Образец 17-D Кодекс Мирояра. Том 1

Образец 17-D Кодекс Мирояра. Том 1

Светозарус

© Светозарус, 2026

ISBN 978-5-0070-9248-7 (т. 1)

ISBN 978-5-0070-9249-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Оглавление

ПРОЛОГ. ГЛУБИНА 4-А

Антарктическая станция «Восток». Спустя три месяца после получения образца.

Последняя запись гляциолога Глеба Круглова.

Скважина 4-А перестала быть просто скважиной на третьи сутки: после того, когда бур пробил лёд на отметке 3647 метра, он не достиг подледного озера, а провалился в абсолютную, звенящую черную пустоту. Круглов, прослуживший в Антарктиде уже двадцать лет, в чертовщину не верил. Его разум складывался из циклов замерзания льда, базальтовых кернов и неумолимой логики таблицы Менделеева. Он не был храбрым, но его что-то дёрнуло встать и пойти проверять всё лично: нужно было проверить все датчики, которые вместо ожидаемого геотермального тепла зарегистрировали не просто холод: непостижимым образом на такой глубине отсутствовала какая-либо возможность появления тепла там, где по логике оно должно было быть.

Там, в глубине, в чреве скважины, полная тишина словно обретала плоть.

Низкочастотный гул, пробивавшийся сквозь многокилометровую толщу льда, не был звуком в обычном понимании; это была вибрация, от которой зубы начинали ныть изнутри, а сердце начинало биться в чужом, архаичном ритме, будто какой-то невидимый кукловод пытался настроить его на свою дьявольскую частоту.

На этой полярной станции была экспериментальная зимовочная группа из четырёх человек: Глеб Круглов, молодой гляциолог Лёша Рябов, механик Петрович и повариха Тётя Люба. В ту ночь никто из них не мог уснуть. Подлёдный гул, почти инфразвук, вселял в них ужас и вытаскивал из сна, оставляя после себя липкий, тошнотворный страх. На отметке 4-А все приборы совсем сошли с ума. Датчики показывали минус восемь, хотя на такой глубине лёд должен быть теплее. Но он был холодным.

Когда фонарь осветил стены, Глеб Круглов моргнул, протирая запотевшие очки, стараясь не верить увиденному. Но разум и глаза не подвели: видение стало лишь чётче. Перед ним взамен льда предстала живая плоть. Мерцающая, полупрозрачная, тёмная плоть была пронизана пульсирующей сетью капилляров, по которым текла зеленоватая, фосфоресцирующая сукровица. Сама она дышала: втягивала воздух и выдыхала его с влажным, отвратительным, чавкающим звуком, от которого по коже ползли мурашки и спина становилась холодной.

Запах проникал повсюду — смесь озона, формалина и сладковатого, тошнотворного аромата гниющей плоти. Но хуже всего был второй запах — тот, что, казалось, исходил из самого Круглова. Запах его собственных, давно похороненных воспоминаний. Запах серы.

Круглов взял образец — искрящийся, чёрный в свете фонаря кусок, похожий на обсидиановый кристалл. Образец начал таять в руке, но не превращался в воду. Талая субстанция текла вверх, против гравитации, собираясь в крохотные, переливающиеся шарики, которые двигались так, словно обладали собственным, чуждым интеллектом.

А потом стена открыла глаза.

Сотни глаз — разных размеров, разных форм: человеческие, звериные и такие, каких не бывает ни у одного земного существа. Они все смотрели из толщи льда, не мигая, и в каждом зрачке этой твари Круглов видел своё отражение — искажённое, обезумевшее, кричащее.

Из стены медленно вытекла тёмная фигура — она сочилась, как гной из прорвавшегося нарыва, собираясь в трёхметровый столб переливающейся, маслянистой протоплазмы. Столб наконец сформировался. Он был без лица, но Круглов всей кожей чувствовал, что он улыбается. Она не издавала звуков, но он слышал её звонкий смех — внутри своей головы, в каждом нейроне, в каждом синапсе.

— Глеб, ты меня слышишь? — голос Рябова в рации дрожал. — У нас тут… тётя Люба говорит, что видела, как тень прошла сквозь стену. Она… она плачет кровью, Глеб. Из глаз. Настоящей кровью.

