Князь Минолы

Келдрик приложил ладони к лицу и потер его.

— Это ужасное место, где нет жизни. Ты двигаешься, но не понимаешь, сколько времени прошло. Там не нужен отдых, нет голода и холода, но и времени тоже нет. Оттуда не открыть портал, не отправить магическое письмо. Идеальная тюрьма. Мне никогда не приходилось бывать в таком месте, да никому не приходилось, это очень обезоруживает, ты теряешься. И Эрешкиль…

Он снова замолчал. Я не торопила.

— Нила рассказала вам, что видела. Я наблюдал это несколько раз и не поверил бы, не увидев собственными глазами. Эрешкиль высасывает магию одаренных, и эта магия не восполняется. Та тьма, что окружает ее, — это что-то потустороннее. Она живая, ненасытная. Я мало знаю о Великой Матери, лишь старые легенды, которые больше походят на вымысел, чем на правду.

— Рагонг тоже видел?

— Нет, но он видел, что стало с Иританом. За князем Самогеты пришла магичка, светлая эльфийка. Меня поразило, что светлой подчиняются темные и демоны, но она неприкосновенна и служит магистру и самой Эрешкиль. Мне удалось узнать, что она из королевской семьи. Я слышал старые сплетни про старшую дочь эльфийского короля, но все это случилось очень давно. Она предала свою собственную семью, и отец ее наказал, а теперь она отомстила ему и всем светлым эльфам заодно.

Я тяжело выдохнула, понимая, о ком он говорит — о той, что была в Погребище гномов.

— Когда они пришли за Рагонгом, я запаниковал. Мы составили несколько другой план побега, этот же был на тот случай, если первый провалится. Мы не успели. Не осталось другого выбора, и мне пришлось его усыпить, иначе его бы постигла участь Иритана. Эрешкиль сожрала бы его силу, причиняя страшные страдания, и потом они бы все равно узнали все, что хотели. Визит Нилы остался единственным шансом передать вам послание и надеяться, что вы сообразите, что делать. Я погрузил Рагонга в очень глубокий магический сон, и вывести его оттуда можно было только моей магией.

— Но почему ты не сбежал после? Не нашел нас?

— На меня надели обруч, я не мог уйти порталом. Я вышел из сна через время уже в клетке Лемьюра в подвале. Рагонга я больше не видел. Темный эльф догадался, что я очнулся, но почему-то не сдал меня магистру отступников. Маг начал оставлять для меня воду и даже какую-то еду на своем столе, докуда я мог дотянуться. Иногда некромаг разговаривал вслух, доводя до моего сведения какие-то сообщения, ничего толкового, но это лишь усилило мои подозрения — он знал, что я не в магическом сне. Мне кажется, он ждал, что я сбегу, но я не мог оставить Рагонга и искал способы его освободить. В глубоком сне он защищен ментально, но не физически. Совсем скоро они переместили его из временного залома. Это было фиаско — пока он находился там, ему не требовалась сила, чтобы поддерживать свое физическое состояние, но Эрешкиль догадалась, что, оставаясь во временном заломе, он может находиться в этом состоянии бесконечно долго без угрозы для жизни и его магии. А в нашем мире его время ограничено. Я почти отчаялся и планировал побег, чтобы привести помощь, и тогда пришли вы с Тараей.

Мы оба молчали. Я обдумывала услышанное и пыталась найти хоть какую-то зацепку, которая поможет вытащить Рагонга из пут магического сна.

— Велад рассказал мне о вашем ребенке, — неожиданно перевел тему разговора Келдрик.

Я до сих пор не была готова это обсуждать и непроизвольно скривилась, будто от физической боли. Это воспоминание приносило не только острую, режущую боль утраты, но и разъедающее изнутри чувство бессилия — того самого, что оставляет после себя пустоту, в которую проваливаешься раз за разом, не находя ни опоры, ни оправдания.

— Это моя вина, — продолжил Келдрик. — В письменах упоминались наследники. Я не подумал, что это означает наследников только мужского пола. А моя работа — думать и смотреть на вещи тщательней остальных. Потом, когда линия приняла тебя, я просто обрадовался и не подозревал, какую цену придется заплатить. Будь у нас больше времени…

Время… Будь у нас тогда больше времени, мы бы узнали о ребенке. Будь у Келдрика больше времени, ему бы не пришлось усыплять Рагонга. Время — главный враг и главная ценность. Его вечно не хватает.

