Отель Гильберт. Книга третья: Аксиома

- Мелвилл? - спросил он, кивая на книгу.

- Перечитываю. В третий раз.

- Не знал, что вы любите романы.

- Я не люблю романы. Но Мелвилл - это не роман. Это руководство по охоте.

- По охоте на китов?

- По охоте на истину. - Айзен сел в кресло и закурил трубку. - Кит - это метафора. Ахав гонится за ним, хотя знает, что не победит. Но он не может остановиться. Потому что остановиться - значит признать поражение.

- И в чём же истина?

- Истина в том, что погоня важнее добычи. Процесс важнее результата. - Он затянулся. - Я понял это не сразу. Слишком поздно.

Том сел в кресло напротив. Миссис Гримшоу принесла чай и удалилась, тихо прикрыв за собой дверь. Они остались вдвоём. Том смотрел на учителя и думал о том, как много тот знает. Не о преступлениях - о жизни. О том, что действительно важно.

- Как дела? - спросил Айзен.

- Хорошо. Закрыл дело бухгалтера. Бейкер арестует его сегодня.

- Я слышал. Бейкер звонил. Он сказал, что ты хорошо поработал.

- Он звонил?

- Он всегда звонит. По средам. Это его ритуал.

Том улыбнулся. Бейкер действительно был верным другом. Он не забывал о старом инспекторе, даже когда тот сам, казалось, забывал о себе.

- У меня есть новое дело, - сказал Том. - Странное.

- Рассказывай.

Том рассказал о мистере Хейвуде и его исчезающих книгах. О том, как книги пропадают с полок, а потом возвращаются. О том, что лавка заперта, и никто не может войти незамеченным. Айзен слушал, не перебивая, и дым от его трубки поднимался к потолку, закручиваясь в медленные спирали.

- Ты проверил соседей? - спросил он, когда Том закончил.

- Проверил. Никто ничего не видел.

- Ты проверил самого Хейвуда?

- В каком смысле?

- Может быть, он делает это сам. Лунатизм. Или забывчивость. В его возрасте это возможно.

- Я думал об этом. Но он ведёт записи. Очень подробные. Лунатик не смог бы так аккуратно записывать.

Айзен задумался.

- Тогда остаётся одно объяснение: кто-то имеет доступ в лавку. Ключ. Проверь, кто делал дубликаты. Возможно, у кого-то из бывших сотрудников остался ключ.

- Я проверю.

- И ещё. Обрати внимание на то, какие именно книги исчезают. Может быть, это не случайный выбор. Может быть, кто-то ищет что-то конкретное.

Том записал это в блокнот. Айзен всегда видел то, чего не видели другие. Это было его даром. И его проклятием.

Они проговорили до полудня. Том рассказал о Маргарет, о её студентках, о профессоре Хардинге, который считает, что женщинам не место в математике. Айзен, услышав это, помрачнел.

- Хардинг - дурак, - сказал он. - Я помню его. Он был профессором в Оксфорде, когда я расследовал дело Уинтерботтом. Он отказался давать показания. Сказал, что у него нет времени.

- Ты думаешь, он что-то знал?

- Нет. Он просто трус. А трусы всегда отказываются.

- Маргарет с ним спорит.

- И правильно делает. - Айзен затянулся. - Она сильная. Сильнее, чем я думал.

- Она говорит, что вы её научили.

- Я? - Он покачал головой. - Я ничему её не учил. Она сама научилась. У жизни.

Том ушёл около часа. Айзен проводил его до двери и на прощание сказал:

- Заходи ещё. Не только по воскресеньям.

- Обязательно.

Том спустился по лестнице и вышел на улицу. Солнце всё ещё светило, но в воздухе похолодало. Он поднял воротник пальто и пошёл к станции метро, думая о том, что сказал Айзен. «Процесс важнее результата». Может быть, это и есть ответ на вопрос, который он задавал себе в последнее время. Может быть, не нужно ждать чего-то великого. Может быть, великое - это и есть обычная жизнь. Работа. Жена. Дом. Воскресные обеды. Разговоры с учителем.