Круглов не смог ответить по рации.

Он не мог этого сделать: его горло и всё тело сдавила ледяная хватка. Шарики на его ладони вдруг синхронно, как ртуть, слились в некую массу, и все они брызнули вверх, к его лицу. Он вдохнул их все, не успев задержать дыхание.

Мир сломался на станции «Восток».

Свет от фонаря потускнел. Стены скважины пошли рябью, скручиваясь в бесконечные рваные проходы. Круглов оказался посреди ледяной пещеры, которая возникла из ниоткуда. Её свод терялся в зеленоватой вышине. Повсюду, куда хватал взгляд, возвышались циклопические, оплавленные соты — идеальные шестигранники размером с человека, от которых веяло холодом вечности.

Рация продолжала шипеть. Сквозь шум прорывался голос, но это был не голос Рябова. Голос принадлежал его жене, умершей двенадцать лет назад. Она быстро говорила о том, как он не успел попрощаться, как она ждала его в пустой больничной палате одна. Потом голос сменился хрипом новорождённого сына, который так и не родился, не сделал первого вдоха.

«Гле-е-еб… — протянул голос жены, но теперь он доносился из самой твари, что стояла перед ним. — Ты же не оставишь нас снова? Ты же не уйдёшь, как в тот раз?»

Из плоти вытянулась рука, похожая на змею — тонкая, с пугающе длинными пальцами. Вместо ногтей на кончиках каждого пальца были крошечные, сосущие рты. Рука потянулась к его лицу.

«Дай я тебя поцелую, — прошептала жена милым голосом, который доносился из всех этих ртов. — Дай я покажу тебе, что такое настоящий покой».

— Кто ты?! Что ты такое?! — прохрипел Круглов, чувствуя, как прокусывает губы до крови…

Тварь издала звук — низкий, вибрирующий, похожий на гудение включённого трансформатора. И Круглов понял: она ему отвечает. Слов он не услышал. Но увидел образы, впрыскиваемые прямо в кору его мозга.

Он увидел циклопический город. Он выглядел как исполинский некрополь. Здания уходили вверх на сотни метров — гладкие, оплавленные, переливающиеся тем же маслянистым блеском, что и тварь. Между ними — соты-шестигранники из скважины, но здесь они были живыми: из каждой ячейки сочилась зелёная фосфоресценция, и внутри, за тонкой полупрозрачной кожицей-стенкой, Круглов различал силуэты. Прекрасные, выстроенные из того же материала, что и соты вокруг. По его улицам текли реки, в которых вместо воды струилась та самая маслянистая чёрная субстанция. А небо освещали два светила — одно бело-жёлтое, как наше солнце, другое — кроваво-красное. Его взору открылась картина, описывающая население этого города. Он был населён существами. Они были внешне похожи на людей: прямые спины, две руки, две ноги, голова на шее — и всё сходство кончалось на этом. Их кожа отливала серебром, но серебро было с синеватым оттенком, как у трупа, пролежавшего в холодной воде месяц, или сине-серым — цветом старого льда, в который вмёрзла грязь. Их тела были непропорциональны: слишком длинные руки, слишком тонкие талии, черепа, вытянутые вверх, как у эмбрионов. Они не носили никакой одежды — их кожа сама мерцала, переливалась, иногда становилась почти прозрачной. Под ней Круглов видел не мышцы и кости, а что-то текучее, жидкое, что медленно перемещалось внутри. Все они были выше людей, раза в два, почти до пяти метров ростом. О твари, познавшие вкус чёрного песка! И тут он увидел такую тварь с множеством глаз. Тварь была не монстром у древних — она была инструментом для плоти и создателем новых любых форм жизни, биореактором. Той, что перерабатывала мёртвый город в новые формы.

Шоггот — фабрика жизни и смерти, которая работала без остановки, превращая погибших сине-серых великанов в маслянистую субстанцию, а потом субстанцию — в соты, а соты — в новые тела, и тела можно было изменять, так же, как и тип создаваемого животного. Круглову пришла мысль — как молния: это древний Кеор. Это он был мегаполисом погибшей древней расы.

