

Глеб почувствовал чужое тепло сквозь перчатку. Оно прошло сквозь кожу, металл и старую боль, дойдя до самых костей. Раньше, в прошлой жизни, прикосновение к животу жены вызывало у него приступ паники и вины — нарушение инструкции о запрете деторождения в активной фазе службы. Сейчас это было единственное доказательство реальности. Тепло сына заземляло его лучше любых проводов.

— Пока он дышит, дышим и мы, — сказала Кира, правильно истолковав дрогнувшие мышцы его лица.

Глеб медленно убрал руку, но ощущение пульсации осталось на пальцах фантомной вибрацией. Он полез в нагрудный карман. Достал оттуда небольшой серый камень неправильной формы. Известняк, покрытый отпечатками древних папоротников. Он подобрал его в меловом периоде, две главы назад, когда они пытались уйти от погони через эпоху динозавров. Тогда это был сувенир. Талисман на удачу. Единственное чистое воспоминание.

Камень был теплым. Он впитал жар тела Глеба.

Инспектор долго смотрел на него. Впервые за долгие годы странствий он увидел в куске породы не артефакт, не улику и не ориентир. Он увидел надгробие.

— Прощай, — сказал Глеб камню. — Ты был плохим солдатом, Вересов. Но ты старался.

Он замахнулся и швырнул камень далеко в озеро. Тот булькнул, ушел на дно, и фиолетовые круги на воде сомкнулись над местом его падения.

Инспектор Вересов был похоронен в грязи палеогена. Остался только Юра. Муж Киры. Отец Максима. Обед для местных бактерий.

### Блок Г: Запас еды на неделю (09:30 – 10:00)

Эйфория абсолютной свободы имеет горький привкус желчи. Ровно до того момента, пока желудок не начинает переваривать собственные стенки.

Без стандартных белковых пайков СХБ, рассчитанных на поддержание организма в условиях радиационного фона черных дыр, они умрут от истощения быстрее, чем Наблюдатели найдут способ пробиться сквозь созданный ими купол «Омеги-Ноль». Биология оказалась строже любой спецслужбы.

— Нам нужна еда, — сказал Глеб, вставая. Ноги затекли и слушались плохо. — Чистая вода. Укрытие. Список короткий.

— Укрытие — это пещера, — тут же включилась Кира. — Вода — вот она, пей сколько влезет, только фильтруй через рубашку, иначе получишь дозу солей тяжелых металлов. Еда…

Она посмотрела на поверхность озера. Суп из мертвых рыб продолжал лениво колыхаться.

— Придется лезть в суп, — констатировала она.

Глеб заставил себя действовать механически. Эмоции отключаются, когда включаются протоколы выживания первобытного человека. Он спустился в горячую, вонючую воду. Зажав нос рукавом, он начал сгребать к берегу самых крупных особей — плоских, костистых рыб неизвестного вида, чьи глаза вылезли из орбит от термического шока.

Используя кусок титановой обшивки капсулы, которую они прихватили с собой как щит, Глеб принялся разделывать добычу. Лезвие легко входило в белесую плоть. Запах стоял такой, что нейроимплант заблокировал обонятельные рецепторы, заменив реальную вонь запахом озона. Холодная эффективность. Сбор биомассы. Ничего личного.

Кира действовала иначе. Она не собирала всё подряд. Опустившись на колени у самой кромки рассола, она выбирала рыбу избирательно — ту, где мышечная ткань меньше подверглась денатурации. Но помимо тушек она собирала со дна нечто другое. Горсти бурых и изумрудных водорослей, которые росли прямо на телах дохлых трилобитов. Некоторые из них светились в темноте собственным, мягким зеленоватым светом.

— Что это за гадость? — поморщился Глеб, насаживая очередную рыбину на импровизированный вертел.

— Местный эндемик, — ответила Кира, отправляя пучок светящейся травы прямо в рот. Она прожевала его, не меняясь в лице. Сплюнула жесткий стебель. — Содержит йод в концентрации, смертельной для земных млекопитающих, и ферменты, нейтрализующие сероводород. Иначе твоя печень откажет через три дня исключительно от запаха тухлых яиц. Будешь?

Она протянула ему влажный, склизкий пучок.

Глеб посмотрел на траву. Потом на жену. Взял. Откусил. Вкус был омерзительным — смесь йода, болотной гнили и металлической окалины. Но язык тут же занемел, а тошнота, подступавшая к горлу, отступила.

— Надо готовить, — решил Глеб. — Сырое мясо в этом климате — билет на кладбище от дизентерии.

— Костер исключен, — отрезала Кира. — Дым привлечет тех, кто крупнее рыбы. Да и кислорода в пещере немного, выдохнем углекислоту — уснем навсегда.

Она открыла свой подсумок. Достала плоский серебристый прибор — переносной молекулярный секвенсор. Обычно он использовался для анализа состава воздуха в непроверенных эпохах. Сейчас индикатор заряда горел красным — одна единица энергии. Прибор питался не от батарей, а преобразовывал избыточное тепло человеческого тела в электричество.

Кира разложила на плоском горячем камне слой водорослей. Сверху уложила куски очищенной от чешуи рыбы. Накрыла вторым камнем.

— Давай сюда свою титановую пластину, — скомандовала она.

Глеб передал обломок. Кира приложила ладонь к металлу. Секвенсор тонко загудел. Она перекачивала последние эрги из своего тела в структуру камней. Спустя минуту титан начал ощутимо теплеть, а затем внутри него возникло ровное, мягкое свечение. Сухой жар без дыма.

Процесс занял полчаса. Водоросли высохли, превратившись в хрупкие темно-зеленые чипсы. Рыба пропарилась, источая жир, который тут же впитывался в минеральную подложку.

Результат выглядел отвратительно. Около пяти килограммов плотной, волокнистой массы черно-зеленого цвета. Смесь падали юрского периода и первобытных витаминов. Пахло это горелым болотом, химчисткой и больницей.

Кира села напротив получившейся лепешки. Достала нож.

— Математика выживания проста, — сказала она деловито, разрезая массу на ровные кубики со стороной примерно в три сантиметра. — Вес сухой биомассы — четыре тысячи девятьсот граммов. Плюс-минус. Метаболизм у тебя замедлен имплантом, у меня перестроен маркером, ребенку много не надо. Два приема пищи в день. По одному кубику на человека. Кубики одинаковые, вес распределен с точностью до миллиграмма.