Хронокорректор. Исход из Эдема

Он перехватил сверток — ребенка. Глеб не видел его, но узнал по весу, по той вибрации, с которой маленькое тельце отчаянно пыталось дышать. Его руки двигались сами. Мышечная память спасателя, курс по эвакуации младенцев из зон с токсичной атмосферой, который он проходил в СХБ десяток лет назад, включился как единственный рабочий алгоритм. Грубо, почти неловко, он оторвал Максима от Киры, прижимая к своей груди под водой, защищая его своим телом от ударов о дно.

Затем он заставил свое тело работать как рычаг. Он подогнул ноги, уперся в дно и, с рыком, который вырвался из его легких вместе с последним пузырьком воздуха, рванул вверх. Он не знал, куда. Он просто устремился к фиолетовому свету, который был для него сейчас единственным ориентиром.

Его голова пробила поверхность воды как разрывная пуля. Глоток воздуха — нет, не воздуха. Глоток ядовитого, влажного, обжигающего супа, который в этом мире называли атмосферой. Он захрипел, закашлялся, извергая из легких воду и ил. Но он дышал. Он дышал. Вокруг него, насколько хватало глаз, простиралась бесконечная водная гладь, покрытая ряской и гниющими водорослями, а над ней нависал чужой, враждебный мир.

Рядом, хватаясь за его плечо, вынырнула Кира. Она была бледна, но ее глаза, горевшие фиолетовым пламенем, были открыты. Она жадно, судорожно втягивала в себя отравленный воздух, и ее организм уже начинал перерабатывать его. Она была жива. Она повернулась к нему, и в ее взгляде мелькнула искра облегчения.

— Где Максим? — выдавила она, и ее голос прозвучал как хриплый шепот.

Глеб поднял правую руку. В ней, выше уровня воды, находился сверток. Максим — синюшный, мокрый, с запавшими глазами и едва заметным, прерывистым дыханием. Он не плакал. Он просто лежал, как будто его маленькое тело уже сдалось этому миру.

И тут Глеб почувствовал тяжесть на своей левой ноге. Что-то тянуло его вниз, снова в вязкую, смертельную темноту. Он обернулся и сквозь мутную пелену воды увидел темный, массивный силуэт, тонущий рядом с ним. Это был не враг — это был безопасник из отряда Коррекции. Его броня, оплавленная фиолетовым огнем спор, превратилась в смертельную ловушку. Вода проникла в шлем, и бедняга, очевидно, уже захлебнулся, но его сервоприводы продолжали конвульсивно дергаться, цепляясь за ногу Глеба.

Глеб инстинктивно дернулся, пытаясь освободиться, но броня была слишком тяжелой. Он снова начал погружаться. В отчаянии он нашарил на поясе безопасника магнитные фиксаторы — две тусклые кнопки, держащие наплечники и нагрудную пластину. Его пальцы, онемевшие от холода и усталости, нащупали нужную кнопку и нажали. С глухим металлическим стуком магнитные замки разжались. Дорогостоящий экзоскелет, превратившийся в гроб, отцепился от тела и с тяжелым всплеском ушел в черную глубину. Освободившись от груза, Глеб схватил безопасника под мышки и, из последних сил, рванул его на поверхность.

Тело было почти невесомым без брони, но бледным, как полотно. Микроперфорация шлема, крошечная трещина, которую Глеб не заметил в суматохе схватки, сделала свое дело. Легкие офицера Коррекции были заполнены ядовитой взвесью. Он был жив, но это была та жизнь, которая длится минуты, а может быть, даже секунды.

Глеб перевел дух. Четыре существа: он, Кира, ребенок и умирающий враг. Все они держались за огромный корень гигантского плауна, который, как кровавое ребро, выступал из мутной воды. Мир, в который они упали, был не просто чужим. Он был агрессивным. Он был живым. И он уже начал пожирать их.

Блок Б: Архитектура кошмара (08:30 – 08:45)

Глеб с трудом вытащил свое тело на корень. Поверхность была шершавой, покрытой жесткой, как наждак, корой и каким-то склизким, блестящим налетом — вероятно, выделениями самого растения. Он помог Кире выбраться, затем, дрожащими руками, уложил на широкий, плоский участок корня тело Максима. Они были в безопасности, если, конечно, в этом мире существовало само понятие безопасности.