Потом пришёл страх и ужас. Существа-великаны на мостах вдруг все начали кричать — беззвучно, но Круглов слышал все их крики каждой клеткой своего тела. Их кожа начала трескаться, из разрывов вытекала та же субстанция, что была в скважине. Жуткие муки пронзили его грудь колом и, выпустив кишки, намотали их на камень жертвенника. Шоггот поглощал не только тела, но и их души, перестраивал, переваривал, превращал всё в нечто текучее, в бесформенную массу плоти.

Город шумел и рушился, сползая в океан.

Шогготы, их творения, их слуги, их фабрики, их рабы взбунтовались — что-то пошло не так.

Круглов это понял: это была не атака, это был акт творения существ, вышедший из-под контроля. Шогготы не просто убивали — они хаотически пересоздавали всех живых существ, всех, которых видели. Они пробовали реальность на вкус.

Увидев древний, прекрасный и погибший мир, Круглов потерял всю ценность своего собственного мира (жена, сын, наука). Он понял, что «вся наша жизнь — это иллюзия презрения», ибо он познал разумом подлинную бренность и нечестивую игру творения и спустился в хляби болот.

И сейчас эта фабрика смотрела на Круглова, и она ждала. Она была уже не миф. «Ты понял, — прошептала тварь всем своим существом, — теперь твоя очередь».

Шоггот. Фабрика жизни и смерти.

Он закричал. Он кричал так, что сорвал голос, хрипя и захлёбываясь слюной. Но никто наверху его не услышал. Потому что рация передавала не его крик, а тихую, умиротворённую колыбельную, которую пел тысячеголосый хор.

— —

Станция «Восток» содрогнулась. Лёша Рябов сидел у мониторов. Стрелки приборов зашкаливали, рушились в ноль.

Свет погас.

В темноте, нарушаемой лишь аварийным рубиновым огнём, он услышал шаги. Медленные. Шаркающие. Приближающиеся к двери.

Дверь медленно открылась. На пороге стоял Глеб Круглов. Он был бледен, словно выпитый досуха, но глаза его светились тем же болезненным зеленоватым светом, что и подлёдная пещера. Он дико улыбался. Улыбкой, в которой, как показалось, было слишком много зубов.

— Лёша, — сказал он голосом, в котором звучала тысяча других голосов, мужских, женских, детских, — ты только посмотри, как красиво. Я всё понял. Вся наша жизнь — это черновик. А у меня теперь есть оригинал.

Он поднял руку. Рябов увидел: пальцы текут. Плоть сползает с костей. Превращается в ту самую маслянистую субстанцию, что он видел в отчётах Круглова.

Лёша закричал.

К тому моменту, когда из Мирного вылетел вертолёт, на станции «Восток» не осталось никого, кто мог бы внятно объяснить, что произошло. Петрович сидел в углу дизельной. Раскачивался. Повторял одно слово: «одноглазый, одноглазый, одноглазый».

Тётя Люба, седая, как лунь, молча перебирала чётки, глядя в стену.

Лёша Рябов пропал. Его тело нашли через сутки. В расщелине. В трёх километрах от станции. Он шёл босиком по льду, при минус шестидесяти пяти. Шёл с закрытыми глазами — и улыбался.

А Глеб Круглов остался в скважине 4-А.

Сидел в полной темноте, прислонившись спиной к ледяной стене. Смотрел прямо перед собой. Глаза открыты. Радужка исчезла. Белок стал серым. На губах застыла та же улыбка.

Когда его тело подняли на поверхность, судмедэксперт констатировал смерть от остановки сердца. Но он так и не смог объяснить, почему лёд вокруг скважины за шесть часов покрылся тонким слоем органической слизи, в которой под микроскопом были видны клетки, содержащие человеческую ДНК. И почему в мозге Круглова, при всей его внешней целостности, обнаружены миллионы микроскопических полостей — словно что-то выело его изнутри, не оставив ни единого невредимого нейрона. Ни о жене, ни о сыне, ни о двадцати годах, прожитых во льдах — ничего. Пустота.

На столе в его каюте остался включённый диктофон. Запись длилась ровно три минуты. Когда её прослушали, услышали только один звук — низкий, вибрирующий гул, в котором, если вслушаться, можно было различить три слова на языке, вышедшем из употребления двадцать тысяч лет назад.

