Серёга и чёртово царство

Потом тяжесть во рту, как после слишком крепкого лекарства или плохого сна, из которого тебя выдёргивают раньше времени.

И только потом, медленно, как неохотно открывающийся сарайный замок, пришло сознание.

Серёга попытался вдохнуть глубже и понял, что лежит на спине.

Руки неудобно сведены.

Запястья стянуты.

Под боком — что-то жёсткое.

Под щекой — холодная поверхность, пахнущая пылью, сыростью и старым камнем.

Он не открыл глаза сразу.

Потому что в голове ещё была хижина.

Книга.

Лена на дороге.

Смех.

И то жуткое ощущение, с которым мир вдруг перестал быть нормальным.

Мозг очень не любил такие переходы.

Он вообще любил, чтобы всё шло по порядку:

утро,

ссора,

дорога,

поломка машины,

лес,

домой.

А не так, чтобы после леса вдруг шли камень, цепи и чужие голоса.

Голоса, кстати, уже были.

Где-то рядом.

Мужские.

Два точно, может, три.

Говорили негромко, на каком-то странном языке, который Серёга сначала даже принял за смесь деревенского говора и дурного сна.

Слова звучали грубо, но при этом знакомо — как если бы русский язык однажды давно ушёл жить в лес, одичал там, обзавёлся железом и вернулся не совсем похожим на себя.

Он открыл глаза.

Потолок был каменный.

Низкий.

Сводчатый.

С чёрными пятнами копоти.

Справа на стене горел факел.

Настоящий.

Не лампочка, не свечка, а именно факел, от которого шёл дым и оранжевый дрожащий свет.

— Охренеть, — сказал Серёга хрипло.

Голоса сразу замолчали.

Он повернул голову.

И увидел двоих.

Оба в кожаных доспешных куртках.

Оба с мечами.

Оба бородатые, небритые, крепкие, как люди, которые не знают, что такое сидячая работа и запись к остеопату за три недели.

Один постарше, с седой щетиной и шрамом через бровь.

Второй моложе, рыжий, с лицом такого человека, который и без слов очень любит применять силу для поддержания порядка.

Они смотрели на него спокойно.

Не удивлённо.

И не так, как смотрят на случайную находку.

Скорее как на груз, который наконец доехал в нужном состоянии.

Вот это пугало сильнее всего.

— Ну слава богу, очнулся, — сказал Серёга автоматически. — А теперь кто-нибудь мне объяснит, что за цирк и где моя жена?

Ни один из двоих не ответил.

Они переглянулись.

Потом старший что-то сказал младшему на своём странном языке.

Тот хмыкнул, подошёл ближе и без лишней церемонии поднял Серёгу за плечо в сидячее положение.

Вот тогда Серёга почувствовал цепи по-настоящему.

Запястья были стянуты железом.

Не наручники даже.

Хуже — грубая кованая цепь, переброшенная через кольцо в стене.

— Эй! — дёрнулся он. — Вы чего, совсем?!

Рыжий что-то ответил.

По тону — неуважительное.

— Да я вижу, что ты умный, — огрызнулся Серёга. — Только я тебя не понимаю, дружок.

Старший подошёл ближе.

Присел на корточки перед ним.

Несколько секунд вглядывался в лицо так внимательно, будто сверял с каким-то внутренним описанием.

Потом сказал по-русски.

Сильно ломаному, тяжёлому, но всё-таки по-русски:

— Имя.

Серёга даже моргнул от неожиданности.

— Чего?

— Имя, — повторил старший. — Твоё.

— А с чего я вам должен…

Рыжий резко дёрнул цепь вверх.

Железо врезалось в запястья.

Серёга зашипел сквозь зубы.

— Отлично, — сказал он. — Прекрасное начало знакомства.

Старший не изменился в лице.

— Имя.

Вот теперь уже стало по-настоящему нехорошо.