Глеб поднял голову и впервые по-настоящему осознал масштаб того, во что они угодили. Это был не лес, который он знал. Это была архитектура кошмара. Над ними, теряясь в багровом тумане, смыкались кроны деревьев-монстров. Они не были похожи ни на что, что он видел в голографических реконструкциях, даже в самых смелых художественных интерпретациях. Это были не деревья. Это были пульсирующие колонны, шириной в целый дом, уходящие вверх на немыслимую высоту. Их стволы, покрытые грубой, чешуйчатой корой, источали зеленоватый, фосфоресцирующий свет, который делал этот мир еще более сюрреалистичным. Это была биология, ставшая архитектурой.

Папоротники здесь тоже были другими. Они не были просто листьями. Это были гигантские, рельефные веера, сложенные из сегментов жесткого, как кость, хитина. Они медленно, с низким скрежетом трущегося хитина, поворачивались вслед за тусклым солнцем, которое лишь изредка пробивалось сквозь многоярусный полог леса. Этот звук — скрежет миллиардов зеленых, живых костей — был здесь фоновым шумом, монотонной, раздражающей музыкой этого мира. Свет был неестественным. Он был не желтым и не белым, а густо-красным, кровавым, как будто само небо истекало кровью, окрашивая все вокруг в один и тот же болезненный тон.

— Это не просто лес, — прошептала Кира, прижимая к себе Максима. Ее голос дрожал. — Это экосистема. Но она... она не подчиняется тем законам, которые мы знаем. Я чувствую это. Споры внутри меня... они пульсируют иначе. Здесь все дышит. Все... охотится.

Глеб посмотрел на то, что лежало у его ног — или, скорее, у корня, на котором они сидели. Это была тушка небольшого существа, размером с собаку, покрытая чем-то, что напоминало панцирь. Она была мертва, но ее тело еще не начало разлагаться. И в этот момент он увидел это.

Толстый, черный, отвратительно подвижный усик, покрытый крошечными, волосовидными отростками, медленно выполз из-под коры гигантского плауна. Он был похож на щупальце, на живой, мускулистый корень, который решил, что он — животное. Усик ощупывал воздух, затем, с удивительной точностью, скользнул к тушке амфибии. Он обвил ее, и Глеб услышал звук — влажный, хлюпающий, как будто что-то всасывали через соломинку. Тело существа начало сморщиваться, превращаясь в сухой, сморщенный комок. Растение пило. Оно поглощало плоть.

— Твою мать, — выдохнул Глеб. — Оно хищник.

— Все они хищники, — ответила Кира, глядя на пульсирующую колонну с ужасом и научным любопытством в глазах. — Растения здесь не ждут, пока их съедят. Они едят сами. Пищевая цепь замкнута на себя. Солнечная энергия — слишком слабый источник. Здесь нужна более концентрированная подпитка. Белковая.

Воздух был густым, как суп. Глеб чувствовал, как он оседает на коже липкой пленкой. Температура под куполом этого первобытного леса была около сорока пяти градусов по Цельсию, но при стопроцентной влажности каждый вдох казался глотком жидкого огня. Он обжигал легкие смесью аммиака и гниющих водорослей. Глаза слезились от испарений. Каждое движение давалось с трудом, как будто он плыл не в воздухе, а в киселе.

Он перевел взгляд на корень, на котором они сидели. Он был огромен, толщиной с его бедро. И он тоже был живым. Под его корой, где-то в глубине, Глеб видел слабую пульсацию, движение соков, похожее на биение сердца. Это было чужое, древнее сердце, бьющееся в такт с шагами этого мира. Корни, как черви, шевелились в воде, ощупывая пространство, ища жертву или добычу. Этот мир не просто ждал их смерти. Он активно стремился к ней.

Он смотрел на обломки того, что когда-то было их снаряжением. Свинцовый ларец Киры, искрящий и плавящийся, лежал на корне. Его механизмы, созданные для другой физики, для другого времени, отказывали. Электроника в этом мире была бесполезна — или, вернее, она была смертельно опасна. Стоило ей включиться, как она привлекала внимание хищников, вспышками энергии и радиоволнами, на которые реагировали эти древние, злые создания.

— Мы не можем здесь оставаться, — сказал Глеб, стараясь, чтобы его голос звучал тверже, чем он себя чувствовал. — Нам нужно найти убежище. Место, где эти... растения... не смогут нас достать.

— Куда? — спросила Кира, и в ее голосе была безнадежность. — Мы не знаем, где мы. Мы даже не знаем, есть ли здесь твердая земля. Все вокруг — это болото и эти монстры.