— Знай мы о беременности, я помогла бы зажечь линию Акарана, но, как и Август, не стала бы вливать силу.

Келдрик кивнул и не отвел взгляд. Именно это он хотел сказать. Я поняла.

— Но я это сделала. Ведь изначальный план был именно такой. Ты пытался меня отговорить, — я вспомнила, как Келдрик просил выйти из круга, как Рагонг начал злиться, что я его не слушаю. — Так что это сделала именно я. Сама. Я убила нашего с Рагонгом сына.

После этих слов Келдрик отвел взгляд. Вся усталость последнего круга навалилась разом. Этот разговор и воспоминания выбили меня из колеи.

— Велад прав, ты должен отдохнуть и полностью восстановиться, и мы попробуем еще раз, — я посмотрела на спящего мужа.

— Я немного посплю и вернусь.

Этот разговор и Келдрику дался тяжело.

— Я буду ждать тебя здесь, — я постаралась улыбнуться, но, кажется, получилось плохо. Келдрик поджал губы и вышел, прикрыв за собой дверь.

Я посмотрела на Рагонга, его руки, лишенные тепла, все так же не согревались. Мне вдруг до боли захотелось прижаться к его груди, услышать знакомый ритм, который всегда успокаивал, напоминал, что он живой. Но биение сердца едва уловимо отдавалось в теле — слабое, редкое, как затухающие отголоски жизни, готовой сорваться с края. Я влила в свою ладонь немного магии, чтобы хоть чуть-чуть согреть его, чтобы он знал: я рядом. Рука заискрилась — когда-то он одним прикосновением тушил мою магию. Внезапно его ладонь согрелась, и от потрясения я вскочила на ноги. Идея поразила меня как молния, такая простая и логичная, что я потеряла дар речи. Теперь я знала, что надо делать. Это же так просто, элементарно, почему я не додумалась сразу? В один шаг я подскочила к двери и закрыла щеколду, чтобы никто не помешал. Еще мгновение, и я забралась на кровать, села на Рагонга сверху, привстав на коленях, и приложила ладони к его груди.

Моя магия всегда так легко его слушалась, потому что наша сила одной касты. Ему не хватало магии, чтобы откликнуться на зов Келдрика и очнуться, но я могу отдать свою. Она полилась в Рагонга потоком, так легко, словно вода, переливающаяся из одного сосуда в другой. Я ощутила, как его грудь поднялась выше. Он задышал глубже, и я усилила мощь, отдавая ему все до последней капли. Голова закружилась, сердце колотилось глухо и тяжело, но я не останавливала магию, не смела прервать этот хрупкий мост между нашими жизнями. Внезапно его рука дернулась и резко схватила меня за горло. Пальцы вжались в кожу, сдавливая дыхание. Он очнулся — я поняла это сразу, с облегчением, вспышкой надежды. Но остановиться я уже не могла. Магия продолжала вырываться из меня, теперь неуправляемой лавиной, заливая все вокруг синим сиянием, как волна, затапливающая комнату.

В дверь забарабанили, снаружи раздались голоса, среди них — испуганный оклик Эфиры, будто издалека. Но я не могла ни ответить, ни вздохнуть. Рагонг душил меня, но я не была способна убрать его пальцы со своего горла. Он вдруг резко распахнул глаза, а мои, наоборот, начали медленно закрываться. Мышцы не слушались, дыхание сбивалось, становясь все более редким и прерывистым. Я теряла контроль, теряла себя.

Показалось, где-то вдалеке, на другой стороне сознания, раздался злой каркающий смех.

— Амидера? — раздался едва слышный, хриплый, но родной голос.

Я почувствовала, как его руки, уже не сжимающие мою шею, а дрожащие, скользнули к моей талии, обнимая осторожно, бережно. Он вернулся. Он жив. И все… все теперь будет хорошо.

Глава IV. Братья Людеи

Башня Парагона накренилась, и он выставил руку, инстинктивно закрывая меня, хотя в этом мире мало что могло мне навредить. Изинтия, готовая броситься вперед в любой момент, тоже подвинулась, но не настолько близко — чтобы случайно не задеть тьму вокруг меня. Она повела рукой, и порыв ветра унес муть и пыль, летевшую в нашу сторону. Ее легкие, плавные, скользящие движения руками были так похожи на пассы моего брата Оникса. Воздух был его любимой стихией. Мы, рожденные не в этом мире, не делили нашу силу на касты, все это придумал отец для людей и нового поколения эльфов позже.

