Образец 17-D Кодекс Мирояра. Том 1

Артём поставил контейнер на стол. Пластик тут же покрылся инеем за считанные секунды. Маша почувствовала, как холод пополз по столешнице к её пальцам, она была очень удивлена, так как ни разу такого в своей жизни не видела, и очень заинтересовалась всем происходящим. Артём протянул ей аудиокассету.

Она взяла и вставила кассету в старый плеер, который Артём достал из кармана, надела наушники и нажала кнопку «плей».

Первый раз она услышала только шум в наушниках. Низкий, вибрирующий гул, от которого заныли её виски. Она уже хотела снять наушники, но на второй минуте шум начал структурироваться и нарастала мощность звука. И вдруг пошла речь. Это не был человеческий голос. Фонемы складывались в слоги, которые человеческий гортанный аппарат не мог бы произнести без того, чтобы не сломать челюсть.

Маша нажала кнопку «стоп» на плеере. Её руки дрожали. Во рту всё пересохло. — Артём Валерьевич, это не розыгрыш? Не монтаж? Что это такое?

— Нет. Я сам это слушал, полная чертовщина.

Она нажала «плей» во второй раз. На этот раз она закрыла глаза и попыталась отключить эмоции, включив чистый, холодный анализ. Синтаксис. Морфология. Грамматические связи. И чем глубже она погружалась в структуру языка, тем сильнее её накрывала тошнота и слабость, возникало ощущение, что произнесение этих звуков лишает жизненной силы её душу, и она уходила вместе с этими словами в пустоту. Язык не подчинялся законам простого времени. Глаголы в нём не имели прошедшего и будущего — они описывали состояния, которые происходили всегда и никогда одновременно, то есть всегда и сейчас.

Когда запись наконец закончилась, Маша открыла глаза. Кабинет ей показался совершенно чужим. Тени в углах стали гуще и темнее. Ей казалось, что из темноты в углу кабинета, за её спиной кто-то наблюдает за ней.

— Артём Валерьевич, — прошептала она, и голос её звучал так, словно принадлежал не ей. — Я не знаю, как вам это сказать. Этот язык существовал до шумерского, до египетского, до всех языков. Он был прежде, чем всё создавалось, до всего, что мы знаем по официальной истории.

В узких кругах его называют протоатлантским. Есть считанные, фрагментарные упоминания на керамике и камне, также наскальные рисунки, петроглифы, которые расположены в устье реки Выг — «Бесовы следки», Залавруга, что в Карелии, они выбиты в граните, но все они не поддавались расшифровке. Никто не слышал, как он звучит, уже восемнадцать тысяч лет.

Маша подняла на него глаза. В них не было страха. В них стояло понимание всего лишь части всего того общего, которое было страшнее любого страха и правды. Понимание того, что всё человечество — это лишь случайная ошибка в чужом, безжалостном уравнении переменных, в мощном тумане древнего знания.

— Три слова, — сказала она, и по её щеке скатилась слеза, хотя она не чувствовала печали и страха. Только холод во всём кабинете. — Что я смогла понять, так это слова: «Я возвращаюсь. Готовьтесь».

Артём медленно перевёл взгляд на контейнер. Что-то внутри, до этого тускло мерцавшее, вдруг вспыхнуло ярким, болезненно-зелёным светом.

И тогда он впервые за три года понял: тишина в его кабинете, которая сводила его с ума все эти месяцы, она была ожиданием чего-то большего в его маленькой жизни. Маша не спрашивала, почему он не обратился в полицию или хотя бы в деканат. Она понимала без слов: то, что они услышали, не предназначалось для официальной науки. Это знание было иного, опасного порядка.

Кристалл лежал на чёрной лабораторной подставке. Свет от настольной лампы преломлялся в кристалле — и он отбрасывал на стены зеленоватые, медленно пульсирующие блики. Маша сидела напротив, подперев подбородок ладонью, не сводя взгляда с артефакта.

— Расскажи мне о кристалле, — попросила она, не поднимая глаз. — Всё, что знаешь.

Артём пожал плечами, потирая затёкшую шею.

