Окно в два мира

Эльмира Шабурова

Окно в два мира

Глава 1. «Ритуал в Мегионе»

Вика ненавидела запах ладана, пихтового масла и дешевых ароматических палочек с запахом «Ночной лотос». Этот коктейль въедался в обои их двушки на улице Свободы, намертво впитывался в ее рабочий костюм делопроизводителя МФЦ и, кажется, даже пытался прописаться в паспорте.

— Сережа, если ты сожжешь ковер, я тебя самого воскурю во славу Ктулху! — крикнула Вика из коридора, пытаясь одной рукой попасть ногой в сапог, а другой удержать пакет из «Пятерочки», который угрожающе трещал по швам от тяжести гречки и кошачьего корма для соседской Мурки.

Из комнаты брата донеслось глухое бормотание. Сергей сидел на полу, скрестив ноги по-турецки. Перед ним лежала распечатанная на цветном принтере схема планетарного выравнивания, купленная за триста рублей у пользователя Magister_Okulist_666 на форуме любителей непознанного. Рядом стояла аромалампа в виде голой женщины, держащей на голове чашу, три черные свечи (две обычные хозяйственные, покрашенные лаком для ногтей, и одна нормальная, соевая) и старый латунный компас деда.

— Не мешай концентрации тонких энергий, Викуль! — отозвался Сергей, не открывая глаз. Его лицо было сосредоточенным, как у нейрохирурга. — Парад планет через сорок минут. Затмение уже началось над Южной Америкой. Окно открывается раз в сто лет. Я должен заглянуть в прошлое. Мне нужен ментальный слепок Нострадамуса. Представляешь, я спрошу его про истинное значение катрена Цезарь-58!

Вика закатила глаза так сильно, что на секунду увидела собственный затылок изнутри.

— Сереженька, тебе двадцать пять лет. Ты медбрат. Твоя самая большая ответственность сейчас — это вовремя довезти бабушке с давлением двести инсулин, а не спасать человечество от предсказаний шестнадцатого века. У меня сегодня квартальная премия решается. Если Шеф узнает, что главная причина моего опоздания — это ритуал вызова французского аптекаря-шарлатана в моей гостиной, я никогда не стану начальником смены. А я им стану, потому что Зинаида Петровна уходит на пенсию, и моя анкета идеальна!

Сергей приоткрыл один глаз. Глаз был красным от недосыпа и пристального изучения свитков, которые он скачал в переводе Гугла.

— Вика, твоя узость мышления убивает вибрации астрального тела. Начальник смены МФЦ… Это же апофеоз бессмысленности. Вы там выдаете справки о том, что человек является человеком. Зачем? Чтобы получить другую справку, где написано, что справка настоящая? Это бюрократический ад, сестренка. А я ищу истину.

— Истина в том, что если ты не уберешь эти вонючие свечи до прихода мамы, она решит, что мы основали секту свидетелей Иеговы, и сдаст нас участковому. Кстати, твой Нострадамус тоже работал аптекарем. То есть, выдавал людям травяные сборы вместо нормального пенициллина. Вы бы нашли общий язык. Он продавал бы плацебо под видом звездной пыли, а ты бы колол физраствор под видом живой воды. Идеальный семейный бизнес.

Сергей тяжело вздохнул, поднялся с пола и начал тушить свечи пальцами, шипя от горячего воска.

— Ладно, Венера ушла из нужного дома. Ритуал сорван твоим цинизмом. Но знай, когда наступит Армагеддон, и мертвые восстанут из могил, чтобы потребовать талончик электронной очереди, ты вспомнишь мои слова.

— Когда наступит Армагеддон, первым делом сгорит здание МФЦ вместе с архивом, и мне станет глубоко плевать на все талончики мира, — фыркнула Вика, наконец справляясь с молнией сапога. — Я в кино. На Марвел. Там хотя бы спецэффекты настоящие, а не нарисованные копотью на потолке. Вернусь часа через три. Постарайся проветрить квартиру так, чтобы соседи пожарных не вызвали.

Дверь хлопнула. Сергей остался один.