В тумане вдруг появились фигуры, я заметила их раньше остальных. Точнее их заметила моя надзирательница. Вечно голодная тьма потянулась к мутным образам впереди. Это могло означать лишь одно: там сильный маг или маги и моя темнота уже проголодалась. Она безошибочно угадывала возможных жертв, выбирая всегда самых сильных и наполненных магией, как зубастая певунья на охоте высматривает в чужом гнезде самого упитанного птенца.

Парагон насторожился, затем и его отступники позади нас заметили чужаков. Последней внимание на них обратила Изинтия, и ее руки сжались в кулаки. Я присмотрелась, не понимая, кто это. Человек и орк. Вот кого я не ожидала увидеть, так это зеленого дикаря. Человек в капюшоне тоже заметил нас, но смотрел только на Изинтию, похоже, его интересовала лишь она. Парагон поднял руку, намереваясь отдать приказ захватить чужаков, но я остановила его.

Человек с Изинтией играли в гляделки, она явно узнала его и занервничала. Это было любопытно. Человек вдруг развернулся к зеленой дикарке и поцеловал ее. Моя тьма качнулась, ощутив злость Изинтии рядом. Ее ярость была столь ослепительна, что заглушила даже голод тьмы, и та простерлась к светлой эльфийке, желая отведать ее эмоции. Пришлось натянуть поводья, это дорого мне стоило. Сдерживая мрак, я уменьшаю время своего присутствия здесь. Тьма недовольно зашипела и оскалилась, но ее голос слышу только я.

Башня за спинами целующейся парочки с грохотом упала. Парагон разошелся в гневных ругательствах и проклятиях, тут же позабыв о маге и дикарке. Брань магистра не остановило даже мое присутствие рядом. Обычно в моем обществе он ведет себя учтиво или по крайней мере старается. Но из простолюдина короля не слепить, волчье происхождение не спрятать. Даже в форме магистра он всего лишь дворняга, шакал и слуга. Пыль скрыла чужаков от наших глаз, но Изинтия продолжала смотреть в пустоту.

— Кто это? — поинтересовалась я у нее.

— Брат Иритана.

Теперь мне стала понятна ее реакция. Она ненавидела нового князя Самогеты.

— А орк?

— Не знаю, — сквозь зубы выплюнула эльфийка. — Но я видела ее в Погребище гномов.

Я ухмыльнулась про себя. Это хорошо. Очень хорошо.

— Парагон, узнай, кто она. И почему она была с потомком Самогета.

Тьма снова оскалилась. Ее пора было кормить или возвращаться в темницу. Я быстро оглянулась. Подпитать ее можно было лишь кем-то из отступников, но этого делать нельзя. Пока они служат Парагону, а значит, и мне, должна создаваться видимость их безопасности. Мне нужно видеть в их глазах собачью преданность и почтительный страх.

— Конечно, Великая, — отозвался магистр, нервно поправляя длинный воротник.

Его руки дрожали, и он пытался это скрыть, но раскрасневшееся от злобы лицо выдавало настоящие чувства. Волк пытался вылезти наружу, и Парагон всеми силами сдерживал его. Башня, которую он терпеливо строил для меня, уничтожена, а я приказала никого из наших гостей не трогать, и значит, никто не понесет ответственность за ее разрушение. Это выводило его из себя, но чувства магистра интересовали меня в самой меньшей степени. Княгиню Кроуги и ее прихлебателей необходимо было убедить, что сражение настоящее, и, пока они спасали потомка Кроуга, трогать их было нельзя. Они должны уйти живыми, так я изменю вторую нить — нить настоящего, которую открыл мне Оникс. Я подарила жизнь нескольким из них. Теперь осталась лишь одна — нить будущего. Самая сложная, и, пока меня сдерживает темница, сил изменить ее рисунок нам с моей тенью не хватит.

— Мы скоро освободим меня, и покои с гномием больше не понадобятся, — я сделала вид, что разделяю бешенство Парагона.

Обычно мое участие успокаивало его. Пусть думает, что мне жаль башню, которую он строил, по его словам, в знак вечной любви и преданности. На деле это мрачное строение — утверждение его власти, доказательство, что он чего-то стоит. Как ничтожно, если подумать.