— Почти ничего о нём не знаю. Круглов, мой учитель, добыл его из скважины на глубине три тысячи шестьсот метров. Это не минерал, точно. Спектрометр не опознаёт его структуру кристалла, он выдает ошибку. Химический анализ показал наличие углерода, железа и ещё десятка элементов, которые не должны собираться в такую решётку и не известны науке. Я бы сказал, что он из органики, но у органики не бывает такой твёрдости. И такой температуры.

— Какой температуры?

— Он всегда холодный. Не важно, держу ли я его в руке или кладу в криостат. Его температура постоянна — ровно минус восемь градусов по Цельсию. Всегда. Он не нагревается. Такое ощущение, что, он забирает тепло.

Маша медленно протянула ладонь. Артём помедлил, но потом взял кристалл двумя пальцами и опустил ей в руку. Она вздрогнула, но не отдёрнула свою руку. Пальцы её побелели. Она смотрела, как зелёные искры внутри начинают двигаться быстрее, складываясь в сложные, бешеные узоры.

— Он реагирует на прикосновение, — прошептала она. — Смотри. Когда ты его держал, пульсация была примерно раз в две секунды. Теперь — четыре. Он чувствует меня. Артём, он считывает меня.

— Глупости, — отрезал он, но голос его дрогнул. — Это кристалл, Маша. У него нет нервной системы, он не живой.

— Кристалл так не может, — согласилась она, осторожно кладя артефакт обратно на подставку. От её ладони остался лёгкий, инеевый отпечаток. — А то, что заперто внутри него, — может.

Она потянулась к клавиатуре. На мониторе была программа спектрального анализа, в которую она загрузила данные, полученные от Артёма ещё вчера.

— Я сравнила структуру твоего образца с базой данных по всем известным минералам и сплавам. Не нашла ни одного совпадения, из всех известных. Тогда я решила пойти другим путём. Я посмотрела на него не как на материю, а как на информацию, которая записана в кристалле.

Она развернула монитор к Артёму. На экране монитора светилась сложная трёхмерная модель кристалла. Тут были спирали, пересекающиеся под невозможными углами, образующими решётку, похожую на пчелиные соты, но вывернутые в четвёртое измерение.

— Это его кристаллическая структура. Видишь? Она не трёхмерная. Она почти четырёхмерная. Понимаешь, что это значит?

— Такая структура не может быть создана ни одним известным нам способом. Она могла быть создана только в условиях, где физические законы отличаются от наших. Или…

— Или?

— Или её создал кто-то, кто умеет эти законы обходить. Кто-то, для кого наше пространство — это просто глина.

Она нажала на другую вкладку. На экране появилась та же самая спираль, но теперь она была расчерчена тонкими, вибрирующими линиями, образующими подобие письменности.

— А теперь самое интересное. Я наложила на эту структуру лингвистический алгоритм. Тот самый, который использую для расшифровки мёртвых языков. Смотри.

Линии на спирали начали медленно перетекать друг в друга, они начали формировать символы, которые Артём никогда не видел в своей жизни, но которые, как ему смутно показалось, были ему знакомы. Они напоминали шумерскую клинопись, но куда более древнюю. Будто кто-то вырезал их на камне до того, как всё человечество придумало само слово «камень».

— Это протоатланский, — сказала Маша. Голос её был сухим. — Тот самый язык, который звучит на записи Круглова. Твой «образец», Артём Валерьевич, — это не жидкость. Это текст. Зашифрованный в четырёхмерной решётке, которая проецируется в трёхмерное пространство, каким-то образом.

В кабинете повисла тишина. Та самая, которая уже стала привычной для Артёма за последние три года. Теперь он слышал в ней шёпот. Миллиарды голосов, застывших в зелёном свете.

— Что он говорит? — спросил он.

Маша покачала головой.

— Я не знаю. Чтобы его перевести, мне нужен дешифратор, нужен ключ. Без ключа это просто набор символов. Но я знаю, где его искать. Круглов упоминал какую-то «Книгу Железную»?

— Нет. Никогда.

— В записи, после того как гул стихает, есть ещё один слой. Тихий. Его почти не слышно за основным голосом, он идёт на субгармонической частоте. Я его выделила, очистила от шумов. Там Круглов говорит шёпотом. Но интонация… интонация не его. Он говорит: «Найди Книгу Железную. Без неё не прочтёшь. Старообрядцы на Севере хранят ту. Спроси Ефима. Скажи, Глеб прислал. Он поймёт».