Он подошел к окну. Мегион жил своей обычной вечерней жизнью: внизу мигала вывеска круглосуточного магазина «24 градуса», сигнализация чьей-то старой «девятки» надрывалась дурным голосом, а с детской площадки доносился мат подростков, обсуждающих достоинства нового процессора. Никакого величия. Никакой магии. Сплошная серость панельных девятиэтажек.

Но Сергей знал то, чего не знала сестра. Сегодняшняя ночь была аномальной. Астрологи всего интернета сходили с ума. Полное лунное затмение совпало с редчайшим парадом планет, выстроившихся почти в идеальную линию. Энергетика Земли должна была искривиться. Порталы должны были открыться.

И дело было вовсе не в бумажках от Magister_Okulist_666. Дело было в другом рецепте. Настоящем.

Три месяца назад Сергею досталась по наследству старая тетрадь его двоюродного деда, геолога, пропавшего без вести в тайге еще в девяностые. Дед не был сумасшедшим, он был просто очень наблюдательным мужиком. В тетради среди записей о залежах кварца и координатах странных кругов на болотах был вклеен листок, исписанный мелким, убористым почерком. Заголовок гласил: «Формула обратного эха. Для связи с тем, кто смотрит сквозь время».

Дед писал, что формула работает только тогда, когда тот, на той стороне, делает то же самое.

Сергей усмехнулся. Конечно, дед имел в виду радиосвязь или какие-нибудь атмосферные явления. Но Сергей перевел это на свой язык. Если он проведет ритуал призыва здесь, в эпицентре Сургутской низменности, пропитанной древней хтонической тоской, а Мишель де Нотрдам в своем Салоне-де-Провансе сделает то же самое, желая заглянуть в будущее… Они могут столкнуться лбами прямо посреди временного континуума.

Это будет лучший фан-сервис в истории человечества.

Сергей посмотрел на часы. До пика затмения оставалось пятнадцать минут. Вики нет. Мама дежурит в больнице. Квартира в полном распоряжении магистра оккультных наук.

Он быстро сбросил куртку. Расчистил место на паркете от мебели. Достал из рюкзака банку настоящей, сухой полыни (заказывал у травницы из-под Омска), кусок горного хрусталя, который нашел сам прошлым летом в экспедиции, и главное — серебряную ложку. Ложка нужна была для заземления избыточного эфира, чтобы мозги не расплавились. По крайней мере, так было написано в комментариях под видео какого-то шамана из Бурятии.

На экране смартфона светилось уведомление: «Парад планет достигнет пиковой видимости в 02:14 по местному времени».

— Ну что, Мишель, — пробормотал Сергей, рисуя углем на линолеуме неровную пентаграмму. Линолеум сопротивлялся, оставляя жирные разводы. — Готов посмотреть на своего самого преданного фаната?

Он встал в центр рисунка. Положил хрусталь на ладонь. Взял щепоть полыни.

Свечи зажигать он не стал — прошлый опыт показал, что дымовые детекторы в подъезде работают лучше любой инквизиции. Вместо этого он включил на колонке запись тибетских поющих чаш. Звук получался мерзкий, синтетический, но вибрация шла правильная.

— Я взываю к тени пророка, — начал Сергей, стараясь говорить низко и раскатисто, подражая голосу Володарского из старых боевиков. — Через кровь Сатурна и слезы Луны, открой врата…

За стеной у соседей снова завыла сигнализация. Сергей поморщился, но продолжил:

— …явись тому, кто знает цену твоей соли! Приди ко мне, ибо я знаю твои строки наизусть! Катрен два-девяносто-пять! Кровь праведника прольется…

В кармане джинсов завибрировал телефон. Высветилось имя сестры.

«Чего тебе?» — мысленно огрызнулся Сергей, сбиваясь с ритма. Отвечать нельзя. Разрыв контакта. Нарушение потока.

Он зажмурился, сжал кристалл сильнее и бросил полынь на рисунок.

— Откройся!

Ничего не произошло.

Линолеум пах жженой пластмассой от упавшей искры. Тибетские чаши продолжали фальшивить. За окном какой-то пьяница громко доказывал фонарному столбу, что тот ему должен денег.

— Да чтоб тебя, — выдохнул Сергей. — Фейковый парад? Поддельное затмение? Китайцы опять наврали с фазами луны?

Он открыл глаза.

И замер.

