Развод. Заноза для несносного босса

– Его увезли в больницу, – мрачно отвечает Максим Игоревич, и я чувствую, что мое сердце проваливается куда-то в желудок.

Он тяжело вздыхает и тушит сигарету о дорогую стеклянную пепельницу, стоящую на столе. Вновь невольно отмечаю, что эта пепельница, да и сам Максим Игоревич так сильно дисгармонируют с кабинетом Семена Михайловича, что это даже раздражает.

– Что случилось с Семеном Михайловичем? Почему его увезли?

“Вы с ним что-то сделали?” – вертится у меня на языке, но я умудряюсь проглотить эту фразу. Ни к чему осложнять наши и так непростые отношения…

– Сердечный приступ, – отвечает Максим Игоревич. – Семен Михайлович успел передать мне все дела фермы. Деньги за нее уже поступили на его счет. Однако о болезни коров, да и о том, что вы хотели решить проблему, не рассказывал…

– И вы уже написали на меня заявление, – саркастически улыбаюсь ему. – Быстро, не разобравшись в вопросе…

– Отчетов, присланных патологоанатомом, достаточно, – сухо отвечает он мне. Однако по пульсирующей жилке на виске могу понять, что Левицкий очень раздражен. – Они датированы аж прошлым годом. За это время вы не сделали ничего, что могли быть сделать.

Мне не хочется оправдываться перед ним, но приходится.

– Все эти исследования стоят довольно дорого. Семен Михайлович, как вы понимаете, был в сложной ситуации… Поэтому дело затормозилось.

– Настолько сильно?

– У него не было денег даже выплатить зарплату работникам! – выпаливаю я в ярости. – Что мог сделать беспомощный старик? Сотрудники очень любят эту ферму, они пытались помочь, каждый по-своему… Если вы не в состоянии это понять, мне очень жаль! Но скажите-ка мне, вам-то эти коровы зачем сдались? Вы же отель тут собрались строить!

– Мне важны не коровы, – равнодушно смотрит он на меня. – А профессионализм сотрудников, которые здесь работают. Теперь, когда я получше узнал о ситуации, заявление подавать не буду, – он выхватывает из моей руки листок и рвет его. – Однако ваша персона вызывает во мне сомнения. Я думал о том, чтобы придержать должность ветеринара, потому что в отель могут приезжать состоятельные люди с питомцами… – его тяжелый взгляд прибивает меня к месту. – Но все же сомневаюсь на счет вас. Семен Михайлович просил меня никого не увольнять. Я последую его просьбе. Поэтому вы напишите заявление по собственному желанию.

Его последние слова заставляют все внутри сжаться.

“И чего я ожидала? Думала, что он проявит милосердие только потому, что сбил меня? Глупость какая… Хорошо, что хоть заявление в полицию порвал…”

– Хорошо, – резко отвечаю я. – Давайте листок и ручку. Напишу.

Максим Игоревич протягивает мне то, что я прошу, вновь закуривает. Встает к окну, задумчиво смотрит в окно.

Краем глаза я различаю, что он переводит на меня взгляд. Тяжелый, задумчивый. Есть в нем что-то еще, но мне не удается рассмотреть, что именно.

Быстро написав заявление, откладываю в сторону листок с ручкой. Встаю, беру костыль и, не попрощавшись, хромаю на выход. Больше не хочу находиться в одной комнате с этим человеком. И быть с ним любезной после такого у меня больше желания нет.

Максим Игоревич меня не останавливает. Спиной я ощущаю тяжесть его взгляда и спешу быстрее на выход.

Утренняя деревня подернута туманом. Озеро блестит словно зеркало, на которое попал луч солнца. Я медленно бреду вдоль него, пока не замечаю странный всплеск. Не у края, а подальше, ближе к середине.

Замираю. Сердце, умиротворенно бьющееся только пару секунд назад, вдруг начинает колотить в ребра, словно сумасшедшее.

И есть от чего.

На поверхность озера вновь всплывает детская голова.

– Помогите!

И, не выдержав, вновь скрывается в путах озера.

***

Забыв о больной ноге и ушибленной груди, откидываю костыль в сторону и как могу несусь на всех порах к озеру. Кажется, проходит лишь одно мгновение - и холодная вода смыкается над моей головой.

Я выныриваю и уже не чувствую ничего, кроме всепоглощающего ужаса. Тонул ребенок, это точно.

“Где же… где же ты?” – звучит судорожная мысль в моей голове. И, будто повинуясь её зову, светлая макушка вновь показывается над водой. Быстро гребу к ребенку, и он снова уходит вниз, кажется, совершенно обессилев.