— Откуда Круглов знал о какой-то книге и почему эта информация записана в кристалле? Он же был геологом на станции, непонятно.

— Я не знаю, — ответила Маша.

Маша решила не уходить этой ночью. Они оба сидели на холодном полу её кабинета, прижавшись спинами к стеллажам с мёртвыми языками, и пили чай и искали информацию в разных книгах. Кристалл лежал между ними на стопке распечаток, и его зелёный свет пульсировал всё медленнее, словно тоже успокаивался.

— Ты ведь останешься сегодня? — спросил Артём, глядя не на неё, а на свои руки, которые всё ещё дрожали после прикосновения к кристаллу.

— А ты боишься остаться один? — тихо ответила она.

— Я боюсь, что если сейчас уйду, то завтра уже не вспомню, зачем мне всё это нужно.

Артём поднял глаза.

— Круглов говорил, что забыл лицо своей жены. Я не хочу забыть твоё лицо. Маша протянула руку и легко коснулась его щеки. Рука была холодной, но прикосновение — тёплым.

— Не забудешь, — сказала она тихо. — Я тебе не дам забыть.

— Я серьёзно, — прошептал он. — Иногда мне кажется, что время и воспоминания утекают куда-то. Лица, голоса, события… как вода сквозь пальцы.

— Это просто усталость, — сказала она. Она ничего больше не сказала. Просто придвинулась к нему поближе, и впервые за долгое время у него пропало ощущение одиночества.

Они не говорили о прошлом, не говорили о будущем и настоящем. Они вообще не говорили ни о чём в этом кабинете, где пахло старыми книгами и её духами, и есть в этом что-то настоящее и живое. Он поцеловал её — сначала осторожно, словно пробуя её на вкус, потом глубже и смелее, отчаяннее, как будто время его поджимало. Маша ответила.

Маше снилась белая степь. Она стояла посреди бесконечной снежной равнины, и ветер, который там дул, ей не был страшен. Рядом с ней стоял Артём — он смотрел далеко вперёд, туда, где за горизонтом поднимались гигантские циклопические башни из чёрного обсидиана. Тут вдруг появилась женская фигура. Маша не узнала её сразу — но потом поняла, что это та самая женщина с веретеном, что мелькала периодически на страницах «Книги Железной». Это была Макошь. Она не выглядела грозной, она шла навстречу, улыбаясь им обоим. Она подошла к ним и коснулась обоих плеч — сначала Артёма, потом Маши. Это ваш путь. Красный Дракон может проснуться подо льдом, а его слуги уже здесь. Вы должны найти Книгу первыми. Она спрятана в лесах, где живут те, кто помнит мой язык. Там вы найдёте ответы и оружие.

— Как нам туда добраться? — спросил Артём во сне, чувствуя, как ветер стихает вокруг них. — Тот, кто смотрит за вами, уже позаботился об этом, — улыбнулась Макошь. — Идите на Север. Там, где Белое море встречается с лесами. Не бойтесь. Вы не одни. Она растаяла в снежной мгле, оставив после себя только запах сухих трав и мокрой сосновой коры и немного запаха свежей земляники. А потом был обрыв — и яркий, слепящий свет утреннего солнца.

Проснулись почти одновременно. Они лежали на полу, на импровизированной кровати из курток, Артём прижимал к себе Машу, укрывшись её курткой. Холодный пол уже, и не был таким уж ледяным. Он чувствовал тепло дыхания Маши на своей шее. Она мирно спала.

— Ты видела сон? Что тебе снилось? — хрипло спросил он. — Макошь? — Маша кивнула, потирая виски. — Да, она сказала про Книгу. Про Север. Про леса. И про то, что кто-то уже всё устроил и будет нам помогать.

Артём сел и потянулся за телефоном. Экран сотового светился с непрочитанным уведомлением — новое сообщение от неизвестного номера. Артём нахмурился и открыл его. «Уничтожьте там всё! Деньги на все расходы уже переведены на твою карту. Не ищите нас, мы сами вас найдём. Ваш тайный покровитель. Действуйте!». Рядом с сообщением был файл — маршрут до Архангельска. Артём проверил баланс. Сумма была такой огромной, что хватило бы не только на поезд, но и на подготовку целой экспедиции вокруг света.