Воздух в центре пентаграммы больше не дрожал от звука дешевой колонки. Он густел. Темнел. Скручивался в тугую спираль, похожую на воронку в ванной, только эта воронка засасывала не воду, а само пространство. Она втягивала в себя желтый свет торшера, пыль на шкафу и отражение Сергея в стекле книжной полки.

Холод ударил внезапно. Сибирский сквозняк показался легким бризом по сравнению с этим морозом. Пальцы, сжимающие серебряную ложку, мгновенно занемели.

— Вот оно, — прошептал Сергей. Адреналин ударил в голову чистым восторгом. — Работает. Старик, я иду к тебе!

Он шагнул вперед. Инструкций, что делать дальше, в тетради деда не было. Логика подсказывала, что нужно либо дотронуться до центра воронки, либо прыгнуть в нее. Сергей выбрал прыжок. Как в омут головой. Как настоящий фанат, готовый отдать жизнь за автограф кумира.

Он оттолкнулся обеими ногами от липкого линолеума и рыбкой нырнул в черную пустоту.

Вика успела купить попкорн, занять свое любимое место в восьмом ряду и даже начать проникаться драмой Капитана Америки, когда экран кинотеатра вдруг моргнул. Свет в зале вспыхнул аварийным, болезненно-белым, заставив зрителей охнуть.

— Опять щиток выбило, — проворчала женщина на заднем ряду. — Администрация, верните деньги!

Экран погас окончательно. Включилось тусклое дежурное освещение. Народ потянулся к выходу, ругая управляющую компанию и мэра.

Вика осталась сидеть. Идти домой не хотелось. Там наверняка пахнет ладаном, а брат лежит в позе зю и общается с духами ЖКХ. Лучше переждать тут. Может, кино все-таки досмотрят.

Она открыла мессенджер. Сообщений от Сергея не было. Зато мама прислала фотку кота.

Вика убрала телефон. Посмотрела на свои руки. Почему-то они слегка покалывало кончики пальцев, словно она долго держалась за батарейку. Странное ощущение. Оно поднималось от кистей к локтям, вызывая легкий зуд под кожей.

Когда через полчаса дали основной свет и объявили, что сеанс отменяется по техническим причинам, Вика вышла на улицу.

Мегион встретил ее тишиной. Неправильной, звенящей тишиной. Обычно этот город никогда не спит — всегда гудит трасса, лают собаки, где-то едет мусоровоз. Сейчас же казалось, будто звук выключили кнопкой на пульте управления миром.

Поднимаясь на свой этаж пешком (лифт стоял), Вика чувствовала, как тревога нарастает. Не мистическая, а вполне бытовая. Материнская. Братецкий точно натворил дел.

Ключ повернулся в замке бесшумно. Дверь открылась в абсолютную темноту квартиры.

— Серега, ты чего электричество экономишь? Я премии лишилась, между прочим! — бросила Вика в прихожую, щелкая выключателем.

Щелчок прозвучал гулко, как выстрел. Люстра загорелась.

Первое, что увидела Вика — это отсутствие ковра. На месте бежевого советского паласа зияло выжженное пятно идеальной формы перевернутой звезды. Паркет вокруг обуглился. В нос ударил резкий запах озона, как после удара молнии, смешанный с гарью.

Второе — открытое настежь окно. В комнату валил густой, тяжелый снег, хотя на дворе стоял сентябрь. Снежинки кружились медленно, оседая на черной саже.

Третье — фигура посреди комнаты.

Высокий мужчина в длинном темно-синем одеянии, напоминающем лабораторный халат портного, сшитый из дорогой шерсти. Черные волосы падали на плечи спутанными прядями. Борода была аккуратно подстрижена, но лицо выглядело бледным, как у человека, месяц просидевшего в подвале. В правой руке он сжимал предмет, которого Вика никак не могла ожидать увидеть в руках средневекового алхимика — ее собственную поварешку, которой она утром мешала борщ.

Мужчина смотрел прямо на нее. Его глаза расширились от ужаса. Затем сузились от крайнего изумления. Он сделал шаг назад, споткнулся об угол выгоревшей пентаграммы и рухнул на остатки дивана, который Сергей забыл выбросить.

Повисло молчание. Было слышно только, как тают снежинки, падая на горячий паркет, и как бешено стучит сердце самой Вики.