Маша Соболева, получив запись, опознала язык мгновенно. Это был протоатлантский. И слова эти значили: «Я возвращаюсь. Готовьтесь».

ЧАСТЬ I. КРИСТАЛЛ

Глава 1. Образец №17-D

Тишина в кабинете. Уже не та, что в три ночи, когда город засыпает. Другая. Густая, живая. Она жила в кабинете Артёма Шаховского днём и ночью. Глушила шум за окном, гудение машин, голоса студентов. Поселилась три года назад.

Въелась в стены.

Впиталась в запах старой бумаги и пыли. И с тех пор не отпускала.

Артём любил работать один.

В научной лаборатории на четвёртом этаже Института геологии и минералогии было сейчас пусто: коллеги все разъехались по разным экспедициям, кто куда. И был тут только его стол, заваленный образцами, будто баррикада, которая отгораживала его от всего мира, и где он сам, в тишине и спокойствии, продолжал свою работу.

Люминесцентная лампа над головой уныло мигала, отчего ныли его виски и ещё где-то в коридоре громко тикали старые настенные часы, и этот звук казался Артёму единственной привязкой к реальности происходящего.

Антарктический загадочный образец, обозначенный маркировкой №17-D, доставленный ему неделю назад, лежал сейчас под микроскопом. Артём старательно изучал его уже пятый час, забыв обо всём на свете — про обед, про сон, про всё, что не касалось этой чёртовой скважины 4-А.

Он не подозревал о трагических событиях в Антарктиде и не знал, что данная информация засекречена на уровне, какого не было со времён Чернобыля, обо всём, что случилось на станции «Восток» и что его учителя Круглова уже нет в живых.

Он просто смотрел в окуляр лазерного микроскопа и видел нечто, что ломало его логику и весь здравый смысл.

Под поляризованным светом образец №17-D выглядел как наглое издевательство над всеми законами физики. Это не была горная порода, не был застывший кусок органики. Кристаллическая решётка образца, если её можно было так назвать, представляла собой фрактальную, сверхсложную структуру, напоминающую то ли нейронные связи, то ли корневую систему ядовитого гриба, или же открытый код РНК.

Но самое страшное было не в этой форме.

Артём несколько раз моргнул, протёр уставшие глаза, не веря в то, что происходит, и снова прильнул к окуляру.

Он увидел, что структура у образца внезапно сама стала меняться. Образец стал неожиданно реагировать на наблюдение и преломлять свет — он осознанно за ним следил. Ячейки то сжимались, то расширялись с медленной, тягучей пульсацией, словно образец начал сам дышать. Артём выругался и дрожащей рукой нажал кнопку цифрового микроскопа, чтобы сделать ещё снимок. На мониторе вспыхнуло изображение, но вместо фотографии чёткой решётки экран предательски покрылся цифровой рябью, и в центре кадра, словно насмешка, проступило размытое, абсолютно чёрное пятно, подозрительно напоминающее человеческий зрачок, что стало пугать ещё больше.

Артём ещё смачно выругался и отодвинул стул. Сердце бешено колотилось, где-то в горле встал ком.

Образец №17-D был в виде жидкости, он был доставлен в крио-контейнере: триста граммов. Триста граммов веса, всего двести семьдесят миллилитров тёмно-красной субстанции. По документам — проба воды из подлёдного озера, до которого смог достать бур. Он был на глубине более 3600 метров под толщей вечного льда.

Артём знал этот ледник как свои пять пальцев. Знал, что под ним нет озера. По крайней мере, не должно было быть, так как нет доказательств его существования.

Он поставил чайник, чтобы заварить себе чай, и тогда запищал его сотовый телефон.

Резкий, неожиданный, пронзительный звук звонка разорвал тишину кабинета лаборатории, заставив Артёма вздрогнуть так, что он едва не опрокинул чашку кофе на себя. В этот момент он подумал, что стоит всё-таки поменять мелодию на своём сотовом телефоне. Входящий номер был незнакомым и международным.

— Шаховский слушает.