Может быть, это и есть счастье.

Маргарет в тот день обедала с подругой. Вирджиния Уэллсли - в девичестве Вирджиния Холл, она взяла фамилию мужа, Артура, - была её ближайшей подругой ещё с колледжа. Они вместе изучали топологию, вместе пережили расследование, вместе окончили колледж Бесконечности. Теперь Вирджиния работала в Британском музее, в отделе рукописей, и они встречались раз в месяц, чтобы поговорить о жизни.

Они сидели в небольшом кафе на Бейсуотер-роуд - уютном местечке с клетчатыми скатертями и запахом свежей выпечки. Вирджиния, как всегда, была одета с иголочки - тёмно-зелёное платье, жемчужное ожерелье, - и выглядела так, будто только что сошла со страниц модного журнала. Маргарет, в своём простом синем платье, чувствовала себя рядом с ней немного неловко, но Вирджиния никогда не обращала внимания на такие вещи.

- Ты выглядишь уставшей, - сказала Вирджиния, помешивая чай. - Опять работаешь допоздна?

- Работаю. Студентки, лекции, собрания. Ты же знаешь.

- Знаю. - Вирджиния улыбнулась. - Помнишь, как мы сами были студентками? Как боялись профессора Лэнга? Как прятались в библиотеке после отбоя?

- Помню. - Маргарет улыбнулась в ответ. - И как ты однажды заснула между стеллажами, и тебя искали до утра.

- Меня нашли только потому, что я храпела.

- Ты не храпела. Ты… издавала звуки.

- Звуки? - Вирджиния рассмеялась. - Какие ещё звуки?

- Ну, как будто маленький котёнок мурлычет.

- Котёнок! - Вирджиния шутливо толкнула её. - Ты просто не хочешь признавать, что я храплю.

Они рассмеялись. На них обернулись посетители, но им было всё равно. В такие моменты они снова чувствовали себя девятнадцатилетними - беззаботными, полными надежд. Тогда мир казался огромным и загадочным. Теперь он стал меньше. Но не хуже.

- Как Артур? - спросила Маргарет, отсмеявшись.

- Пишет книгу. - Вирджиния вздохнула. - Как всегда. Он говорит, что это будет magnum opus. Труд всей его жизни.

- О чём она?

- О шифрах. О криптографии. О том, как математика может скрыть истину. - Она помолчала. - Он никогда не говорит об этом прямо, но я знаю: он всё ещё думает о том, что случилось в колледже. Об Обществе. О Генри Уинтропе. Он ищет ответы.

- Мы все ищем, - тихо сказала Маргарет.

- Да. - Вирджиния посмотрела на неё. - Но вы с Томом, кажется, нашли. У вас есть вы. У вас есть жизнь.

- У тебя тоже.

- У меня - работа. И Артур, когда он не погружён в свои шифры. - Она улыбнулась, но в улыбке была грусть. - Я не жалуюсь. Просто иногда мне кажется, что мы все оставили часть себя там. В колледже. В том подземном зале. И эта часть никогда не вернётся.

Маргарет взяла её за руку.

- Может быть, и не должна. Может быть, мы стали другими. Лучше.

- Ты так думаешь?

- Я знаю. - Маргарет сжала её пальцы. - Мы пережили то, что не каждый переживёт. Мы видели смерть. Мы видели предательство. Но мы выжили. И мы продолжаем жить. Это и есть победа.

Вирджиния кивнула. В её глазах блестели слёзы.

- Ты всегда была сильнее меня, Маргарет.

- Нет. - Маргарет покачала головой. - Просто я научилась не сдаваться.

Они допили чай и вышли на улицу. День клонился к вечеру. Фонари уже начинали зажигаться. Они обнялись на прощание и разошлись в разные стороны - Вирджиния к музею, Маргарет домой.