Тьма уже окружила меня плотным коконом, мое время кончалось.

— В погоню за ними никого не отправлять, — отдала я последний приказ, перед тем как исчезнуть.

Лоб Парагона прорезали старческие морщины, он насупился, кивнул и открыл было рот попрощаться, но не успел. Тьма уволокла меня во временной залом. Еще мгновение, и я оказалась в своей тюрьме, теперь придется ждать, пока в мире живых пройдет время и Парагон вновь призовет меня. Тьма отползла и убралась в свой угол до нашей следующей прогулки.

В этой мертвой пустоте у меня было мало развлечений, одно из доступных — размышления. С тех пор как появился Парагон, я по крупице выстраивала свой план побега и уничтожения Людеи. Сегодняшнее представление потомка Самогета и дикарки пришлось как нельзя кстати. Мне как раз недоставало нового союзника и врага для людей. Призыв портальных тварей имеет свою цену, и озабоченность Изинтии обоснована. Я не могу бесконечно поглощать магию наших союзников для пополнения своей армии неуправляемыми монстрами, к тому же они несут разрушения всем, и моим людям тоже. Разумней найти союзника, который выступит против людей и заставит их сражаться на два фронта.

Я вспомнила Иритана и то, как моя компаньонка тьма питалась его силой. В его воспоминаниях часто присутствовал младший брат, и я знаю все их постыдные тайны, но зеленой дикарки там не было. А значит, судьба подкинула мне новую карту. Возможно ли, что она окажется выигрышной и мне удастся ее разыграть? Пожалуй, младший брат Иритана больше похож на своего предка. Самогет славился хитростью, и не сомневаюсь, именно он уговорил Кроуга и остальных отвернуться от меня. Еще одно дозволенное развлечение в вечной темнице — предаваться воспоминаниям. Но в некоторые уголки памяти я запрещаю себе заглядывать. Я не похоронила эти воспоминания — нет, но запечатала их очень глубоко. Однако печать надломилась в миг, когда я увидела Рагонга, наследника Кроуга. Мое нынешнее жалкое существование и вечная тюрьма служат прекрасным напоминанием о человеческом вероломстве. Трещина на печати расползлась еще шире из-за потомка Самогета, которого я встретила сегодня. Рана предательства их предков вновь кровоточила внутри меня, поднимая из глубины забытые образы и вместе с ними звучала горькая песнь мое судьбы, напетая самой болью.

Сегодня был тот самый день, которого мой отец желал больше всего на свете. Он отказался от своего… от нашего мира ради этого. Я без конца поправляла золотую цепочку на талии, пытаясь занять руки. Мои оголенные плечи в праздничном платье замерзли. Жужжание голосов и хоровое песнопение за стенами дворца должны были успокаивать, но я знала, что сегодня ночью случится страшное. Сидя на троне и разглядывая украшенный цветами и лентами церемониальный зал, я пыталась осознать все, что привело нас к этому дню. Мягкий свет лился с высоких окон, переливаясь в хрустале люстр, ткани колыхались от легкого сквозняка, разнося аромат свежесрезанных цветов. Повсюду — золото, гладкие колонны, одобрительные улыбки, но в глубине груди холод. Я всматривалась в лица, в детали, в мельчайшие штрихи этой сцены, пытаясь связать настоящее с тем путем, по которому мы сюда пришли.

Отец всегда считал, что его истинное призвание — созидать. Так и было. Одаренный неимоверной силой, он возводил целые города, обучал эльфов, создавал магические порталы в другие миры. Он приносил в размеренный уклад жизни новшества, менявшие наш старый мир. Не всем его жителям это нравилось. Однажды отец зашел слишком далеко — он приравнял себя к Богам и избрал главной целью создание нового мира, новых эльфов и новых рас. Не обремененных границами дозволенного, свободных и счастливых. Там, откуда мы родом, его взгляды не разделяли. Наш старый мир умирал, у него не было будущего — так считали мой отец и его сподвижники. Я забыла название мира, в котором родилась, отец стер его из нашей памяти. Но, забыв название, мы с братьями не забыли наш истинный дом.