Потому что если один из них знает русский, значит, это не сон и не обморок в машине. Значит, он где-то, где русский язык уже был. Когда-то. Каким-то образом. И от этого вместо облегчения стало только страшнее.

— Сергей, — сказал он. — Серёга. Сергей Синицын.

Старший смотрел ещё секунду.

Потом кивнул.

Встал.

Снова заговорил на своём языке с рыжим.

Тот ответил коротко.

И, кажется, без восторга.

Серёга сидел, прислонившись спиной к стене, и пытался понять хоть что-нибудь.

Комната была маленькая.

Каменная.

Похожая не то на подвал, не то на старую караулку.

В углу — бадья с водой.

У стены — лавка.

На полу — солома, уже потемневшая и слежавшаяся.

Дверь — тяжёлая, деревянная, с поперечными железными полосами.

Никаких окон.

Никаких признаков Лены.

От этого внутри начало подниматься уже не раздражение, а холодная паника, которой он до сих пор толком не давал хода.

— Где моя жена? — спросил Серёга.

Старший посмотрел на него.

Понял.

Но ответил не сразу.

Потом сказал:

— Нет жены здесь.

— В смысле нет?!

— Нет.

— А где она?!

Старший пожал плечом.

Вот это был, пожалуй, самый страшный жест из всех возможных.

Потому что в нём не было ни злости, ни насмешки, ни желания мучить.

Только простое равнодушие человека, для которого вопросы пленника о его жене не входят в рабочие обязанности.

— Вы что со мной сделали? — спросил Серёга уже тише.

И снова — никакого ответа.

Рыжий отошёл к двери, отпер её и выглянул наружу. Оттуда сразу донеслись звуки, которых раньше Серёга не слышал:

голоса,

железо,

шаги,

далёкий лай,

и где-то ещё — крик птицы, резкий и дикий.

Не город.

Не трасса.

Не Россия, какой он её знал.

Что-то другое.

Старший, уже у двери, обернулся к нему и сказал:

— Сиди тихо.

— Да куда я, по-твоему, денусь?! Я у вас к стене прикручен!

Рыжий усмехнулся.

Старший не отреагировал вообще.

Они вышли.

Дверь за ними закрылась.

Засов глухо встал снаружи.

И только когда их шаги удалились, Серёга наконец остался один.

Несколько секунд он просто сидел.

Потом резко дёрнул цепь.

Раз.

Другой.

Железо звякнуло, но даже не подумало поддаться.

— Отлично, — выдохнул он. — Великолепно. Прямо всё как я люблю.

Он снова дёрнул.

Сильнее.

Ноль.

Запястья уже ныли.

Голова после удара и обморока всё ещё плавала.

Во рту пересохло.

А главное — в голове было слишком мало порядка для человека, который привык сначала понимать, а потом злиться.

Сейчас злость уже была.

Понимания не было вообще.

Он закрыл глаза.

Попытался вспомнить всё по порядку.

Утро.

Ссора.

Дорога.

Машина.

Лес.

Смех.

Хижина.

Книга.

Лена.

Вот на этом месте всё внутри сжалось так, что он даже перестал дёргать цепь.

Что с ней?

Она осталась у машины.

Одна.

На той неправильной дороге.

И он, как последний идиот, полез в лес на чей-то смех, оставив её там.

— Твою мать, — прошептал он.

Это уже было не ругательство.

Почти молитва.

Он заставил себя дышать ровнее.

Нет.

Сейчас нельзя разваливаться.

Паника — это роскошь, которую в кино любят красиво показывать крупным планом. В реальности от неё только сохнет рот и тупеют решения.

Нужно было думать.

Если он жив — значит, нужен.

Если его не зарезали сразу, а притащили сюда и спрашивали имя — значит, он зачем-то нужен особенно.

Это плохо, но пока полезно.

Значит, сначала не геройствовать.

Сначала смотреть, слушать и понять, где он вообще.

Серёга огляделся внимательнее.

На стене рядом с кольцом, в которое уходила цепь, были царапины.