— Кто это? — прошептала Маша, заглядывая ему через плечо.

— Не знаю. Но они знают про нас. Про Книгу. И про то, что мы должны сделать. Он посмотрел на неё. В её глазах не было страха — только твёрдая решимость, которая, казалось, стала общим для них чувством.

— Значит, едем на Север, — сказала Маша. Артём сжал её руку. — Едем. — Искать этого Ефима. Искать Книгу. Иначе мы так и будем гадать, пока это… не начнёт гадать на нас. — Она кивнула на кристалл.

В этот момент в коридоре послышались шаги.

Тяжёлые, размеренные, синхронные. Много шагов. Артём и Маша переглянулись. В пять часов утра в здании Института филологии не могло быть никого, кроме охранника на вахте. Но охранник не ходит в компании трёх человек в тяжёлых, прорезиненных ботинках.

И охранник не пахнет озоном и оружейной смазкой, как те, кто сейчас приближался к их двери.

— Уходим, — произнёс Артём.

Он схватил контейнер с кристаллом и сунул его во внутренний карман куртки. Холод от него мгновенно прошел сквозь ткань, и он ощутил холод своими рёбрами. Маша выключила монитор, сгребла распечатки в рюкзак. Шаги приближались. Кто-то толкнул дверь в конце коридора. Скрипнули петли.

— Быстрее. На пожарную лестницу! — прошептала — прошептала Маша, указывая на лестницу. — Пошли.

Они выскользнули на пожарную лестницу, когда их дверь в кабинет с грохотом распахнулась. Артём успел заметить женскую фигуру в чёрном комбинезоне, её лицо было скрыто в тени, но он почувствовал на себе её взгляд — тяжёлый, пустой и злой, готовый убить. Они спрыгнули на пожарную лестницу, скатились вниз, обдирая ладони о ледяные, ржавые поручни.

Они бежали по заснеженной улице, пытаясь осмыслить то, что сейчас произошло.

— Кто это был? И что они хотели от нас? — спросила Маша. Она была на грани паники, и её трясло.

— Я не знаю. Но они знали, где нас искать. Значит, знают, вероятно, и про кристалл. И про Книгу. Они приходили за нами.

Он остановился и взял её за руку. У нас есть план, и мы знаем, куда нужно ехать.

— Поехали. В поезде поспим и отдохнём — сказала Маша.

— Да, поедем в Архангельск. Искать Ефима.

Маша кивнула и сжала его руку — холодную, но надёжную. Её собственная дрожала, и дело было не в морозе.

Через час Маша и Артём были уже на вокзале. Им повезло — билеты были. Артём купил билеты в купе на поезд «Новосибирск — Архангельск». В кармане у Артёма был кристалл, а в рюкзаке Маши лежали распечатки с первыми, ещё не расшифрованными символами из её сна.

Глава 3. Попутчики

Поезд «Новосибирск — Архангельск» отправился в девять вечера. Небо затянуло плотными серыми облаками, но снег пока не шёл. Вот-вот должен был начаться.

Маша и Артём не стали брать билеты на самолёт — опасались слежки. И ещё они боялись снова попасться тем людям, которые приходили за ними в институте. Вместо самолёта они купили билеты в обычное купе, рассудив, что в вагоне, где в коридоре постоянно толпятся курящие пассажиры, а двери купе закрыты, проще всего остаться незамеченными. Чужие здесь не задают лишних вопросов, а чтобы найти конкретное купе, придётся проверить каждое, привлекая внимание пассажиров.

Артём сидел в купе, прижимая к груди рюкзак. Даже через плотную нейлоновую ткань он чувствовал, как кристалл пульсирует. Ткань насквозь промёрзла, и кристалл всё пел, как ему казалось, низким, инфразвуковым звуком, который проходил сквозь мышцы, сквозь кости, проникая в самую структуру его ДНК.

Ему было очень холодно. Руки немели, словно в ладони держали куски льда.

И он думал, зачем ему всё это и зачем они куда-то едут. Объяснения не было.

Маша дремала напротив, положив голову на подушку, свернувшись калачиком на полке, и во сне её лицо искажалось — она видела сон, видимо, опять страшный.