— Артём Валерьевич? — голос в трубке был сухим, металлическим, лишённым всяких эмоций. — Это капитан Зарубин, служба безопасности станции «Восток». Вы знали гляциолога Глеба Круглова? — Знал? — переспросил Артём, чувствуя, как холодок пробежал по его спине, оставляя на коже неприятные мурашки. — Да, мы работали с ним вместе пять лет. Он мой учитель. Почему вы сказали «знали»?

Трубка помолчала. Слышно было лишь слабое шипение помех. Потом капитан произнёс то, что Артём не мог осознать ещё несколько часов после разговора:

— Глеб Сергеевич погиб. Обстоятельства выясняются. Мы нашли его на дне скважины 4-А. Перед смертью он оставил аудиозапись, адресованную лично вам.

Артём сел. Чайник закипел и отключился с резким щелчком. Тишина в кабинете сгустилась и стала почти вязкой, или как туман перед грозой.

— Какую запись? — спросил он, и собственный голос ему показался совсем чужим, хриплым и сухим.

— Аудиозапись и ещё кое-что. Мы высылаем вам курьерской спецпочтой контейнер с вещами Круглова. Там же будет образец. Он его… он его взял прямо перед смертью. Сказал, что это важно. Сказал: «Отдайте Шаховскому, он всё поймёт». Артём ничего не понимал. Но страх уже пополз по позвоночнику, липкий и холодный, как тот самый лёд, который Круглов бурил годами.

Посылка пришла через три дня. Тяжёлая, обмотанная слоями серого скотча. Артём открыл её в три часа ночи, когда здание опустело и охранник на вахте дремал над своим журналом со сканвордами.

Внутри, среди шуршащей крафт-бумаги, лежали: старый блокнот с вытертыми до дыр углами, он пах табаком и резким запахом пота; полустёртая ручка; и маленькая фотография, где Круглов с женой и сыном, сделанная двенадцать лет назад, ещё до того, как погибли его жена и сын; и один герметичный контейнер.

Артём потянулся было к контейнеру, но резко отдёрнул руку. От него исходил холод. Не просто прохлада металла, а настоящий, обжигающий, лютый мороз, который, как казалось, проникал сквозь пластик и кожу и стремился к костям.

Внутри контейнера лежала единственная капсула. Стекло, металл, вакуумная запайка. А в капсуле — то, чего не могло существовать в природе. Частица льда, которая не таяла при комнатной температуре. Частица, которая светилась изнутри слабым, болезненно-зелёным тошнотворным светом — свет пульсировал в такт ударам его собственного сердца. Сердца Артёма.

И ещё там была она — маленькая диктофонная кассета. Старая, потрёпанная, из тех, что Круглов всегда таскал с собой ещё в девяностые, не доверяя цифре и смартфонам. Артём взял её, вставил кассету в плеер, который ему пришлось искать в пыльном ящике, тут, в лаборатории, надел старые наушники и нажал кнопку «плей».

Пошла запись. Сначала была тишина. Абсолютная, звенящая пустота.

Потом пошёл гул.

Он начался с низкой, почти неслышной вибрации, от которой заныли зубы. Она нарастала, проникая сквозь наушники, сквозь кости черепа, впиваясь в самый мозг и его суть. Артём хотел снять наушники — но не смог. Его руки не слушались, пальцы одеревенели, превратившись в чужие, непослушные прутья. Он мог только слушать и слышать этот противный звук. Он сидел как под гипнозом, с одной стороны осознавая, где он и что он, а с другой — растворяясь в этом проклятом звуке.

А потом гул резко превратился в голос, а точнее, в тысячу разных голосов, слитых в один хриплый, многослойный шёпот. Голоса говорили на языке, которого Артём не знал, но каждое слово отпечатывалось в его сознании, как раскалённое клеймо на коже. Это был древний, нечеловеческий язык. Язык, на котором говорят камни и лёд.

