Образец 17-D Кодекс Мирояра. Том 1

— Почему мы должны вам верить на слово? — спросил Артём.

Рощин посмотрел ему в глаза. Взгляд у него был тяжёлый, мутный, но в нём не было лжи — только та глубокая, неизлечимая жажда отмщения, которая приходит к человеку, когда ему больше нечего терять.

— Потому что я знаю, что вы ищете Ефима и какие материалы вы получили. Я знаю, где искать Ефима, и мы поможем вам, — сказал он. — Круглов писал мне о нём. Он знал, что однажды эта информация понадобится. И просил меня помочь тому, кто придёт за ней.

Артём и Маша переглянулись. Выбора у них не было. Они были одни, безоружны, без связей и без понимания, куда идти дальше. И вот появились двое, которые знали больше, чем они, и предлагали помощь. Это могла быть ловушка, но иного пути не существовало, а может, это были люди их тайного покровителя — кто знает. Рощин усмехнулся в бороду.

— Вот узнаю ученика Круглова. Он тоже был упрямым, недоверчивым и вспыльчивым.

Поезд мчался сквозь черноту тайги, отстукивая колёсами по стыкам рельсов: тук-тук, тук-тук.

Впереди был Архангельск, а за ним — Белое море, заснеженные деревни и староверческие скиты, в которых теплился свет древнего знания, и была тайна, которую нужно было разгадать.

Никто из них ещё не знал, что один из пассажиров этого поезда уже был мёртв.

В пятом вагоне, в том же, где ехали они, в служебном купе полчаса назад заперся проводник поезда — пожилой мужчина с усталыми глазами и больным сердцем. Он зашёл туда, чтобы выпить чаю, как обычно, но уже не вышел. А из-под двери его купе и сквозь щели в полу сочился тонкий, едва заметный запах — смесь озона, разогретого металла и приторной, сладкой вони гнилой плоти и серы.

Из-за закрытой двери доносились звуки и шорох. Не было шагов. Не было вскриков. Оттуда слышался влажный, тяжёлый, чавкающий звук, словно кто-то огромный и бесформенный медленно перемалывал кости. И под ним — низкий, вибрирующий звук, от которого начинали бегать мурашки по спине.

Оно уже было здесь. И оно было голодно.

Глава 4. Тварь в пятом вагоне

Проводника звали Иван Степанович. Ему было пятьдесят восемь лет, и он собирался на пенсию через два года и всегда мечтал о домике на берегу Волги, где можно рыбачить по утрам и не слушать этот бесконечный, сводящий с ума грохот колёс. Он не знал, что умрёт сегодня. И что последним, что он увидит, будет не лицо его жены и не родные берега, а нечто, не имеющее лица вовсе.

Всё началось с чая. Он заварил чай в служебном купе, как это делал уже сотни раз за долгие годы работы. Чай был горячим, сладким, пах мятой. Иван Степанович сделал маленький глоток, посмотрел в окно на пролетающие мимо чёрные ели и вдруг понял, что чай был не только с мятой, а в нём было что-то ещё непонятное. В чае был отчётливый привкус окисленной меди и чего-то кислого.

Он поставил стакан с чаем. Руки задрожали. Он посмотрел на свои пальцы и замер. Под кожей, вдоль вздувшихся вен, что-то там зашевелилось, медленно перетекая от костяшек к запястью. Это не было похоже на судороги. Это были тонкие, маслянистые линии, похожие на жгуты, которые медленно перетекали, вплетаясь в плоть, словно паразитические черви, ищущие нервный узел. Он моргнул, протирая глаза рукавом. Видение исчезло. Он решил, что просто устал. «Померещится же такое», — подумал он.

Но он глубоко ошибался. Его «Я», его сознание, уже медленно тонуло и растворялось в чужом, холодном, жестоком разуме.

Через час, когда он вышел проверять билеты у пассажиров, его походка начала меняться. Он шёл, как обычно, прямо, но движения стали неестественно плавными, словно хрящи и кости в его коленях и лодыжках растворились, и ноги скользили по полу, смазанные чужой студенистой субстанцией.

Иван Степанович двигался, словно змея.

Глаза его, раньше карие и живые, тёплые, теперь затянула мутная, болезненная зелень. Он не моргал. Он вообще перестал дышать. Древняя тварь влезла в него в поисках кристалла-проводника — того самого артефакта, который у него забрала. И теперь шоггот гнался за этим кристаллом.