Всю прошлую ночь они провели в зале ожидания, по очереди стерегли сон друг друга, как загнанные звери, чувствующие, что капканы расставлены везде, где они могут быть. Они были уже не двумя людьми. Они были полюсами одного магнита, который притягивал тьму.

За окном проплывали пригороды: панельные многоэтажки, частные кирпичные двухэтажные дома, гаражи, заснеженные пустыри, освещённые тусклыми, немигающими фонарями. Артём смотрел на них, но не видел. В голове крутился Круглов. Как тот, должно быть, сидел в таком же вагоне много лет назад, отправляясь в свою первую антарктическую экспедицию. Молодой, циничный, полный надежд. Ещё не знающий, что лёд когда-нибудь отнимет у него всё, что было в жизни: жену, сына, рассудок, а потом и саму жизнь.

— Не спишь? О чём думаешь? — голос Маши был хриплым, каким-то неестественным, вероятно, от недосыпа.

— Не могу. Всё думаю о Круглове. О том, что он сказал. Вернее, о том, что сказало то, что говорило его голосом на кассете. «Найди Книгу Железную» — про какого-то Ефима в тайге? Откуда он знал о ней, Маша? Он в Бога-то не верил, не то что в какие-то древние манускрипты. Он был полным атеистом до мозга костей. Откуда в его голове взялись такие мысли, если он все время работал на станции? Если эта мысль не пришла ему извне?

— Может, она и пришла ему извне, — тихо ответила Маша, не открывая глаз. — Может, в момент контакта он не просто получил знание. Он принял его и стал его частью.

В этом слове «стал» была такая глубина, что у Артёма перехватило дыхание.

— Контакта с чем?

— С тем, что ты называешь шогготом. — Маша открыла глаза, села, поправила выбившуюся прядь волос и взяла из его рук стакан с давно остывшим чаем. — Я всю ночь читала твои заметки по образцу. То, что ты описал: жидкость, которая течёт вверх, частицы, собирающиеся в структуры, реакция на прикосновение… Это не просто минерал, Артём. Это, как интерфейс. Биологический жёсткий диск. Кто-то создал эту штуку, чтобы передавать информацию и образцы. И, мне кажется, Круглов её получил, какую-то информацию. Всю сразу. Одним куском и сразу в мозг. Поэтому его мозг и не выдержал. Его просто выжгло изнутри.

— Ты говоришь так, будто веришь во всю эту ерунду. В Атлантиду, в Древних, в шогготов.

— Я лингвист. Я верю в тексты. А текст твоего кристалла реален. Он существует и написан на языке, который старше любого известного нам. Этого достаточно, чтобы я перестала считать это фантазией.

Он хотел возразить, но в этот момент дверь вагона отъехала в сторону с влажным шелестящим звуком. Воздух стал плотным, тяжёлым. Вошли двое.

Артём пожалел, что не взял билеты в полном вагоне, с другими пассажирами. Деньги были, но тратить их он не умел.

У него поперёк горла встал холодный комок, а мышцы спины напряглись от неожиданности и безысходности. Он не знал вошедших людей, но их походка — быстрая, скользящая, с идеально выверенным центром тяжести — говорила: они не случайные здесь пассажиры. Они выглядели как матерые охотники. А он — просто маленькая дичь. Первый был высоким и широкоплечим, с седеющей, неухоженной бородой и лицом, на котором отразился не мороз, а внутренняя, глубокая пустота и тяжесть жизни — та самая, что не оставляет следов на коже, но читается в глазах. Одет он был в поношенный бушлат, пропитанный запахом машинного масла и ядрёного табака. Второй был помоложе, но от его цепкого, проницательного взгляда хотелось спрятаться под полку или убежать из вагона. Он всё время держал руку прижатой к боку так, словно всегда носил с собой боевое оружие, даже во сне.

— Артём Шаховский? — спросил бородатый. Голос у него был низкий и прокуренный.

Бородатый не спрашивал — он утверждал, как уже всё знал.

Артём не ответил. Медленно, стараясь не делать резких движений, положил вторую руку на столик у себя в купе. В голове мелькнула дурная мысль: разбить окно, вытолкнуть Машку, прыгнуть самому на ходу поезда. Но он отогнал её — мог не успеть, а окно могло не разбиться с первого раза.