Он не помнил, сколько это длилось. И тут Артём осознал… осознал язык: «И да не помыслишь ты вовек, что одиноки мы в холодной тьме. Ибо речено Старцами: когда звёзды встанут в знак Водолея, пронесутся Древние от звезды к звезде, сея жизнь в пустоту. Множество дивных эпох творился мир наш из льда и хаоса. До времён человеческих Старцы со звёзд явились в сей мир мёртвых морей на крылах диковинных, что не бились прежде над просторами Запределия. Да, иные из них до сих пор ждут часа, дабы расправить их, когда прозвучит призывание из глубин. И создали они слуг своих, Шогготов — тёмных отпрысков Древних, биореакторов плоти. И твари сии были воском податливым и учились говорить, подражая хозяевам своим, и пересоздавать материю по воле их. И явилось за ними скопище плоти без главы иль членов, что в свитках Кеора наречено Источником. И породило оно серых, лишённых очертаний тритонов-титанов, волотов с даром неуязвимости, в хладных мёртвых морях мира сего, из коих вся жизнь возникает и в кои вся жизнь возвращается. И сотворил Источник, отец Шогготов, племена великие, кои оставили писание своё, в коем мудрость, на добытых со звёзд камнях, что ныне спят подо льдами.»

Минута? Час? Время потеряло смысл, растворившись в этом зелёном, пульсирующем кошмаре. Когда запись закончилась и щёлкнула кнопка «стоп», он обнаружил, что сидит на полу, прижавшись спиной к холодной стене и ничего не помнит, что было минуту назад. Из носа текла кровь. Капля упала на белый халат. Она была красной, густой — точно такой же, как тот самый образец №17-D, что теперь пульсировал в такт его бешеному сердцебиению.

Он не знал, что это значит. Но знал одно: ему срочно нужен лингвист. Причём самый лучший, кто есть в Академгородке.

Иначе этот голос сожрёт его изнутри.

Глава 2. Голос

Мария Соболева, как обычно, не спала в ту ночь. Она и сейчас работала, особенно когда в её руки попадал новый, непрочитанный текст, который нужно расшифровать и перевести. И вот, в час ночи она сидела в своём кабинете на третьем этаже Института филологии, сидела, сгорбившись над свежей распечаткой шумерских клинописных знаков из Эрмитажа, и в ней что-то не сходилось. Три знака в конце таблички стояли там, где им не положено было стоять по всем известным грамматическим канонам, и она механически грызла кончик карандаша, как делала всегда для отвлечения мыслей от главного — от того секрета, что не поддавался расшифровке.

Маша была хороша собой той строгой, бледной красотой, которая появляется у людей, живущих при свете ламп и в пыли архивов. На ней был растянутый свитер, пахнущий кофе и старыми книгами. Она не красилась или делала это очень редко — в её мире мёртвых языков это было ни к чему. Но в её лице, при свете лампы казавшемся бледным, было что-то цепкое, живое. За такими, как она, не идут на край света. Ради них готовы прыгнуть в ледяной прорубь.

Она отложила карандаш и потянулась к чашке с остывшим кофе. Кофе был горьким, с пенкой — как всегда. Можно сказать, Маша и кофе были неразрывным целым. Кофе она любила.

За окном выл ветер, но в самом кабинете стояла своя, особая атмосфера. Мир мёртвых языков.

Наступило утро.

Когда в дверь постучали, она вздрогнула так, что сломала грифель карандаша. Стук был неуверенным, тяжёлым и глухим — словно в дверь били не костяшками пальцев, а чем-то тупым и деревянным.

На пороге стоял мужчина лет тридцати пяти. Высокий, немного сутулый, с воспалёнными, красными от недосыпа глазами. Он тяжело дышал, и от него пахло озоном, серой и чем-то ещё — сладковатым, металлическим запахом запёкшейся крови. Он достал из рюкзака старую аудиокассету и небольшой контейнер, от которого шёл почти видимый, искривляющий воздух холод. Он посмотрел на Машу, и она увидела в его взгляде усталость и первобытный, животный ужас.

— Вы Мария Соболева? — спросил он. Его голос хрипел, срывался и заикался. — Я Артём Шаховский. Мой учитель погиб и оставил мне необычный артефакт. И мне нужно, чтобы вы попробовали перевести то, что он записал перед смертью. Мы работали над одним проектом.

Маша сняла очки, протёрла их краем свитера и молча отступила от двери, пропуская его внутрь. Ей было только тридцать три года, но за её плечами — двенадцать мёртвых языков, клинопись на черепках, и не раз она видела, как люди сходили с ума, запутавшись в древних тайнах. Но ещё ни один текст не приводил в её кабинет такого, настоящего ужаса.