По дороге Маргарет думала о том, что сказала подруга. «Мы все оставили часть себя там». Это было правдой. Даже сейчас, спустя годы, она иногда просыпалась ночью и видела перед глазами подземный зал. Шахматную доску. Профессора Уинтерботтом, стоящую у стола. И слова Айзена: «Игра окончена».

Она тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Прошлое осталось в прошлом. Сейчас у неё была другая жизнь. И она была хорошей.

Дома её ждал Том. Он уже разжёг камин и заварил чай. Они сели в гостиной, как всегда по вечерам, и он рассказал о разговоре с Айзеном. О Мелвилле. О ките. Об истине.

- Он сказал, что процесс важнее результата, - повторил Том.

- Это похоже на него. - Маргарет улыбнулась. - Он всегда говорил, что истина - это не точка, а путь.

- Ты помнишь?

- Я помню всё, что он говорил. Я записывала.

- Ты записывала?

- Конечно. У меня есть целая тетрадь. «Мудрость инспектора Айзена». Хочешь почитать?

Том рассмеялся.

- Ты серьёзно?

- Абсолютно. - Она встала и достала с книжной полки тонкую тетрадь в зелёном переплёте. - Вот. Смотри. «Если ты не можешь разобраться в своих бумагах, как ты разберёшься в преступлении?» «Сомневайтесь, но не извиняйтесь за это». «Ложь - это уравнение, в котором одна переменная лишняя. Найдите её - и уравнение решится».

Том листал тетрадь и качал головой.

- Невероятно. Ты записала всё.

- Я же математик. Мы записываем.

Он обнял её.

- Ты удивительная, Маргарет Грейвз.

- Я знаю. - Она прижалась к нему. - Ты мне говоришь это каждый день.

- Потому что каждый день - это правда.

Они сидели у камина, обнявшись, и молчали. За окном падал снег. В камине потрескивали дрова. Часы на полке отсчитывали секунды. Тик-так. Тик-так.

Глава 3. Тени прошлого

В четверг Том проснулся с ощущением, что сегодня что-то произойдёт.

Это было странное чувство - не тревога, не предчувствие беды, а скорее предвкушение. Как будто воздух стал плотнее, а звуки - отчётливее. Он лежал в постели, глядя в потолок, на котором дрожали утренние тени, и пытался понять, откуда взялось это ощущение. Может быть, из-за сна? Ему опять снился Йоркшир. Заснеженные пустоши, уходящие к горизонту, как бесконечное белое море. Одинокий особняк, стоящий посреди этого моря, - серый камень, чёрные окна, сова над входом. И шахматная фигура - чёрный конь, - лежащая на снегу у порога. Он не видел этот сон уже несколько лет. С тех пор, как они с Айзеном покинули отель «Гильберт» и думали, что всё кончено.

Маргарет уже уехала. По четвергам у неё были ранние лекции - она читала топологию первокурсницам в восемь утра, и Том всегда удивлялся, как она находит силы вставать в такую рань. На столе, как обычно, стоял кофейник, завёрнутый в полотенце, чтобы не остыл, и лежала записка. Сегодня записка была длиннее обычного - Маргарет, видимо, проснулась в хорошем настроении.

«Доброе утро, соня. Кофе на плите. Я уехала - сегодня трудный день, лекция, семинар, потом собрание кафедры (профессор Хардинг опять будет ворчать, что женщинам не место в математике, я опять буду с ним спорить). Вернусь к семи. Не забудь поесть - я серьёзно, Томас Грейвз, в прошлый четверг ты забыл пообедать и к вечеру был похож на голодного воробья. Я оставила сэндвич в холодильнике. Целую. P.S. Ты храпел. Совсем чуть-чуть. Это было мило».