Когда его изгнали, отец собрал своих детей, соратников и последователей среди эльфов и гномов и решил, что мы уйдем в другой мир, где будем править и развиваться, как того хотелось именно ему. На наших с братьями глазах он убил нашу мать. Она ни за что не отпустила бы нас в неизвестность вслед за безумцем, как она его называла. Отец убил ее быстро, легко. Словно куколка бабочки, она иссохла, упала и больше не поднялась. Разногласия наших родителей были непримиримы, они смотрели в разные стороны, а с неподчинением отец никогда особо не колебался. Мы с Ониксом пережили эту утрату спокойней, чем Трундас, наш младший брат, — он был убит горем. Он умолял оставить его хотя бы до захоронения матери, просил позволить ему попрощаться, но отец спешил, он боялся, что ему помешают, и, несмотря на все просьбы брата, забрал его с нами.

Однажды небо нового мира разверзлось бурей и целый замок опустился с небес на новую землю. Этот мир был чист, не осквернен борьбой за власть, праздностью и безграничной магией. В этом мире отец планировал построить наше новое будущее. Эту благородную землю заселяли только зеленые дикари, и они не представляли серьезной угрозы. Отец решил обосноваться здесь. Он назвал наш новый мир Излимор, что на древне-эльфийском означает «новая жизнь». Мир, где царит вечная благодать и где избранные проводят дни без печали и боли.

Сначала все шло, как и планировал отец. Гномы и эльфы расселились по новому краю, обживались и возводили города, но вскоре Создателю, как теперь все его называли, этого показалось недостаточно. Как оказалось, в новом мире были свои законы. Дети, рожденные на этой земле, имели совсем непродолжительную по нашим меркам жизнь, и их магия не шла ни в какое сравнение с нашей. Такая же участь постигла и потомство гномов. Отец рассвирепел — вместо счастья и покоя он принес своим сподвижникам новую утрату.

Но отец был мудр и терпелив. Вскоре он рассмотрел в этом удачу. Мы жили долго и могли править как Боги, но следующее поколение эльфов также следовало вознести за счет кого-то еще более слабого, чья жизнь будет еще короче. Он решил построить ступенчатую структуру власти. На вершине — он и его ближайшие соратники, те кто не побоялся отправиться с ним, ступенью ниже — новое поколение эльфов и гномов. Еще ниже — те, кем они будут управлять, те, кто будет жить и работать на общее благо. Их магия должна быть раздроблена, а жизнь — стать не длиннее, чем у зеленых дикарей, населявших эти земли.

Отец задумал подчинить дикарей и дал им крупинку магии, но быстро понял, что они слишком кровожадны и заняты лишь истреблением друг друга. Рано или поздно они объединятся и решат не подчиняться. От этого Создатель бежал из старого мира и не мог допустить повторения истории. Дикарей он презирал и прогнал на самый край материка. Неплодородные пустоши стали им новым домом. Отец решил продолжить задуманное, но впал в отчаянье. Пожалев его и не понимая, к чему это приведет, я подсказала ему выход.

— Ты хочешь новых существ, так создай их сам, — сказала я ему однажды.

Оникс долго злился на меня за то, что я подала отцу эту идею. Я лишь отмахнулась, не подозревая, как брат окажется прав. Отец решил создать новых существ. Благородных и наделенных магией. Он начал свои страшные эксперименты и взял самых часто встречающихся существ этой фауны — ящериц. Он слил их жизненную силу воедино с эльфом. Получилось настоящее безобразное чудище. Впрочем, внешний вид ящеров Создателя не смутил, но они не были способны обучаться магии, лишь имели некоторую защиту против нашей силы. Это отца не устроило. Ящеров изгнали на болота, где их ждало вымирание. А Оникс продолжал твердить, что это я несу ответственность за их появление в этом мире, но изменить я уже ничего не могла.

В следующий раз Создатель решил взять более благородных животных: волков, лис и прочих четвероногих охотников. Я попыталась его отговорить, но он уже меня не слушал. Так появились оборотни. Создатель обрадовался их особенной природе и умению обращаться в животных. Отец наказал моему младшему брату Трундасу обучать новую расу. Брат принял это с радостью, кажется, он был готов на все, чтобы находиться как можно дальше от отца. Он увел оборотней в леса, где обещал передать все знания, что имел. Впрочем, как самый младший из нас, он был почти ребенком, когда мы оставили родной мир, и не многое успел познать и перенять из старого мира, поэтому не многому мог научить и свой народ. Отец это, разумеется, понимал.