Но я уже вижу отчетливый силуэт сквозь воду и, набрав воздуха в легкие, ныряю за ребенком.

Им оказывается девочка, примерно такого же возраста, как и моя Яна. Длинные светлые волосы опутали лицо, обмякшее тело медленно опускается на дно озера…

“Не позволю!”

Эта мысль придает мне сил и я, кажется, на последнем издыхании, подплываю к девочке. Хватаю ее за руку и тяну наверх, к воздуху, к жизни.

Мы обе выплываем на поверхность, но если я дышу, то она не подает признаков жизни. От осознания этого меркнет перед глазами, и я, схватив девчонку поперек талии, практически волочу ее за собой.

Некстати отмечаю, что тело тяжелеет, ноги начинает сводить, но я стараюсь не обращать на это внимания. Потому что спаси жизнь ребенка сейчас важнее.

Вот и берег. Плюхаюсь на него, затаскиваю девочку следом и тут же принимаюсь за реанимационные действия. Слышу какой-то шум вокруг, но мне не до него: руками изо всех сил давлю на грудную клетку девочке и быстро откачиваю ее.

– Держись… Держись… – бормочу себе зло под нос.

Этот момент борьбы со смертью кажется мне длиною в целую жизнь. И я стараюсь не думать о том, что будет, если я… если я…

– Все будет хорошо, – шепчу остервенело. – Ты же хорошая девочка, ты сможешь выбраться…

И она будто слышит меня. Изо рта начинает литься вода, и я быстро переворачиваю ее на бок. Девочка кашляет, ее лицо, которое только недавно было синего оттенка, светлеет и наливается розовым румянцем.

Глубоко вздыхаю и падаю на песок, отмечая, что по щекам льются слезы, грудь, как и раненая нога, страшно ноют, а на плечи мне накинут шерстяной платок.

Понимаю, что на берегу полно народа. И тот шум, который обрывками доносился до меня, сейчас гудит в полную меру. Особенно, когда к берегу подбегает белый, как полотно, Максим Игоревич.

Он окидывает взглядом всю картину и, увидев девочку, бросается перед ней на колени.

– Юлька… Ты что наделала, – шепчет прерывисто. – Какого черта полезла в это проклятое озеро?!

“Дочь. Это его дочь”, – мелькает в моей голове, когда девочка открывает глаза. Такие же, точь-в-точь, как у Максима Игоревича.

– Мне было интересно, водятся ли здесь медузы, – шепчет она. А он с глубоким выдохом бормочет, прижимая ее голову к своей груди:

– Глупая, какие медузы в озере? Они только на море могут быть…

– А я читала в книжке, что они и в пресных водоемах живут…

– Какая ты у меня умная, – Максим Игоревич целует ее в лоб. Ему кто-то дает одеяло, и он укутывает Юлю в него. – Только больше никогда не проверяй эту теорию, ладно?

Юля кивает. Слезы бегут по ее щекам. Максим Игоревич заботливо вытирает их, а затем поворачивается ко мне.

Медленно сажусь, чувствуя, как от боли перехватывает дыхание. Шок прошел, и теперь все мои раны дают о себе знать, как и холод, который просачивается даже через платок.

– Вы спасли мою дочь. Спасибо.

Максим Игоревич подходит ко мне, протягивает руку. Моя маленькая холодная ладонь утопает в его теплой медвежьей. Поток тепла стремительно несется по венам, от чего я чувствую, как румянцем загораются щеки.

– Пожалуйста, – неловко шепчу я и встаю, когда он тянет меня к себе. Вновь замечаю, какой Максим Игоревич высокий и большой…

– Максим! Что случилось? О боже мой, Юленька! – доносится до меня голос Дарьи Александровны. – Что тут произошло?!

Глава 3

Максим

Поселиться в этой глуши – не предел моих мечтаний, однако ферма Суворова – лакомый кусочек, который я не мог упустить. Я давно уже присматриваюсь к земле, на которой она стоит. И уже не первый год мои помощники предлагали Суворову приличные деньги за все это хозяйство.

В этот раз мне принесли замечательные новости о плохом состоянии Суворова и о том, что ферма без надлежащего финансирования загибается. И теперь я сам приехал, чтобы уговорить несносного старика. Но когда ехал сюда, не понимал, во что ввязываюсь…

Вначале – авария. Потом – разборки с документацией, странности, которые таила в себе незнакомка по имени Людмила, а теперь и это… Моя дочь каким-то образом оказалась в озере и едва не погибла.