Поезд только набирал скорость.

— Я Михаил Рощин, — сказал бородатый, не дожидаясь ответа и без приглашения, тяжело опустился на свободную полку напротив. Металл полки громко скрипнул. — Мы с вашим учителем вместе работали три года назад на том же проекте. Скважина 4-А на станции «Восток».

— Я не знаю никакого Рощина, — резко ответил Артём, стараясь, чтобы голос не дрожал и звучал более уверенно. — Круглов никогда о вас не говорил.

— Потому что меня вышвырнули из науки, вот почему. За то, что я попытался обнародовать находку. А Круглов остался. Ему предложили сделку: он молчит, ему дают работать дальше. Он согласился, но писал мне тайно. В старых блокнотах. Я знаю, что он нашёл на той глубине. Знаю, чем это пахнет. Когда я узнал, что он погиб, — сразу вылетел в Новосибирск. Но вас уже не было.

— Вы из ФСБ? — спросила Маша. Её пальцы побелели на краях стакана.

— Нет, я геофизик, но уже бывший. А он, — кивнул на спутника, — Сергей Волков. Можно просто Серый. Он тоже интересовался скважиной с несколько иной стороны. Совсем с другой.

Волков слегка усмехнулся. Улыбка не коснулась его глаз — они остались прежними.

— Я следил, чтобы ваш Круглов, не свалился куда-нибудь. Не справился., — ответил Волков. Я обеспечивал безопасность, пока меня не отстранили за излишнее рвение в этом расследовании. Я расследовал смерть Круглова. Смерть была очень странной, и у меня было много вопросов. Но дело закрыли через два дня. Слишком быстро, слишком чисто. Все материалы дела изъяли, персонал станции распределили по разным объектам, а тех, кто слишком много болтал… — он выразительно замолчал, и в вагоне повисла тяжёлая, давящая тишина, в которой было слышно, как стучат колёса. — …уже ничего не болтают. Но я успел скопировать кое-что из материалов дела, до того, как они за мной пришли. Он достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги и протянул Артёму. Бумага была мятой, пахла хлоркой и старым потом. Это была копия отчёта о вскрытии. В графе «причина смерти» стояло: «Остановка сердца». А ниже, в примечаниях, мелким, неразборчивым почерком патологоанатома: «При микроскопическом исследовании тканей головного мозга обнаружены множественные полости неправильной формы, лишённые клеточного содержимого.

Очагов кровоизлияний не выявлено. Уровень нейромедиаторов (дофамин, серотонин) — ниже предела обнаружения. Структуры коры и подкорковых ядер подверглись тотальному лизису без признаков воспалительной реакции. Заключение: повреждения несовместимы с жизнью, этиология не установлена».

Артём медленно поднял глаза. Во рту у него пересохло так, что язык прилип к нёбу

— Что это значит? — спросил он.

— Это значит, что его мозг был высосан, — тихо сказал Рощин. — Не в переносном смысле, Артём, а в прямом. Всё, что делало Круглова Кругловым, исчезло. Представьте себе деревянный брус, изъеденный жуком-древоточцем. Миллионы микроскопических тоннелей. То, с чем он столкнулся, не убило его тело. Оно выпило его мозг, как сок из пакета, и оставило оболочку.

Маша прикрыла рот рукой, подавляя тошноту.

За окном проплывали тёмные, бесконечные леса, и где-то в их глубине, под толщей снега и вечной мерзлоты, спали древние твари, которые не должны были просыпаться.

— Зачем вы нас искали? — спросила она, и голос её сорвался и дрогнул.

— Потому что вы — следующие в списке на утилизацию, — ответил Волков. — Тот, кто убрал Круглова, теперь охотится за вами и за тем материалом, что он отправил вам перед смертью. Вы думаете, те люди в институте были случайностью? Это были люди из корпоративной службы безопасности «Кеор Интернэшнл». Формально — международная энергетическая компания. Фактически — частная армия, финансируемая деньгами, которые пахнут нефтью, оружием и ещё бог знает чем. Они ищут то же, что искал Круглов. И они не остановятся ни перед чем.