Том улыбнулся и сунул записку в карман халата. Он не храпел. Маргарет просто любила его дразнить - это была одна из тех маленьких игр, в которые они играли с первых дней брака. Он хранил все её записки. В ящике письменного стола уже скопилась целая стопка, перевязанная бечёвкой, - и он иногда перечитывал их, когда ему было грустно или одиноко. Они пахли лавандой - духами Маргарет - и напоминали ему, что он самый счастливый человек на свете.

Он позавтракал - кофе, тост с маслом, яблоко, - оделся и вышел на улицу. День был серым и холодным. Ноябрь в Лондоне был месяцем туманов и дождей, и сегодняшний день не был исключением. Мелкая морось висела в воздухе, оседая на плечах прохожих и на крышах автомобилей. Том поднял воротник пальто и зашагал по Гауэр-стрит, обходя лужи. Он думал о деле Хейвуда. Об исчезающих книгах. О хромом человеке в золотых очках.

Лавка мистера Хейвуда находилась на Чаринг-Кросс, в ряду старых георгианских зданий, зажатых между булочной миссис О'Брайен и аптекой мистера Пателя. Это было одно из тех мест, которые, казалось, существовали вне времени. Вывеска над входом - «Книги Хейвуда. Основано в 1872 году» - выцвела от солнца и дождей, но буквы всё ещё были различимы. Витрина, за которой виднелись книжные полки, никогда не мылась - Хейвуд говорил, что пыль защищает книги от солнца, - и сквозь мутное стекло было трудно что-либо разглядеть. Но сегодня, подойдя ближе, Том заметил кое-что странное.

На подоконнике, прямо за стеклом, лежала книга.

«Джейн Эйр». Та самая, что исчезла неделю назад.

Он толкнул дверь. Колокольчик над входом звякнул - старый, медный, с треснутым язычком, он издавал звук, похожий на чириканье больного воробья. Внутри пахло старой бумагой, кожей переплётов и чем-то ещё - может быть, воском, которым Хейвуд натирал полы, а может быть, самим временем. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь пыльное окно, падал на прилавок косыми полосами, и в этих полосах танцевали пылинки - медленно, торжественно, как в церкви.

Мистер Хейвуд сидел за прилавком и, как всегда, протирал очки замшевой тряпочкой. Это был его ритуал - он протирал очки каждые полчаса, независимо от того, нуждались они в этом или нет. Том подозревал, что это помогало ему думать. Или успокаивало нервы.

- Мистер Грейвз! - Хейвуд просиял, увидев его. Он отложил тряпочку и вскочил со стула с проворством, неожиданным для человека его возраста. - Вы вернулись! У вас есть новости?

- Пока нет. - Том кивнул на витрину. - Но я вижу, «Джейн Эйр» вернулась.

- Да! Сегодня утром! Я открыл лавку - а она лежит на подоконнике! Как будто её и не забирали! - Хейвуд всплеснул руками. - Я проверил всё перед уходом вчера. Все книги были на местах. Я точно помню - я записывал.

- Можно мне взглянуть?

- Конечно, конечно!

Том подошёл к витрине и взял книгу в руки. Это был старый том в тёмно-красном переплёте с золотым тиснением. Первое издание - такие книги стоили дорого, и Том удивился, что Хейвуд держит их на витрине, а не в сейфе. На титульном листе была дарственная надпись, сделанная выцветшими чернилами: «Моей дорогой Элизабет. Читай и помни. 1847». Почерк был изящным, женским - вероятно, книгу подарила мать дочери или сестра сестре. Книга была в идеальном состоянии, если не считать лёгкой потёртости на корешке.

- Кто-то берёг её, - сказал Том. - Тот, кто взял, не хотел повредить. Он читал её - или, по крайней мере, листал, - но очень аккуратно.

- Вы думаете, это важно?

- Я думаю, это ключ. - Том положил книгу на прилавок и достал блокнот. - Давайте ещё раз пройдёмся по списку. Какие книги исчезали за последний месяц?