Средний брат Оникс занял место короля нового поколения эльфов, младший отправился с оборотнями в леса, я же, старшая из детей Создателя, осталась подле отца. Мы с ним руководили и правили этим миром и моими братьями. Но отца все еще не покидала безумная идея, вскоре и оборотни показались ему недостойными его великого замысла. Создателю пришла мысль, что ящеры и оборотни несостоятельны из-за своей природы, они не цельны. Он блуждал сознанием между мирами и искал новый вид, чистый и готовый к воспитанию, вид, который не надо создавать, сливая с эльфами. И однажды он нашел похожих на нас, но живущих недолго, разумных, но не наделенных магией. Они были идеальны. Он нашел людей.

Отец перенес целое поселение людей в наш мир. Я помню, они кричали и радостно повторяли одно лишь слово — Вальхалла. Позже я узнала, что это означало «обитель Богов». Они решили, что попали к Богам, и были не так уж далеки от истины. Люди покорили моего отца, он лично принялся обучать их нашему языку и традициям. Они быстро осваивались, и вскоре отец взял в советники человека по имени Акаран. Этот мудрый муж рассказывал отцу о людях и объяснял их суть. Они сблизились, в этом человеке Создатель нашел вдумчивого собеседника и верного последователя. У Акарана было пять сыновей, и Создатель решил подарить человеку магию, разделив ее между его сынами.

Сегодня настал тот день. День, когда люди обретут высший дар — магию. Ради этого отец созвал всех в Излимор. За стенами дворца слышался многотысячный хор голосов. Там в лучах солнца купался мир, празднуя новую веху нашей истории, но почему же здесь, в этом зале, мне было так холодно? Фигуры охранников застыли, словно бездушные изваяния, по кругу зала. Я подняла глаза к празднично украшенному куполу, который держали четырехгранные колоны из чистого янтаря. Там, высоко, под самым потолком, в ярких витражах играли солнечные блики, они кидали разноцветные узоры на четыре статуи, которые отец собственными руками возвел во славу себя и своих детей. Наши каменные копии размером до самого купола застыли, словно пленники этого зала. Самый яркий фрагмент безвкусной на мой взгляд композиции — красный кристалл в руке статуи, изображающей Создателя. Он назвал это первокристаллом, дарующим магию. На деле таким кристаллом могла служить любая стекляшка, до краев наполненная его магией.

Я вздохнула и посмотрела на Оникса, сидящего на троне справа от меня, он прибыл со своей семьей из Эленарио. Слева, хмурый и недовольный из-за того, что ему пришлось оставить свои леса, восседал Трундас. А в центре зала перед отцом стояли пять братьев. Я поймала на себе взгляд старшего из них, Кроуга, и отвернулась. Никто не должен знать, что сегодня он проснулся на моем ложе.

Отец встречал их как героев, возносил воспевающие речи о том, какой великий дар они откроют своему виду, и о том, что сегодня ночью станут ровней эльфам. Это, конечно же, было не так. Эльфы могли использовать всю магию, Создатель же собирался поделить ее среди людей, но никому из них не достанется дара магии пространства. Делиться ею с людьми он не намеревался. «Все держится на равновесии, и магия не исключение», — говорил отец. Чтобы облегчить их обучение, он создал алфавит магии, использовав понятные людям знаки, — они называли их рунами. Создатель разделил магию на касты и подвиды, присвоив пяти кастам разные руны. Это должно было помочь новым магам понять и охватить великие познания эльфов.

Разумеется, отец позаботился о том, чтобы люди изучали только то, что, по его мнению, не станет в будущем для нас угрозой. Терять над ними контроль он не намеревался. Людям было известно о существовании магии пространства, но делиться ею отец не планировал. Эту великую силу даже среди эльфов освоить могли немногие. Ею, как никто другой, был одарен лишь наш отец. Нам с Ониксом удавалось лишь слегка прикоснуться к ее возможностям, в сравнении с Создателем наши усилия казались жалким отблеском. Трундас и вовсе отверг ее, отказавшись использовать эту силу. Для людей эта магия обозначалась одной-единственной руной — Олат в касте Жизни. Хотя, конечно, мощнейшая магия пространства заслуживала свою касту, но отец намеренно этого не сделал. «Пусть они знают о существовании этой силы, — говорил отец, — но используют лишь ее крохи в виде одной-единственной руны».