Судорожно обнимаю плачущую дочь, кляня себя за невнимательность. Стоило нам сюда переехать, все мои мысли заняли дела. Что я за отец такой?

– Все хорошо, все будет хорошо, – утешаю Юльку.

“Если бы не Людмила…” – смотрю на женщину, которая, съежившись, трясется под моим наверняка тяжелым взглядом. Не май-месяц на улице, конечно, но думаю, ее дрожь больше нервная. И как только в воду сиганула с больной ногой…

– Максим! Что случилось? О боже мой, Юленька! Что тут произошло?!

Спиной чувствую взгляд Дарьи, и от него поежиться хочется. Скорее бы она уехала отсюда. От ее навязчивого внимания хочется помыться. Уже жалею, что взял ее с собой в деревню. А она, как клещ, вцепилась в меня и ухватилась за эту возможность.

Ну не может Дарья никак смириться с тем, что ее персона не интересует такого матерого холостяка, как я. Да, наш секс был хорош, да, она мой давний и надежный бизнес-партнер, но я уже начинаю жалеть о той маленькой ошибке, когда мы оба перепили на корпоративе, а потом оказались в одной постели.

Все же влюбленная баба – как таран, ее не остановят ни слова, ни поведение. На что она надеется, совсем не пойму.

Оставляю ненадолго Юлю и подхожу к Людмиле, помогаю ей подняться подняться на ноги. Дрожь, которой колотит ее, передается и мне. Такая сильная, что я снимаю пиджак и накидываю Людмиле на плечи.

Невольно отмечаю, что от ее мокрых волос пахнет чем-то приятным. Цветочным. Вижу, как по коже бегут крупные мурашки и почему-то едва не поддаюсь порыву растереть ее руки и плечи. Но вовремя останавливаю себя. Она и так напугана, может подумать, что пристаю…

Смотрит на меня недоверчиво и испуганно, снизу вверх, что во мне невольно разгорается раздражение.

– Спасибо, что спасли мою дочь. Я вам обязан.

– Максим, она спасла? Господи… – мельтешит Дарья где-то рядом, раздражая еще больше.

– Подвези Людмилу домой, – резко бросаю я бизнес-партнеру, от чего ее лицо лицо мгновенно скуксивается. – А я займусь дочерью.

– Хорошо… – бормочет Дарья. Людмила вздыхает и, кажется, хочет отказаться, но я пресекаю все разом:

– Завтра зайдите на ферму. Подыщем вам работу в соответствии с ее дальнейшим преображением…

Лицо Людмилы светлеет и она улыбается. А я чувствую странное стеснение от этой улыбки. Отодвигаю от себя Людмилу, и она медленно хромает к машине Дарьи, которую та уже успела подогнать.

Я смотрю на эту странную женщину, на ее тонкую, почти болезненную фигурку и отчетливо ощущаю, как от желания, голодного и злого, напрягается член в штанах.

“Чертовщина какая-то…”

***

Вечером, когда Юлька приходит в себя и отогревается наконец-то после бурного полоскания в реке, я везу ее в наш новый домик.

Двухэтажный, с тремя комнатами, гостиной и санузлом, он отлично подходит мне с дочерью, пока мы не построили отель. Я выкупил этот дом у одного мужика, который на радостях после этого укатил в город.

Когда мы приезжаем, Дарья уже там, суетится у плиты.

“Зря я ключ у нее не забрал…”

Она оглядывается, вся такая домашняя, и где только платье и фартук взяла? Солнечно улыбается и мягко произносит:

– Вы пришли… Юленька, как ты?

– Нормально, – сухо произносит дочь. – Буду в своей комнате.

Уже в который раз замечаю, что Юле не нравится Дарья. Да и в целом мне тоже не слишком приятно, когда на моей кухне хозяйничают без разрешения.

– Ты подвезла Людмилу домой?

– Конечно, – она отворачивается, сковородка шипит, блинчики что ли печет?

– Все документы готовы?

– Конечно, Максим. Иди мой руки, скоро все будет готово…

Подхожу к ней и сухо говорю:

– Спасибо конечно за твой труд, но Даша, давай не будем смешивать работу и личное. Все вот это… Мне оно не нужно. Я старый холостяк и не собираюсь ничего менять в своей жизни. То, что было между нами… оно было. И прошло. Большего мне не нужно.

Ее спина застывает.

– Блинчики хоть дожарить дай, – глухо отвечает она, но затем, в противовес своим же словам, с грохотом кидает лопатку прямо в сковородку.