Она была права. Вокруг них, насколько хватало глаз, простиралась бесконечная водная гладь, покрытая ряской и гниющими водорослями, из которой, словно пальцы утопленников, торчали эти гигантские колонны. Красный свет, просачивающийся сквозь листву, делал все вокруг похожим на декорации к апокалипсису. Это место было необитаемым. Оно было враждебным. Оно было смертью.

И в этот момент Максим издал звук. Это был не крик. Это был болезненный, сиплый кашель — звук, который не должен был издавать младенец. Его маленькое тельце выгнулось дугой, а кожа стала еще более синей.

— Он не дышит, — выдохнула Кира. — Его легкие... они не могут переработать этот воздух. Споры пытаются компенсировать, но их слишком мало. Он умирает.

Блок В: Биологическая война легких (08:45 – 09:15)

Слова Киры упали на Глеба, как удар кувалды. Он смотрел на своего сына — на это крошечное, бесформенное тельце в ее руках — и чувствовал, как мир рушится вокруг него. Они прошли Синдикат, прошли Эдем, прошли хронокоридор. Они выжили в Пангее. И теперь этот чертов первобытный воздух убивал его ребенка. Это было нелепо. Это было жестоко. Это был самый большой удар, который только мог нанести этот мир.

— Сделай что-нибудь! — закричал он. — Ты же генетик! Ты изменила себя, изменила меня! Сделай что-нибудь для него!

Кира не обратила внимания на его крик. Она, как и он, находилась на грани, но она не позволяла себе сломаться. Она видела проблему — и решала ее. Ее пальцы, все еще покрытые фиолетовой плесенью, нащупали пульс на шее ребенка. Он был слабым, почти неощутимым. Она прижала его к своему телу, к тому месту, где споры светились ярче всего, пытаясь передать ему хоть немного кислорода, синтезированного ее собственной кожей. Но это было каплей в море. Ее ресурсы были на исходе.

Она резко повернулась к Глебу. Ее глаза, светящиеся фиолетовым, пылали лихорадочным огнем. Она выглядела чудовищно. Биолюминесцентные вены на шее и лице горели ярким алым цветом — это был признак перегрева, опасного для самой Киры. Ее кожа была покрыта фиолетовыми пятнами плесени, которая активно работала, фильтруя ядовитый воздух, превращая углекислый газ в кислород. Но этот процесс был невероятно энергозатратным, и он пожирал ее изнутри. Она была похожа на аварийный генератор, работающий на пределе, который вот-вот перегорит.

— Мне нужен источник! — выкрикнула она. — Чистый кислород! Там, в твоем... в том, что было нашим снаряжением... что-нибудь осталось? Я видела, как ты вытащил того безопасника. У него были баллоны?

Глеб обернулся к телу, которое лежало на корне рядом с ними. Безопасник — молодой парень, не старше двадцати пяти, с бледным, мокрым лицом и ввалившимися глазами, — лежал почти неподвижно. Из-под треснувшего забрала его шлема, все еще соединенного с системой жизнеобеспечения, сочилась желтая пена. Его грудь вздымалась с трудом, с хрипом, который предвещал скорый конец. Его импланты, теперь уже без брони, выдавали предсмертный синий код системного отказа на крошечном голографическом дисплее на запястье.

Глеб не раздумывал. Он подскочил к телу, схватил его за плечи и начал лихорадочно ощупывать пояс, грудь, руки. Он искал аварийный комплект, маску, что угодно. Его пальцы наткнулись на что-то твердое и цилиндрическое, пристегнутое сбоку. Он выдернул это — это был не баллон. Это был какой-то прибор, искрящий и, судя по всему, мертвый. Он отшвырнул его в воду.

— Нет ничего! — закричал Глеб. — Ничего, кроме этого бесполезного хлама!

Безопасник приоткрыл глаза. Его взгляд был мутным, но в нем промелькнула искра осознания. Он смотрел на Глеба, на его отчаяние, на синего младенца в руках женщины, и в его взгляде не было враждебности. Было только понимание общей участи.

Кира поднесла Максима к своему лицу. Ее споры, те самые, что давали ей силу, начали пульсировать с новой, отчаянной силой. Она открыла рот. Она знала, что делает — интуитивно, на уровне биологического кода. Она вдохнула ядовитый воздух девонского леса и выдохнула тонкую струю газовой смеси, обогащенной кислородом, прямо в рот ребенка. Это был искусственный, примитивный, но единственный доступный ей способ дыхания. Максим дернулся, и Глеб увидел, как его грудь приподнялась. Он сделал вдох.