Старые.

Много.

Как будто до него тут уже кто-то сидел, причём не один раз.

На полу у лавки — обломок глиняной чашки.

Под самой стеной — тёмное пятно.

Старое.

Очень похоже на кровь, если не строить из себя оптимиста.

— Ну замечательно, — сказал он вслух. — Прямо санаторий.

Голос собственный, хриплый и злой, чуть помог.

Пока человек шутит, даже плохо, он ещё не до конца превратился в кусок страха.

Он потянулся к бадье с водой, насколько позволяла цепь.

Не дотянулся.

— Да вы издеваетесь.

Пришлось лечь на бок, вытянуться, почти уткнуться плечом в пол и всё-таки зацепить край бадьи носком ботинка. Та медленно, с противным скрипом по камню, сдвинулась ближе.

Вода была холодная и пахла железом.

Он пил жадно, прямо так, как смог, наклоняясь и черпая ладонью.

Часть пролил на футболку.

Часть попала на подбородок.

Но стало легче.

Хотя бы голова начала работать яснее.

И именно тогда, когда он снова сел у стены, снаружи в коридоре раздались новые шаги.

Эти были легче.

Не старший.

Не рыжий.

Кто-то другой.

Шаги остановились у двери.

Засов не открыли.

Сначала просто постояли.

Потом тихо постучали.

Серёга замер.

— Очень вежливо, — пробормотал он.

Засов всё-таки сдвинулся.

Дверь открылась.

На пороге стоял человек, которого он меньше всего ожидал здесь увидеть.

Русский.

Это он понял сразу, ещё до первого слова.

По лицу.

По глазам.

По тому, как человек держал плечи.

По совершенно домашней усталости в выражении.

Лет сорока пяти, может, чуть больше.

Худой.

Щёки в щетине.

Волосы тёмные, но уже с сединой на висках.

Одет странно — в местную грубую одежду, но сидела она на нём как форма, которую давно пришлось принять, а не выбрать.

Мужик посмотрел на Серёгу.

Тот — на него.

И оба несколько секунд молчали с тем самым невозможным, почти детским ошеломлением, которое бывает, когда среди полной невозможности вдруг видишь что-то родное.

Потом вошедший сказал:

— Ох ты ж ёлки… и правда русский.

У Серёги на секунду чуть не подкосилось всё внутри.

— Ты кто? — спросил он.

Мужик прикрыл дверь, подошёл ближе и присел на лавку.

— Николай, — сказал он. — А ты, я так понимаю, новый счастливчик.

— Какой, к чёрту, счастливчик? Где я вообще?

Николай посмотрел на цепь, на его запястья, на разбитый затылок и вдруг криво усмехнулся.

— Ну, если в самом общем смысле, то в заднице.

Серёга неожиданно для самого себя даже выдохнул что-то похожее на нервный смешок.

Потому что голос, интонация и это совершенно родное мужское определение ситуации звучали настолько по-земному, что мозг на секунду поверил: да, пока рядом есть такой человек, можно не сойти с ума хотя бы ближайшие десять минут.

— Очень смешно, — сказал Серёга. — А если подробнее?

Николай помолчал.

Потом ответил:

— Если подробнее, то ты не дома. И не рядом с домом. И дорога назад у тебя теперь сильно сложнее, чем хотелось бы.

Серёга смотрел на него молча.

— Нет, — сказал он наконец.

— Да.

— Нет, — повторил Серёга уже жёстче. — Давай без этой херни. Меня вырубили, куда-то привезли, я понял. Но не надо мне сейчас устраивать спектакль. Где я?

Николай почесал бровь.

Смотрел на него уже не с иронией, а почти с сочувствием.

— Я сам так же орал, — сказал он. — Прямо слово в слово почти. Только у меня вместо рыбалки была поездка в налоговую.

Серёга моргнул.

— Что?

— Потом расскажу. Сейчас главное — не ори и не дёргайся слишком. Они думают, что ты важный.