Мужчина судорожно сглотнул. Его взгляд метнулся от дымящейся звезды к люстре, затем к пластиковым стеклопакетам, потом остановился на тапочках Вики с помпонами.

— In nomine Patris… — прохрипел он и перекрестился левой рукой. — Filii et Spiritus Sancti… Где я?

Вика медленно сняла сумку с плеча. Внутри лежала пачка документов на ипотеку, ключи от кабинета и недоеденный батончик мюсли. Реальность дала такую глубокую трещину, что туда можно было провалиться целиком.

Она закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной, чтобы не упасть.

— Так, — сказала Вика максимально спокойным голосом, на который только была способна сотрудник государственного учреждения перед лицом клиента, требующего выдать справку о том, что он не верблюд. — Во-первых, положи мою половник. Во-вторых, вытри ноги. Коврик сгорел, но ламинат жалко. В-третьих… Добро пожаловать в Мегион, две тысячи двадцать шестой год. Меня зовут Виктория. А вы, судя по бороде и общему уровню драмы, наверное, Дмитрий?

Мужчина (Дмитрий, подумала она автоматически, потому что называть вслух Нострадамусом человека, сидящего на останках ее мягкой мебели, мозг отказывался) смотрел на нее так, словно она предложила ему выпить жидкого стекла.

Его пальцы разжались. Поварешка со звоном упала на пол. Мужчина поднял руку и ткнул пальцем в потолок, где ровно светила светодиодная лампочка.

— Lumen artificiale, — прошептал он. — Холодный огонь демонов. Без дыма. Без запаха. Вечный.

— Лампа Эра A60, девять ватт, — кивнула Вика, входя в привычный режим работы с трудными посетителями. — Оплата коммуналки до двадцатого числа, иначе отключат. Документы есть? Паспорт, вид на жительство? Хотя откуда у вас паспорт… Ладно, будем оформлять как беженца из зоны культурного бедствия. Родственники в России имеются?

Глаза мужчины наполнились слезами. Не от страха. От перегрузки. Его мозг, привыкший обрабатывать информацию со скоростью лошади, скачущей галопом, пытался переварить концепцию электрического света, пластиковых окон и девушку в синих джинсах, которая говорила о документах сразу после того, как он материализовался из воздуха.

— Мой ослик… — тихо сказал он. — Мой кабинет в Салоне… Король Генрих просил рецепт от чумы… Где мой король? Куда вы дели короля?!

— Короля съел кризис монархического строя еще в семнадцатом, — сообщила Вика, проходя на кухню. — Чай будешь? Есть зеленый, черный и в пакетиках. Пакетики — это такие маленькие тюрьмы для чая. Очень удобно. Тебе понравится.

Она щелкнула кнопкой электрочайника. Прибор зашумел, начиная нагревать воду.

Нострадамус вскрикнул, упал с дивана на колени и пополз в угол, закрывая голову руками. Он ждал взрыва. Громового раската. Божьей кары за святотатство.

Но ничего не происходило. Вода просто грелась. Тихо и методично.

Вика насыпала заварку в керамический чайник с котиками. Обернулась. Незваный гость сидел на корточках в углу, раскачиваясь взад-вперед, и что-то быстро бормотал на латыни. Судя по интонации, это была не молитва, а попытка составить логическую формулу происходящего.

— Эй, — мягко позвала Вика. — Мужик. Как тебя там… Мишель. Выходи из угла. Ботинки сними, они грязные, я тебе носки дам Сережкины, у него нога такая же огромная. И давай начистоту. Ты призрак? Галлюцинация от плохого попкорна? Или реально тот самый парень из Франции, который вечно путал астрологию с метеорологией?

Мужчина перестал раскачиваться. Медленно поднял голову. Его взгляд сфокусировался на лице Вики. В этом взгляде боролись первобытный ужас ученого перед необъяснимым и профессиональная гордость аптекаря, которого назвали лучшим диагностом эпохи.

— Я… Мишель де Нотрдам, — произнес он хрипло. — Врач. Астролог. Служитель короны.