— Это не решение, — прохрипела Кира. — Я не могу дышать за него вечно. Через час я выдохнусь и умру. А он задохнется вместе со мной. Нужен был фильтр.

Она снова потянулась к ларцу. Разбитый, искрящий, он лежал в грязи. Кира попыталась синтезировать из местной слизи какую-то насадку, которая могла бы перерабатывать этот воздух. Она смешивала субстанции, пыталась заставить прибор работать. В ответ ларец зашипел, из него пошел дым, и одна из плат с глухим хлопком лопнула. Электроника этого времени была бесполезна. Законы физики, а значит, и химии, работали здесь иначе. Тот же принцип, который делал ненужной их сложную технологию, мешал им выжить.

— Мы не можем использовать технологии, — выдавила она, отбрасывая в сторону бесполезный ларец. — Нам нужно найти способ адаптироваться. Стать частью этого мира.

— Ты хочешь, чтобы мы стали такими же, как эти растения? — спросил Глеб, указывая на пульсирующую колонну.

— Я хочу, чтобы мы выжили, — ответила она. — И если для этого нужно переработать наши легкие, значит, мы это сделаем.

Она снова припала губами к лицу Максима, выдыхая в него жизнь. Каждый такой вдох стоил ей неимоверных усилий. Она бледнела, ее руки дрожали, а фиолетовый свет на ее коже начинал меркнуть.

В этот момент безеопасник, который, казалось, уже ушел в мир иной, неожиданно дернулся. Его рука, худая и дрожащая, в латексной перчатке, сжала запястье Глеба с неожиданной силой. Он приподнялся на локте, и его глаза, мутные и стеклянные, смотрели на Глеба с абсолютной ясностью — ясностью человека, который видит свой конец.

Блок Г: Символическая передача (09:15 – 09:25)

Глеб вздрогнул от неожиданного прикосновения. Он ожидал угрозы, ожидал, что умирающий враг попытается выполнить свой долг даже в агонии. Но в глазах безопасника не было злобы. Была только странная, почти умоляющая мольба. Он открыл рот, и из него вырвался не приказ, а хриплый, ломающийся шепот, который перекрыл даже звук дыхания Киры.

— Каин... — прохрипел он, и его голос был похож на скрежет ржавого металла. — Пусть будет Каин... Не слушай их...

Глеб замер. Он не понял ни слова. Каин? Что это значит? Это был код? Имя? Или просто бред умирающего мозга? Но что-то в этом слове было странно знакомым, как будто он слышал его раньше, в каком-то другом контексте.

— Что ты говоришь? — переспросил Глеб, наклоняясь к нему. — Что за Каин?

Но безопасник уже не слушал его. Его свободная рука, дрожащая и неуверенная, потянулась к поясу. Его пальцы нашарили что-то, зажатое в держателе, и с силой, которая была последним всплеском его жизненной энергии, он сорвал это с ремня. Это был небольшой, тяжелый титановый цилиндр — размером с гранату, но более вытянутый. На его корпусе, покрытом царапинами и грязью, мигала единственная красная линза. Глеб узнал его. Это был стандартный аварийный буй СХБ. Не просто радиомаяк. Это было оружие последнего шанса. Активация этого устройства означала не просто вызов подкрепления. Это означало призыв к эвакуации или, в крайнем случае, к уничтожению всего сектора, если ситуация выходила из-под контроля. Это был смертный приговор для всех, кто находился в радиусе действия.

— Ты с ума сошел! — закричал Глеб, инстинктивно ударив по руке безопасника. — Это привлечет Наблюдателей! Они уничтожат нас!

Удар был сильным. Рука безопасника дернулась, но он не выпустил буй. Наоборот, его хватка стала еще крепче, почти стальной. Он с трудом, но с невероятным упорством, оттолкнул руку Глеба. В его взгляде не было злобы. Было только отчаяние и решимость. Он смотрел на Глеба, и в этом взгляде читалось: «Я знаю, что умру. Я хочу, чтобы у тебя был шанс».