Убегает из кухни, давя в себе рыдания. А я… я ничего не чувствую. Лишь тотальное равнодушие.

Хлопает входная дверь. В коридоре я нахожу фартук.

Кажется, я только что лишился бизнес-партнера.

С тяжелым вздохом прохожу на кухню и выключаю плиту. Я привык к одиночеству, привык к такой жизни и она меня устраивает. Что могу с этим поделать?

Воспоминания, тяжелые и болезненные, мелькают перед глазами. Всего лишь на мгновение, но я выпадаю из реальности, а когда вновь сюда возвращаюсь, кулаки сжимаются сами собой.

Правда в том, что я ненавижу женщин. После сокрушительного предательства Виолетты, бывшей жены, которая бросила нас с Юлькой, когда ей еще и двух лет не было.

– Роднулька, спускайся, блинчики на столе! – кричу я дочери и вскоре слышу негромкий топот. Юлька, бледная и грустная, наполовину перевешивается с лестницы, глядя на меня.

– Упасть хочешь? Чтобы больше этого не видел!

– Окей, больше не увидишь! – отвечает эта егоза. – А тетя Даша… она?

– Ушла, ушла, – спешу ее успокоить. – Иди, садись есть.

– А ты?

– А я в душ. Тебе бы тоже не мешало, вся продрогла…

– Все нормально, – уверяет меня Юлька и спускается.

Подавляю тяжелый вздох. Воспитывать в одиночку дочку, которая пошла характером в меня – та еще задача. Порой приходится тяжело. Но я стараюсь не унывать.

Дочь проходит на кухню и садится за стол. А я спешу в ванную, потому что хочу сбросить с себя усталость сегодняшнего дня.

Уже стоя под душем, почему-то никак не могу выкинуть из головы Людмилу. Я ей очень благодарен, но до сих пор не могу поверить в то, что она прыгнула в воду, чтобы спасти чужого ребенка. Такое просто не укладывается в моей голове. Сделала бы так любая другая женщина из городской среды, в которой я вырос? Не знаю. И может дело совсем не в том, где человек родился?

“Черт… Я слишком много думаю о ней. Устрою ее ветеринаром в отель, пусть собак и кошечек богатых клиентов осматривает. Зарплату хорошую буду платить. На этом – все”.

Но вопреки моим мыслям, в голове встает картинка ее растерянного мокрого лица, когда она увидела меня на берегу озера. Ее полуоткрытых красных губ, с которых стекали капли воды… То, как Людмила смотрела на меня: сверху вниз, и в ее глазах я видел испуг вперемешку с облегчением…

“Черт побери…”

Желание, острое и тяжелое, внезапно прокатывается по позвоночнику. Оно такое сильное, что я хватаю ртом воздух, словно выброшенная на воздух рыба.

“И что теперь со всем этим делать?”

Обхватываю ноющий от напряжения член, и шиплю сквозь зубы. Наслаждение настолько острое, желание настолько голодное, что мне хватает буквально нескольких движений, чтобы излиться.

Оргазм, острый, как бритвенное лезвие, проходится по позвоночнику, так что подгибаются ноги, а в голове становится пусто.

С облегчением выдыхаю.

“Ничего… Ничего. У меня просто давно не было секса… Ну хорошо, был, с Дарьей, но я ни хрена не помню”.

Выхожу из душа, вытираюсь. Чувство свежести и облегчения придают сил и хорошего настроения.

Которое, впрочем, тут же мгновенно испаряются, стоит мне зайти на кухню. Потому что на полу лежит дочь и не подает признаков жизни.

***

– Юля!..

Мгновенно оказываюсь около нее, подхватываю на руки. Дочь тяжело дышит и кажется огненной. Не теряя времени зря, быстро перетаскиваю ее на диван и набираю знакомый номер.

– Док, нужна помощь, – говорю сразу же, как только он берет трубку. – Моя дочь, она… – горло перехватывает от ослепляющего ужаса, но спустя мгновение я беру себя в руки и холодно цежу сквозь зубы. – Оплачу выезд по тройному тарифу, отправлю за тобой людей. Собирайся. Не приедешь – башку оторву.

Док приезжает быстро. Хмуро осматривает Юльку. Температура к тому времени поднимается до 39,5.

Она пару раз открывает глаза, но лишь для того, чтобы попросить воды. Как только выпивает, ее сразу же рвет.

– Классическая картина отравления, – задумчиво басит Док, взлохмачивая темные волосы. – Вы на море нигде не отдыхали?