Хейвуд полез в ящик прилавка и достал ту самую потрёпанную тетрадь. Он начал зачитывать названия, водя пальцем по строкам:

- Десятого октября - «Дэвид Копперфильд». Первое издание, в синем переплёте. Исчез на три дня, вернулся. Пятнадцатого октября - «Гордость и предубеждение». Тоже первое издание. Исчез на два дня. Двадцатого октября - «Моби Дик». Первое американское издание, очень редкое. Исчез на четыре дня. Затем - «Джейн Эйр». И вот ещё - «Большие надежды». Исчезла позавчера, ещё не вернулась.

Том записывал, пытаясь найти закономерность. Все книги были классикой. Все - в дорогих переплётах, первыми изданиями. Все - примерно из одной эпохи, середины девятнадцатого века. И все они возвращались - кроме «Больших надежд».

- Кто-то собирает коллекцию? - предположил он. - Но зачем возвращать?

- Может быть, это библиофил, который не может позволить себе купить такие книги? - предположил Хейвуд. - Он берёт их почитать, а потом возвращает. Как в библиотеке.

- Но зачем тогда первое издание «Моби Дика»? Его можно прочитать в любом дешёвом издании. Зачем рисковать, крадя редкую книгу?

Хейвуд пожал плечами. Он не знал.

Том задумался. И вдруг его осенило. Он вспомнил, что говорил Айзен о преступниках: «Они всегда действуют по шаблону. Найди шаблон - найдёшь преступника». Шаблон был. Все книги были первыми изданиями. Все - из девятнадцатого века. И все они исчезали, а потом возвращались.

- Он ищет что-то, - сказал Том. - Не книги. Что-то внутри книг. Записку. Письмо. Пометку на полях. Он берёт книгу, изучает её, не находит того, что ищет, и возвращает. Поэтому «Большие надежды» ещё не вернулась - он всё ещё изучает её. Или… - Том осёкся. - Или он нашёл то, что искал.

- Что же? - прошептал Хейвуд.

- Не знаю. - Том закрыл блокнот. - Но я узнаю. Мне нужно попасть в вашу лавку ночью.

- Ночью?

- Да. Я хочу увидеть того, кто приходит. И поговорить с ним.

Хейвуд заколебался. Он перевёл взгляд с Тома на книгу, потом на дверь, потом снова на Тома.

- Это может быть опасно, - сказал он наконец.

- Я знаю. - Том улыбнулся. - Но я учился у лучших.

Ночь опустилась на Лондон, как тяжёлое бархатное покрывало. Том сидел в тёмной лавке, за старым креслом у дальней стены, и ждал. Он пришёл сюда в десять вечера, когда Хейвуд уже закрыл лавку и ушёл домой, оставив ему ключ. С собой у Тома был фонарь - он не зажигал его, чтобы не спугнуть гостя, - и револьвер, который он носил с собой со времён Оксфорда. Он надеялся, что револьвер не понадобится.

Лавка ночью была совсем другой. Днём она казалась уютной, почти домашней. Ночью - жуткой. Лунный свет, пробивавшийся сквозь пыльное окно, падал на полки косыми полосами, и книги, казалось, шевелились в этом свете. Где-то скрипнула половица - и Том вздрогнул, хотя знал, что это просто дерево остывает после дневного тепла. Пахло пылью, старыми чернилами и чем-то ещё - может быть, мышами, которые, наверное, жили в подвале.

Он ждал час. Два. Три. Часы на ближайшей церкви пробили полночь, потом час, потом два. Том начал думать, что сегодня никто не придёт. Может быть, вор почувствовал, что за ним следят? Может быть, он уже нашёл то, что искал, и больше не вернётся?

И вдруг - звук.

Тихий, почти неслышный. Скрип ключа в замке.