— Кто — они?

— Те, кто тебя притащили. Местные хорошие люди с очень плохими привычками.

— Что значит “важный”?

Николай вздохнул.

— Это, брат, и есть самое хреновое.

Он оглянулся на дверь, потом наклонился ближе и сказал тише:

— Тебя ждали.

У Серёги по спине прошёл холод.

Тот самый.

Из леса.

Из хижины.

Из всего этого утра.

— Кто?

Николай пожал плечом.

— Те, кому ты зачем-то нужен. А если человека в таком месте ждут заранее — это почти никогда не к добру.

Серёга сидел, не отводя от него взгляда.

— И ты хочешь сказать, — начал он медленно, — что это всё не сон?

— Да.

— Не бред?

— Нет.

— Не психушка?

Николай даже усмехнулся.

— Хотелось бы. Там хотя бы режим понятнее.

— Тогда где я?

Николай очень устало посмотрел в пол.

Потом снова на него.

— В другом мире, Серёга.

Тишина.

Потом Серёга сказал:

— Пошёл ты.

Николай кивнул.

— Абсолютно нормальная реакция.

— Нет, серьёзно. Пошёл ты.

— И это тоже.

— Ты издеваешься?

— Нет.

— Тогда скажи нормально.

— Я и говорю нормально. Просто то, что я говорю, звучит как бред, я в курсе. Но ты всё равно уже здесь.

Серёга отвернулся к стене и тихо, очень чётко выругался.

Потом ещё раз.

Подлиннее.

Потом посмотрел обратно на Николая.

— Слушай. Давай так. Или ты мне сейчас по-человечески объясняешь, что происходит, или я решаю, что ты местный псих с хорошим русским.

— Очень справедливо, — сказал Николай. — Только времени у нас немного.

— Да говори уже!

Николай снова глянул на дверь.

Потом сказал:

— Ты попал туда, где есть ведьмы, крепости, старые дороги, дрянь из воды, плохие леса и очень неудачные способы умирать. Мне самому это не нравится, но факт есть факт. Я здесь семь лет. До меня сюда ещё народ проваливался. Редко. Но бывало. Кто-то выживал. Кто-то — нет. Ты пока живой. Это уже плюс.

— Семь лет?.. — выдохнул Серёга.

— Ага.

— Ты русский?

— Из Тулы.

— Да ладно.

— Клянусь пряником, — сухо ответил Николай.

И от этой совершенно дурацкой, земной фразы у Серёги вдруг окончательно перестало получаться держаться за версию про розыгрыш.

Потому что так нелепо врать в настолько идиотской ситуации мог либо настоящий русский, либо гений театра. А на гения театра Николай не тянул.

Он тянул на человека, который слишком долго жил в каком-то очень плохом месте и потому давно научился шутить только сухо и по делу.

— Где Лена? — спросил Серёга.

Вот теперь Николай помрачнел по-настоящему.

— Не знаю.

— Она осталась на дороге.

— Тогда либо ещё там, либо нет.

— Что значит “либо нет”?

— То и значит.

— Да ты можешь не разговаривать загадками?!

Николай вдруг резко наклонился вперёд.

— А ты можешь уже начать понимать, что у тебя ситуация не “меня отвезли в соседний район”? — прошипел он. — Здесь либо быстро умнеют, либо быстро заканчиваются. И я сейчас трачу на тебя время только потому, что слышать нормальную речь приятно, а ещё потому, что если тебя правда ждали, значит, ты не простой несчастный идиот, а чей-то отдельный замысел. А отдельный замысел — это всегда опаснее обычного.

Тишина после этого вышла короткой.

Но тяжёлой.

Серёга смотрел на него и чувствовал, как внутри всё медленно, очень нехорошо оседает.

Потому что именно так обычно и говорит правда:

не красиво,

не удобно,

не так, как человеку хотелось бы,

зато сразу по ребру.