Он знал, что умрет здесь, в этой грязи. Микроперфорация шлема сделала свое дело. Его легкие были заполнены ядовитой смесью. Он захлебывался собственными соками. С каждой минутой агония становилась все сильнее. Маяк был для него единственным способом закончить это быстро. Или, по крайней мере, сделать так, чтобы его смерть не была напрасной. Если они сбегут, их найдут позже. Или, если они не сбегут, устройство уничтожит этот сектор вместе с ним — и вместе с заразой, которую несла в себе Кира.

— Это единственный... способ... — прохрипел он. — Они... найдут... вас... Если вы выживете... если он выживет... — его глаза на секунду остановились на Максиме, — ...он должен иметь шанс...

— Нет! — заорал Глеб, пытаясь вырвать у него буй. — Мы не дадим тебе это сделать! Мы не позволим тебе уничтожить нас!

— Он не враг, — раздался за его спиной голос Киры. — Он прав. Это его единственный шанс.

Глеб обернулся. Кира смотрела на него. Ее глаза, горящие фиолетовым, были серьезны. Она понимала это не умом, а всем своим существом. Она видела агонию безопасника, его неизбежную смерть. Она видела, что его поступок был не враждебным, а милосердным. Он давал им возможность уйти — если они успеют. А если нет, то он давал им возможность умереть быстро, не чувствуя, как корни плауна впиваются в их плоть, переваривая заживо.

— Он делает то, что считает правильным, — сказала она, и в ее голосе была странная, уставшая мудрость. — Так же, как и ты. Пусть он уйдет так, как хочет.

Глеб смотрел в глаза безопасника. В них не было страха. Было только облегчение от того, что его поняли. Он перевел взгляд с лица Глеба на лицо Киры, а затем на личико Максима. Его губы дернулись в подобии улыбки. Это была улыбка человека, который наконец-то может остановиться.

— Пусть будет Каин, — прошептал он в последний раз и поднес стержень активации буя к зубам.

Блок Д: Активация смерти (09:25 – 09:30)

Глеб не стал мешать ему. Он не мог. Он только отшатнулся, прикрывая Киру и ребенка своим телом. Безопасник сжал зубы. Раздался тихий, металлический щелчок — стержень сломался. Внутри цилиндра, с мерзким, влажным звуком, разбились ампулы с катализатором. Физический мир вокруг буя начал искажаться.

Глеб не видел процесса. Он не успел бы. Он только почувствовал, как воздух вокруг него становится невыносимо холодным, а затем невыносимо горячим. Это была не детонация, не огненный шар. Это была реакция, которую СХБ называла «холодным термоядерным синтезом», хотя к холодному она не имела никакого отношения. Она просто потребляла всю окружающую энергию — тепло, влагу, свет, чтобы запустить себя.

Тело безопасника начало светиться изнутри. Сначала тускло, затем все ярче, пока его фигура не превратилась в белый, ослепительный силуэт. Его одежда, его кожа, его кости — все стало прозрачным для этого света. Он больше не был человеком. Он был аннигилятором.

Раздался звук. Это был не взрыв. Это был звук лопающейся струны вселенной — высокий, пронзительный, заполнивший собой все пространство. Это было схлопывание. Пространство вокруг буя начало сворачиваться, схлопываться в точку абсолютного порядка, в которой не оставалось места для хаоса этого мира. Это была аномалия, созданная СХБ, чтобы аннигилировать любую нежелательную энтропию. И она начала уничтожать все вокруг.

Безопасник, уже будучи частью этого процесса, из последних сил толкнул буй — не от себя, а от них. Своей светящейся рукой он катнул цилиндр по корню, подальше от семьи, в сторону гигантского ствола плауна. Белый свет охватил его фигуру полностью. На мгновение Глеб увидел его очертания — улыбающееся лицо, смотрящее вверх, в кровавые сумерки. Затем от безопасника не осталось ничего. Ни костей, ни плоти, ни брони. Только чистый, белый свет, который начал поглощать ближайшие корни, испаряя воду, сжигая плоть.

Ударная волна была не физической. Она была временной. Она ударила по восприятию Глеба, по его внутреннему чувству времени, вывернув его наизнанку. Он почувствовал, как его тело отбрасывает в грязевую жижу. Он упал спиной в теплую воду, на мгновение погрузившись с головой. Он не дышал — он просто ждал, пока это закончится.

Когда он снова вынырнул, белого света уже не было. Осталась только багровая мгла девонского леса. На месте, где лежал безопасник, зияла черная, оплавленная воронка. Корни, вода, ил — все было уничтожено. Но оглушительный гул, который он слышал, нарастал.