Том замер. Кто-то вставлял ключ в замочную скважину. Медленно, осторожно, стараясь не шуметь. Затем - щелчок. Дверь открылась.

В лавку вошёл человек.

Он был высок и худощав. В лунном свете, падавшем из окна, Том разглядел тёмное пальто, надвинутую на глаза шляпу и - да, очки в золотой оправе. Человек хромал. Он опирался на трость - старую, с серебряным набалдашником в форме головы льва. Точь-в-точь такую, какую носил Артур Блэквуд-младший в Йоркшире.

Человек прошёл к дальней полке - той самой, где стояли первые издания. Он провёл пальцем по корешкам, нашёл нужную книгу и вытащил её. Том не видел, что это за книга, но видел, как человек открыл её, перелистал страницы - быстро, умело, - и что-то вытащил из-под обложки. Маленький предмет, похожий на сложенный лист бумаги.

- Доброй ночи, - сказал Том, выходя из тени.

Человек вздрогнул и обернулся. В лунном свете Том увидел его лицо - бледное, с резкими чертами, с глубоко посаженными глазами. Оно было ему знакомо. Очень знакомо.

- Мистер Лэнг? - прошептал он. - Профессор Лэнг?

Человек снял очки и улыбнулся. Это был Джонатан Лэнг. Бывший профессор философии математики колледжа Бесконечности. Тот самый, которого арестовали по подозрению в убийстве Элинор. Тот самый, который провёл несколько недель в тюрьме, а потом уехал в Шотландию, чтобы начать новую жизнь.

- Мистер Грейвз, - сказал он. - Я ждал вас.

- Вы? - Том не верил своим глазам. - Это вы крали книги?

- Не крал. - Лэнг покачал головой. - Заимствовал. Я всегда возвращал их. Кроме этой. - Он показал книгу, которую держал в руках. Это были «Большие надежды» Диккенса. - В этой я нашёл то, что искал.

- Что именно?

Лэнг раскрыл книгу и вытащил из-под обложки сложенный лист бумаги. Он протянул его Тому. Том развернул лист. Это была страница, вырванная из дневника. Почерк был каллиграфическим - тем самым, который он видел в дневнике Генри Уинтропа.

«Поезд. Вагон 7. Полночь. Аксиома. Ключ у архитектора. Найдите архитектора - найдёте истину».

- Что это значит? - спросил Том.

- Не знаю. - Лэнг покачал головой. - Но я ищу ответ на этот вопрос уже много лет. С тех пор, как вышел из тюрьмы. Я знал, что Генри оставил подсказки. Он любил игры. Головоломки. Квесты. Он говорил, что истина - это не то, что можно найти, а то, что нужно заслужить. И я решил, что заслужу её.

- Вы могли бы просто попросить. Прийти к нам. Рассказать.

- Я не мог. - Лэнг опустил голову. - После всего, что случилось, я не мог смотреть вам в глаза. Я был трусом, мистер Грейвз. Я дал показания, которые погубили невиновную. Я предал своих коллег. Я не заслуживал вашего доверия.

- Вы были напуганы. Это понятно.

- Понятно - не значит простительно. - Лэнг поднял глаза. - Но теперь я хочу всё исправить. Эта записка - ключ. Она приведёт нас к тому, кто стоит за всем. К Архитектору. К тому, кто знает правду об Обществе.

Том смотрел на записку и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Поезд. Вагон 7. Полночь. Аксиома. Архитектор. Всё это было связано. И он должен был узнать, как.

- Вы пойдёте со мной, - сказал он Лэнгу. - К инспектору Айзену. Вы расскажете ему всё, что знаете. И мы вместе решим, что делать дальше.

- Вы пойдёте со мной, - сказал он Лэнгу. - К инспектору Айзену. Вы расскажете ему всё, что знаете. И мы вместе решим, что делать дальше.

- Я пойду. - Лэнг кивнул. - Я должен был сделать это давно.