— Приятно познакомиться, Мишель, — Вика протянула ему махровое полотенце, чтобы стереть сажу с лица. — Можешь звать меня Вика. Я работаю в Многофункциональном Центре. Это такое место, куда люди приходят плакать из-за справок. Учитывая обстоятельства, думаю, нам обоим понадобится валерьянка. У Сергея в аптечке должна быть. Только учти, таблетки круглые, глотать целиком. Жевать не надо, вкус отвратный.

Она нажала кнопку на чайнике. Щелчок прозвучал в мертвой тишине квартиры как финальный аккорд симфонии безумия.

Зима снаружи продолжала засыпать сибирский город Мегион. Внутри, среди обгоревшего паркета и запаха озона, эпоха Возрождения пыталась примириться с существованием одноразовых стаканчиков. Первая глава обмена реальностями официально началась.

Боль была первой вещью, которую почувствовал Сергей.

Не душевная боль разочарования, а тупая, пульсирующая агония в левом плече и звон в ушах. Пахло мокрой шерстью, навозом и чем-то сладко-гнилостным, вроде забродивших яблок.

Он открыл глаза.

Над ним нависал деревянный потолок, почерневший от копоти. Сквозь единственное маленькое окно, затянутое мутным пузырем, пробивался серый утренний свет. Сам Сергей лежал на чем-то жестком, накрытом соломой. Левое плечо было перетянуто грубой льняной тряпкой, насквозь пропитанной кровью.

Он попытался сесть. Голова закружилась. Мир качнулся, и желудок совершил кульбит, напомнив, что последний раз ел вчера вечером растворимую лапшу.

— Осторожнее, мэтр, — раздался скрипучий голос справа. — Вы потеряли много влаги. Я дважды пускал вам кровь, чтобы изгнать желтую желчь, но лихорадка держится.

Сергей повернул голову. На трехногом табурете сидел старик с абсолютно лысой головой и огромным, похожим на баклажан, носом. Одет он был в коричневый балахон, заляпанный подозрительными пятнами. В руках старик держал ступку, в которой растирал что-то зеленое и склизкое.

— Где я? — просипел Сергей. Горло драло так, будто он наглотался стекловаты.

— В моем доме, разумеется, — невозмутимо ответил старик. — В Салон-де-Прованс вернулись вчера ночью. На карачках. Вся ваша роба в грязи, лицо синее, дышите, как загнанная лошадь. Я думал, вас дьяволы уволокли в преисподнюю за ваши еретические книжки. Еле отбил. Пришлось святой водой побрызгать, извините, немного попала в рот, теперь во рту привкус хлорки.

Салон-де-Прованс. Лихорадка. Кровопускание. Святой привкус хлорки.

Сергей медленно опустил взгляд на себя. На нем была чужая ночная рубаха из грубого полотна. А на предплечье красовалась свежая повязка. Но поверх бинтов, чуть выше локтя, четко проступала сине-зеленая татуировка. Блокадный медицинский крест и надпись печатными буквами: «НЕ СНИМАТЬ — КРИТИЧЕСКИЙ БОЛЬНОЙ». Эту татуировку Сергей набил в прошлом году на спор, поспорив с фельдшером скорой помощи, что сможет выдержать боль без анестезии.

Старик проследил за его взглядом. Хмыкнул.

— Интересная печать. Похожа на герб гильдии мясников. Мэтр, пока вы были в беспамятстве, к вам приходил городской прево. Спрашивал, правда ли, что вы предсказали падение Византии, глядя на мочу беременного мула. Я сказал, что чистая правда, иначе бы нас обоих отправили на костер проверять теорию плавучести ведьм. Прево оставил корзину яблок. Они гнилые, я отдал их свиньям.

Сергей провел рукой по лицу. Лицо было чужим. Узким, заросшим щетиной, с высоким лбом. Нос с горбинкой. Губы тонкие. Он ощупал подбородок — борода была на месте.

Он посмотрел на свои руки. Тонкие, длинные пальцы музыканта или хирурга. Мозоли от пестика и ступки. Никаких следов от резиновых перчаток, которые он носил на доставке медикаментов.

— Кто я? — спросил Сергей, надеясь, что ответ разрушит этот абсурдный сон.

Старик удивленно приподнял брови.