— Ладно, — сказал он наконец. — Допустим. Допустим, я тебе верю. Пока. Что дальше?

Николай открыл рот, чтобы ответить.

Но не успел.

Снаружи в коридоре загремел засов.

Оба повернули головы к двери.

Николай сразу встал.

И вот по тому, как быстро он встал и как мгновенно ушло с его лица всё человеческое тепло, которое давала родная речь, Серёга понял:

сейчас войдут те, с кем уже не получится спорить как с сумасшедшими.

Дверь распахнулась.

На пороге стояли всё тот же старший со шрамом и рыжий.

А за ними — ещё двое, уже в кольчугах и с копьями.

Старший посмотрел сначала на Николая.

Потом на Серёгу.

Потом коротко сказал что-то жёсткое.

Николай кивнул.

Обернулся к Серёге.

И очень устало сказал по-русски:

— Ну всё. Плохая новость: сейчас тебя поведут. Очень плохая: похоже, не просто в сарай, а к кому-то, кто и правда долго тебя ждал.

Серёга выпрямился у стены.

— А хорошая есть?

Николай секунду подумал.

— Пока ждал — значит, пока не убьёт сразу.

— Охрененная хорошая новость.

— Других тут обычно не завозят.

Рыжий подошёл, схватил Серёгу за цепь и дёрнул вверх.

На этот раз Серёга не стал строить из себя героя.

Поднялся.

Потому что когда вокруг четыре вооружённых мужика, а ты ещё даже не до конца понял, в каком мире тебя вообще собираются использовать, лучше пока не изображать кино.

— Ну ладно, — пробормотал он, вставая. — Пойдём посмотрим, кто там у вас такой любопытный.

Но сердце уже билось так, будто прекрасно знало:

сейчас начнётся не просто знакомство с новым миром.

Сейчас его впервые поведут в ту часть чужой жизни, где он с самого начала был не случайностью.

Глава 5. Крепость на сером холме

Вывели его наружу через узкий каменный коридор, пахнущий сыростью, железом и старыми дровами.

После факельной полутьмы свет ударил в глаза так резко, что Серёга на секунду зажмурился. А когда открыл — сначала не понял ничего.

Небо было неправильным.

Не потому что другого цвета. Обычное серое небо, хмурое, с тяжёлыми облаками. Но свет под ним был иной — суше, жёстче, будто воздух очищен не дождём, а холодом. И всё вокруг, от камня под ногами до далёких холмов, выглядело слишком чётким, как картинка после плохого сна.

Они стояли во дворе крепости.

Настоящей.

Не музейной, не киношной, не стилизованной под “что-то старинное для туристов”, а живой, тяжёлой, рабочей крепости, в которой люди действительно живут, ссорятся, воюют, жрут, спят и умирают. Каменные стены поднимались по краям двора серыми, сбитыми временем зубьями. Над воротами торчала деревянная надстройка с часовыми. Слева — конюшни, откуда тянуло лошадьми, сеном и навозом. Справа — длинный сарай, возле которого двое мужиков точили что-то на колесе. Дальше — кузница, откуда доносился звон. Повсюду — люди в грубой одежде, кожаных куртках, кольчугах, плащах. Кто-то тащил мешки. Кто-то ругался. Кто-то вёл лошадь. Кто-то просто стоял и смотрел на него так, как смотрят на товар, о котором уже ходят слухи.

Серёга даже остановился.

Рыжий тут же дёрнул его за цепь.

— Иду я, иду, — огрызнулся он автоматически.

Николай шёл рядом, уже опять с тем лицом, какое бывает у людей, давно умеющих жить в месте, которое им всё равно не нравится. Старший со шрамом шёл впереди, не оглядываясь.

— Это что… реально крепость? — спросил Серёга сквозь зубы.

— А ты думал, декорации? — буркнул Николай.

— Я вообще до последнего думал, что у меня сотрясение и очень плохой сон.

— Нормально. Я первые три дня был уверен, что умер в маршрутке.