Они вышли из лавки в холодную ноябрьскую ночь. Снег, который шёл весь день, наконец прекратился, и улицы были залиты лунным светом. Том шёл рядом с Лэнгом - бывшим профессором, бывшим подозреваемым, бывшим трусом, - и думал о том, как странно устроена жизнь. Тот, кого он считал сломленным, оказался искателем истины. Тот, кто прятался в тени, теперь шёл рядом с ним.

Они шли по ночному Лондону, и город вокруг них был тих и пуст. Снег, выпавший за день, лежал на тротуарах белым покрывалом, и в лунном свете он казался серебряным - не просто белым, а именно серебряным, как будто кто-то рассыпал по улицам звёздную пыль. Фонари горели тускло, их свет дрожал на ветру, и длинные тени плясали на стенах домов, как безмолвные танцоры. Было холодно - такой холод бывает только в ноябре, когда зима ещё не наступила, но осень уже ушла, и мир застыл в ожидании первого настоящего снегопада.

Том шагал рядом с Лэнгом, и каждый их шаг отдавался хрустом снега под ногами - ритмичным, успокаивающим звуком, который в детстве ассоциировался у него с Рождеством, с подарками, с запахом хвои и корицы в родительском доме. Теперь этот звук казался ему тревожным. Как будто сама земля предупреждала: что-то грядёт. Что-то, к чему нужно быть готовым.

Лэнг шёл медленно, опираясь на трость. Его хромота была заметна - он припадал на правую ногу при каждом шаге, - но он не жаловался. Том вспомнил, что в колледже Лэнг не хромал. Значит, это случилось позже - может быть, в тюрьме, где он провёл несколько месяцев, может быть, уже в Шотландии, где он жил отшельником в маленькой деревушке на побережье. Том не спрашивал. Ему казалось, что Лэнг и так рассказал достаточно - может быть, даже больше, чем нужно. Но один вопрос всё же вертелся у него на языке.

- Почему вы не пришли к нам раньше? - спросил он. - К Айзену? Ко мне?

Лэнг долго молчал, глядя под ноги. Снег хрустел под его тростью.

- Я не мог, - сказал он наконец. - После всего, что случилось, я не мог смотреть вам в глаза. Я был трусом, мистер Грейвз. В колледже. В тюрьме. Всегда. Я дал показания, которые помогли осудить Маргарет Уинтерботтом - единственную, кто пыталась защитить нас. Я предал её. Я предал всех. - Он помолчал. - Знаете, что самое страшное в трусости? Она не проходит. Ты можешь стать храбрым, совершить подвиг, рискнуть жизнью - но в глубине души ты всё равно останешься тем, кем был. Трусом. И ты знаешь это. Каждую минуту. Каждый день.

- По-моему, вы не трус, - сказал Том. - Вы потратили годы, чтобы найти истину. Вы рисковали свободой, воруя книги. Вы пришли к нам.

- Я пришёл, потому что у меня не было выбора. - Лэнг посмотрел на Тома, и в его глазах, увеличенных линзами золотых очков, отражался лунный свет. - Записка… она меняет всё. Генри знал. Он знал, что однажды кто-то найдёт её. Он всё спланировал. И теперь я не могу остановиться. Даже если бы хотел.

Они свернули на Грейт-Ормонд-стрит. Дом номер семнадцать стоял в ряду таких же старых кирпичных зданий, и его окна были темны - только в одном, на втором этаже, горел свет. Том знал это окно. Оно принадлежало гостиной Айзена. И свет в нём горел всегда - даже ночью, даже когда инспектор, казалось бы, должен был спать. Но Айзен не спал. Он никогда не спал по ночам. «Сон - это роскошь, которую детектив не может себе позволить», - сказал он однажды, когда Том застал его в три часа ночи над грудой бумаг. Том тогда не понял. Теперь - понимал. Сон был не роскошью. Сон был бегством. А Айзен не бежал. Никогда.