Он поднял голову. Вокруг него было тихо. Подозрительно тихо. Скрежет папоротников стих. Пульсация колонн замедлилась. Все живое в этом лесу замерло, реагируя на колоссальный выброс энергии, на этот чужеродный всплеск порядка в своем хаотичном мире.

И это было сигналом к охоте.

Блок Е: Клиффхэнгер (09:30 – 09:35)

Глеб лежал в грязи, пытаясь перевести дух. Он был жив. Кира рядом с ним, прижимающая к себе Максима, тоже была жива. Они выжили. Они пережили взрыв. Но чувство опасности не ушло. Оно только усилилось, став почти осязаемым.

И тут он услышал звук. Это был не треск папоротников и не пульсация колонн. Это был звук, от которого кровь стыла в жилах: ритмичный, тяжелый топот десятков тяжелых лап. Звук, который приближался. Звук, который эхом отдавался от стен этого кроваво-красного леса.

Но Глеб не мог смотреть в ту сторону, откуда доносился звук. Он смотрел вверх. Прямо над ними, словно капюшон гигантской кобры, начал складываться огромный, листовидный веер ближайшего папоротника. Он двигался медленно, почти грациозно, но в этом движении чувствовалась неумолимая сила. Растение, которое еще минуту назад было просто частью пейзажа, превращалось в хищника.

— Кира... — прошептал Глеб.

Она тоже видела это. Ее глаза были широко открыты, в них застыл ужас. Она прижала Максима еще крепче. Это был конец. Они не могли убежать. У них не было сил. У них не было оружия.

Гигантский лист, как живое существо, рухнул на них. Глеб не успел даже закричать. Он только закрыл собой жену и сына, в последний раз пытаясь защитить их от этого кошмара. Свет погас. Наступила полная, абсолютная темнота. Глеб чувствовал, как его тело касается гладкой, влажной поверхности листа. Она была теплой, как кожа. Внутри этой живой палатки, которая накрыла их, начал разливаться запах — сладковатый, тяжелый запах пищеварительного фермента. Растение начало переваривать упавших.

Глеб, лежа в темноте, на теле жены, одной рукой обнимал сына, другой судорожно втыкал армейский нож в пульсирующую плоть над головой. Лезвие вошло в мягкую ткань, но вместо того чтобы разрезать ее, оно лишь согнулось, как согнулась бы сталь о сталь. Растение было неуязвимо. Оно сжало их в своих объятиях и начало тащить по земле, глубже в чащу, прочь от места аномалии, в самое сердце своего темного леса.

— Кира! — закричал Глеб в темноте, чувствуя, как липкие капли фермента начинают стекать ему на лицо. — Кира, сделай что-нибудь!

Он слышал ее хриплое дыхание. Она пыталась сопротивляться, но ее силы были на исходе. Вдруг фиолетовый свет — последний, слабый проблеск — вспыхнул в темноте. Кира, отчаянным движением, выбросила руки вперед, и из ее ладоней ударил сноп фиолетовых спор. Плесень, та самая, что была внутри нее и внутри Максима, выстрелила в плоть растения.

Дерево содрогнулось. Глеб почувствовал это. Его мышцы, его внутренние органы, все его существо вздрогнуло от боли, которую испытывало растение. Лист, сжимавший их, на мгновение расслабился. Движение стало хаотичным. Растение, охваченное болью, начало волочить их всех — живых и мертвых — еще глубже в чащу, подальше от места аномалии.

Глеб вцепился в Киру, боясь, что она отключится. Он слышал ее крик — не от боли, а от напряжения. Она тратила свои последние силы на эту атаку. Ее споры, и без того истощенные, впрыскивали в растение яд, который должен был парализовать его.

— Держись! — закричал он. — Кира, держись!

Топот тяжелых лап снаружи стал еще громче. Что-то огромное шло по их следу. Привлеченное криком раненого бога-папоротника и аномальным выбросом энергии. Глеб чувствовал, как сотрясается земля от его шагов. Он слышал его низкий, утробный рев, который пробивался даже сквозь толщу плоти, в которой они были зажаты. Это был звук голодного монстра, который приближался.

Лист-ловушка вздрогнул в последний раз и затих. Больше не было движения, не было скрежета, не было пульсации. Только темнота, отвратительный запах фермента и звук тяжелого дыхания семьи.