Как только отправили этот проклятый образец Артёму Шаховскому, живая нить с кристаллом оборвалась. От Круглова осталась лишь пустая телесная оболочка — биологический слепок, подчинённый чужой воле. Шоггот не умел говорить, но он считывал угасающую память плоти. Последний отпечаток сознания, застывший в остывающих нейронах перед тем, как хозяин окончательно исчез, был адресом получателя, тем, кто из себя этот получатель представляет.

Имя Артём Шаховский отныне для него стало единственной целью.

Тварь в человеческой коже медленно подошла, куда надо, скользя. Она подняла одеревеневшую руку, чтобы открыть дверь купе, где был носитель кристалла.

В купе, где сидели Артём, Маша, Рощин и Волков, температура упала за считанные секунды. На стёклах мгновенно намерз узор инея, но это были не привычные снежинки — морозные узоры складывались в острые, похожие на вены фракталы и шестиугольники. Свет в купе стал гаснуть, и он не просто померк — он стал грязно-жёлтым и по ощущениям вязким, словно воздух наполнился мелкой, жирной известью. Стало ощущение, что они спят, но это не было сном.

И запах.

Сначала пошёл озон, резкий, как перед грозой, а следом за ним — тошнотворная, приторная вонь разлагающегося мяса, смешанная с запахом старого, прогорклого жира.

— Чувствуете?? — спросил Рощин. Его голос стал хриплым, а рука медленно, без резких движений, потянулась к поясу.

Волков уже был на ногах. В его руке появился старый, но ухоженный, добротный «Макаров». Ствол смотрел в пол, но палец его лежал на спуске.

— Озон и мертвечина, — процедил Волков, ноздри его раздулись. — Тварь в вагоне!!

— Какая тварь? — Маша вжалась в спинку сиденья, её глаза метались между мужчинами.

— Та тварь, что выпила мозг Круглова, — ответил Артём. Он сжимал рюкзак так, что побелели костяшки. Кристалл внутри стал самостоятельно биться о его бедро, как второе бешеное сердце. — Оно здесь.

Дверь купе медленно раздвинулась, и в проёме возник проводник. Он не вошёл — он влился в купе. Такое было ощущение.

Он двигался рывками, словно марионетка, чьи нити дёргает неопытный, жестокий, безумный кукловод. Лицо его было спокойным, даже умиротворённым, но кожа на щеках и лбу пошла мелкими трещинами, как пересохшая глина. Из трещин сочился тусклый зеленоватый свет, пахнущий больницей и сыростью. И самое главное — это глаза: они горели изумрудным огнём.

— Граждане пассажиры, — произнёс он. Голос не принадлежал Ивану Степановичу. Это был скрежет тёртых друг о друга камней, обёрнутый в мокрую, хлюпающую плоть, и поверх всего этого — тонкий, многослойный шёпот сотен голосов, говорящих одновременно. — Приготовьте билеты. Поезд прибывает на конечную станцию АментураХЪ. Маша интуитивно поняла это слово на протоатлантском наречии как «Бездонная Пасть» — место, где нет ни прошлого, ни будущего.

— Не стреляй, — быстро, сквозь зубы, сказал Артём Волкову. — Это не он. Это оно управляет им. Тело ещё живое: если убрать паразита, он выживет.

— Какой, к чёрту, паразит?! — рявкнул Волков, но пистолет не опустил. — Эта хрень сейчас нас всех тут порвёт!

Проводник сделал шаг вперёд. Его правая рука, та самая, что ещё недавно держала подстаканник, начала удлиняться. Раздался отвратительный, влажный хруст костей. Кости пальцев ломались и срастались заново за доли секунды, прорывая кожу. Плоть проводника растягивалась, становясь полупрозрачной и чёрной, как нефть. На кончиках пальцев кожа лопнула, обнажая не ногти, а крошечные, пульсирующие рты с рядами игольчатых зубов, из которых сочились капли мутной слюны. «Мхр, мхр», — зазвучало вокруг.

Маша вскрикнула, зажимая рот ладонями. Её глаза наполнились слезами от тошноты и вони вокруг.

Артём, повинуясь не разуму, а какому-то древнему, животному инстинкту, выхватил из рюкзака контейнер. Он сорвал крышку и выставил кристалл перед собой.

Артефакт вспыхнул так ярко, что резало глаза. Зелёный свет залил купе, отбрасывая резкие, пляшущие тени на лица присутствующих. Проводник замер. Его голова дёрнулась в сторону, как будто его ударило током, а из крошечных ртов на пальцах вырвался тонкий, противный визг.