— Почему в маршрутке?

— Потом расскажу. Не сейчас.

По двору на них смотрели открыто.

Особенно на Серёгу.

Он чувствовал это кожей.

Взгляды были разные:

настороженные,

злые,

любопытные,

почти суеверные.

У одной пожилой женщины в тёмном платке он заметил даже откровенный страх — она быстро перекрестилась каким-то местным, непривычным жестом и тут же отвернулась.

— Что, у вас тут так на всех новых смотрят? — спросил он.

Николай усмехнулся уголком рта.

— Нет. Только на тех, кого заранее ждали.

Вот опять.

Это “ждали” всё время лезло в голову занозой.

Старший довёл их до внутренней башни — самой высокой во дворе, квадратной, с узкими окнами-бойницами. У входа стояли двое часовых с копьями. Один, увидев Серёгу, хмуро сплюнул в сторону, как будто заранее выражал отношение ко всему происходящему.

Старший сказал им несколько слов. Те кивнули.

Внутри башни оказалось теплее, но не уютнее. Каменная лестница шла по кругу вверх. Ступени были неровные, стёртые, и Серёга пару раз едва не оступился, потому что идти с цепью на руках и при этом ещё пытаться смотреть по сторонам — задача не для воспитанных людей.

А смотреть было на что.

Через узкие окна по мере подъёма открывался вид на окрестности. Серёга хватал взглядом всё подряд, как утопающий воздух.

За крепостью тянулись холмы.

Сухая трава.

Тёмные леса.

Дороги, похожие на тонкие серые шрамы.

Далеко справа — что-то вроде реки.

Ещё дальше — деревня или посёлок, серые пятна крыш.

Мир был большой.

Настоящий.

И это было, пожалуй, самое страшное.

Потому что когда человек попадает в бред, тот обычно не бывает таким подробным.

На третьем пролёте им встретилась женщина.

Высокая.

Стройная.

В тёмно-синем платье под дорожным плащом.

Собранные волосы.

Очень светлое лицо.

И глаза — спокойные, внимательные, серые.

Она остановилась, пропуская их, но при виде Серёги задержала взгляд чуть дольше, чем требовала вежливость.

В её лице не было ни страха, ни дешёвого любопытства.

Только быстрая, точная оценка.

А потом ещё что-то, чего он не понял.

— Это кто? — шёпотом спросил Серёга у Николая.

— Не оборачивайся слишком, — так же тихо ответил тот. — Потом.

— Да кто это?

— Потом, сказал.

Женщина уже шла дальше вниз, и всё же Серёга успел заметить одну странность:

на её правом запястье, на секунду мелькнувшем из-под рукава, блеснула цепочка.

Тонкая.

Серебристая.

И почему-то очень неуместная на фоне грубого камня, кольчуг и копий.

— Потом так потом, — пробормотал он.

Они поднялись ещё выше.

На самом верху башни была дверь, перед которой старший остановился, постучал и, не дожидаясь ответа, открыл.

— Ну конечно, — тихо сказал Серёга. — А я всё жду, когда здесь начнут соблюдать хоть какие-то нормы приличия.

Николай ничего не ответил.

Комната наверху оказалась неожиданно светлой.

Большая.

С двумя узкими окнами.

С длинным столом.

Картами на стене.

Полкой с книгами.

Камином без огня.

И человеком у окна.

Когда он обернулся, Серёга сразу понял две вещи.

Первая: этот здесь главный.

Вторая: главные в любом мире почему-то всегда выглядят так, будто уже устали от чужих проблем, но всё равно вынуждены в них участвовать.

Мужчине было лет пятьдесят, может чуть меньше. Высокий, плечистый, с тёмными, уже тронутыми сединой волосами и жёстким лицом человека, который слишком много раз принимал решения между плохим и очень плохим. Одет он был не пышно, но добротно: тёмная туника, ремень, нож у бедра, длинный плащ, перекинутый через спинку стула.