— Вы шутите, мэтр? После такого падения с колокольни память обычно возвращается к обеду. Вы — Мишель де Нотрдам. Самый разыскиваемый, проклинаемый и щедро оплачиваемый ум Франции. А я — ваш ассистент Скалигер. Тот самый, которому вы задолжали три экю за пергамент и который терпит вашу привычку варить лягушек в моем котелке для супа.

Скалигер. Юлий Цезарь Скалигер. Исторический персонаж. Главный враг и критик настоящего Нострадамуса. Человек, написавший сотни памфлетов против него.

А Сергей теперь обладал памятью Нострадамуса. Той самой, которую брат так жаждал заполучить.

Воспоминания обрушились лавиной. Рецепты мазей от геморроя. Координаты звездного неба над Авиньоном в июле тысяча пятьсот сорок седьмого года. Текст последнего письма королю Генриху Второму. Имя любовницы из Анси. Страх перед инквизицией. Любовь к чесноку.

Все это теперь принадлежало ему. Легло поверх воспоминаний о смене в травмпункте Нижневартовска и маршрутах доставки пиццы.

— Скалигер, — повторил Сергей, пробуя слово на вкус. Французский язык рождался прямо в гортани, минуя стадию обучения. — Дай зеркало.

— Мэтр, зеркала дороги, а ваше нынешнее лицо вряд ли достойно флорентийской бронзы, — проворчал ассистент, но полез в сундук. Достал небольшое оловянное зеркальце в деревянной рамке.

Сергей схватил его.

На него смотрело лицо с постеров, книг и гравюр. Лицо Мишеля де Нотрдама. Уставшее, осунувшееся, с лихорадочным блеском в глазах, но несомненно — его собственное.

— Черт возьми, — выдохнул Сергей по-русски. Слово прозвучало настолько чужеродно в этой комнате, что Скалигер перекрестился.

— Не упоминайте рогатого до завтрака, мэтр. У нас кончился уголь для жаровни, а местный кузнец отказывается давать в долг, пока вы не составите ему гороскоп. Говорит, что Меркурий ретроградный. Невежда, конечно, но посуду он чинит хорошо.

Сергей сел на кровати, игнорируя протестующее головокружение. Он осмотрелся. Низкий потолок. Маленькие окна. Сырость. Ни одного ровного угла. Запах мочи, трав и немытого человеческого тела.

Никакого центрального отопления. Никакого водопровода. Никакого интернета.

Ни одного способа вызвать такси или заказать роллы.

— Что случилось прошлой ночью? — спросил Сергей, натягивая на босые ноги холодные деревянные башмаки, которые Скалигер придвинул к кровати.

— Вы проводили эксперимент, — охотно принялся жаловаться Скалигер. — Сказали, что хотите поймать душу кометы в банку из-под варенья. Смешали нашатырный спирт, серу, толченую жабу и зачем-то плеснули туда вина урожая тридцать второго года, которое я берег на похороны. Смесь рванула так, что вылетели ставни. Вас взрывной волной швырнуло на мостовую. Я думал, Всевышний прибрал вашу еретичную душу, ан нет. Душа вернулась, но тело решило устроить забастовку. Три дня горячки.

Эксперимент. Банка. Взрыв.

Сергей потер виски. Значит, Нострадамус тоже проводил ритуал. Тот самый, открытия окна в будущее. И он сработал. Просто сработал слишком буквально.

Они поменялись телами. Или, точнее, сознаниями.

Настоящий Мишель сейчас сидит в Сибири, пьет чай из пакетиков и пугается микроволновки. А он, Сергей Игнатьев, двадцати пяти лет от роду, дипломированный специалист по внутривенным инъекциям, находится в теле величайшего шарлатана (или гения?) XVI века.

— Скажи, — медленно проговорил Сергей, глядя на помощника. — Какой сейчас год?

Скалигер отложил ступку. В его глазах мелькнуло подозрение. Болезнь мозга часто начинается с потери счета времени.

— Одна тысяча пятьсот пятьдесят пятый, мэтр. Август. Пятнадцатое число. Четверг. Солнце в Деве. Луна растет. Цены на овес стабильны. Хотите знать курс валют?

Тысяча пятьсот пятьдесят пятый.

Год, когда Европа еще оправляется от эпидемии чумы. Год религиозных войн. Год, когда аутодафе считается отличным семейным досугом.