— Оно резонирует с кристаллом, — прошептала Маша, щурясь от света. — Древний кристалл — это, возможно, часть той же системы. Он, видимо, действует как оружие против него.

— Так бей! Быстрее! — крикнул Рощин. Проводник издал звук. Это не было похоже на крик. Это был низкочастотный аккорд, который стал повторяться миллион раз, и от которого заложило уши. Его тело пошло рябью, теряя человеческие очертания. На мгновение Артём увидел его истинную форму: бесформенную, текучую массу с множеством глаз и ртов, в которой, как эмбрионы в формалине, застыли фрагменты чужих воспоминаний. Лицо жены Круглова. Маленькая рука его сына. Собственное лицо Артёма, искажённое агонией.

Кристалл пульсировал, обжигая ладонь ледяным холодом. В этом ритме Артём вдруг услышал слова. Те самые, что Маша расшифровала на записи. «Я возвращаюсь». И ответ — не извне, а из самой глубины его собственного ломающегося сознания: «Ещё нет».

Артём шагнул вперёд и с размаху прижал кристалл, пылающий ледяным светом, ко лбу проводника. Тот взвыл. На этот раз по-настоящему, голосом Ивана Степановича, который где-то там, глубоко внутри, всё ещё был жив и чувствовал, как его сжигают изнутри. Тело проводника выгнулось дугой, позвоночник хрустнул. Из его рта, глаз и пор на коже фонтаном хлынула чёрная, маслянистая субстанция. Она пахла озоном и древней пылью. Жижа ударила в потолок, забрызгала стены, обожгла Артёму лицо ледяным, едким холодом.

Тело дёрнулось в последний раз и рухнуло на пол. Свет в кристалле погас.

В купе снова стало темно.

Только стук колёс поезда продолжал свой ровный ритм.

— Он мёртв? — спросила дрожащим голосом Маша. Она вытирала чёрную слизь с щёк, и её неудержимо тошнило.

— Я не знаю, — ответил Артём, тяжело дыша. Кристалл в его руке был ледяным, но ладонь горела, как после ожога. — Но тварь ушла, как — я не знаю, я чувствовал, как оно отступает.

Рощин присел на корточки над телом проводника и осторожно перевернул его. Лицо Ивана Степановича было спокойным. Трещины на коже затянулись. Но грудь не поднималась. Паразит ушёл, но забрал с собой слишком много. Сердце не выдержало разрыва.

Волков опустил пистолет, вытер со лба холодный пот.

— Я десять лет в разведке, но такого дерьма ещё не видел никогда. Что это была за чертовщина, Шаховский?!

— Шоггот, — сказал Артём, глядя на чёрную лужу, которая медленно впитывалась в обивку сидений, оставляя после себя лишь жирные, чёрные разводы. — Или его фрагмент. Древняя машина, инкубатор, созданная атлантами для переработки материи в другие формы. Она использует живых существ как свои носители, как контейнеры.

— И Круглов?.. — тихо спросила Маша.

— Видимо, Круглов столкнулся с целым шогготом в скважине. И у него не было кристалла. И… — он не закончил.

— «Кеор», возможно, знает, что мы здесь, в этом поезде, и будет нас ждать по прибытии в Архангельск, — сказал Волков, перезаряжая пистолет. Щелчок затвора прозвучал резко.

— Нужно уходить быстро, не доезжая до Архангельска. Выйдем на другой станции.

— У меня возник план, — ответил Рощин, вставая и отряхивая колени. — В городе Котласе живёт мой старый знакомый, он работает егерем. У него есть снегоходы. Он может одолжить нам их. Доберёмся до него, а оттуда — в тайгу, к староверам, и найдём Ефима.

— А если они уже там, эти люди «Кеора»? — спросила тихо Маша.

— Тогда мы опоздали, — просто сказал Рощин. — Но мы должны попытаться опередить их.

Поезд мчался сквозь ночь.

ЧАСТЬ II. КНИГА ЖЕЛЕЗНАЯ

Глава 5. Лихо одноглазое

Котлас встретил их серым рассветом и колючим снегом. Ветер со снегом бил в лицо, и Артём прищурился. На мгновение ему показалось, что они оказались очень далеко от дома — как будто попали на край света. Хотя какой тут, к чёрту, край света. Это была обычная русская зима, просто немного злая и добрая одновременно.

Первым делом они нашли банкомат. Артём снял наличных — столько, чтобы хватило на всю экспедицию, — и молча передал Рощину толстую пачку, стянутую банковской резинкой.