Задумчиво качаю головой. Даю знак ребятам, застывшим около дверей. Мои помощники, которые предпочитают разбираться с проблемами повесомей отравления моей дочери, но преданные мне настолько, чтобы привезти сюда давнего друга, по совместительству лучшего хирурга страны.

– Я не педиатр, конечно, но девочке явно нужен регидрон, смекта…

Док продолжает перечислять лекарства, а я с досадой смотрю в окно.

Уже начинается смеркаться, и я понятия не имею, где здесь аптека.

– Попробую спросить у соседей.

Понятия не имею, кто живет в соседнем доме.

“Теперь познакомлюсь”.

Выходя из душа, я успел надеть домашние штаны и легкую футболку. Теперь накидываю поверх куртку и выбегаю на улицу.

Быстро пересекаю дорогу, перемахиваю через низкий забор. Надеюсь, хозяева простят мне эту вольность. А, оказавшись около двери, замираю от неожиданности. Потому что оттуда доносится истошный крик Людмилы:

– Не трогай меня!

Не думая больше ни о чем, делаю несколько шагов назад, а затем с разбегу вышибаю дверь плечом. Она, хлипкая и деревянная, тут же проваливается внутрь дома. И я вижу, как какой-то мужик держит ее за предплечье, сжимает. И от этого жеста, от взгляда в ее покрасневшие глаза, меня охватывает бешенство.

– Какого хрена? – рычу не своим голосом. – Убери руки от нее, мразь!

Глава 4

Людмила

Мысль о том, что этот тяжелый и страшный день наконец-то закончен, приходит ко мне лишь тогда, когда я сажусь в машину к Дарье. Мне не хочется ехать рядом с ней, тем более, что когда она садится в машину, выглядит так, словно унюхала кучу мусора.

Скашивает глаза, презрительно поджимает губы, а я… у меня просто сил нет на то, чтобы спорить с ней. Выгляжу наверняка, словно мокрая мышь, а на улице ветер. Легко могу подхватить пневмонию, и кто тогда нас с дочерью кормить будет? Мишка разве, который только баб своих, да бутылку видит?

Не время для гордости. Нужно подумать и о своем состоянии. К тому же, меня вроде теперь не выгоняют с работы. И я безумно благодарна Максиму Игоревичу, что он меня оставляет. Наверное есть в его сердце хоть какая-то благодарность за спасение дочери…

– Пристегнитесь, – холодный голос Дарьи вытягивает меня из тяжелых размышлений. – А то мало ли… Вдруг штраф из-за вас поймаю…

Едва удерживаюсь от усмешки. Какие штрафы могут быть в нашей глуши? Тут и камер-то на дорогах нет! Но ей не терпится, кажется, прицепиться ко мне, вылить свое недовольство на меня. Ослушаться приказа Максима Игоревича Дарья не смеет, и решает сорваться на мне.

– Хоть бы клеенку какую под себя подстелили, у меня от вас все сиденье мокрое… – она фыркает, и я, наконец, не выдерживаю:

– Я могу выйти. Дойти своим ходом, тут недалеко.

Все лучше, чем слушать эти упреки. Добегу как-нибудь, а потом чаем с малиной дома отогреюсь.

Только я хватаюсь за ручку двери, как машина трогается с места. Дарья ничего не отвечает, но я и сама понимаю: спорить она больше не будет, тем более под взглядом Максима Игоревича, который помогает своей дочери, но, тем не менее, держит нас на прицеле внимательного тяжелого взгляда.

Я от него, если честно, мурашками покрываюсь. Красивый мужик, но уж больно суровый. У него дома, наверное, все по струнке ходят, вздохнуть лишний раз боятся.

***

Дорога проходит в молчании. Слава богу, что ехать недолго, и уже через пятнадцать минут я оказываюсь около дома.

– Спасибо, что подвезли, – все-таки вежливость никто не отменял. Однако на это Дарья лишь вновь презрительно фыркает. Машина, взвизгнув, скрывается за поворотом.

А я, испытав недюжее облегчение от того, что избавилась от контакта с этой неприятной особой, захожу в дом. Быстро раздеваюсь, кидаю грязную одежду в стирку и встаю под душ. Включаю почти кипяток, боясь, что все же подхватила простуду. Отмываю себя мочалкой, а перед глазами почему-то встает лицо Максима Игоревича, его суровый разлет черных бровей, мощная линия челюсти, острый нос и поджатые губы… Интересно, он когда-нибудь улыбается? Эти губы могут нежно целовать? Или босс даже целует – словно забирает волю?

Прислоняюсь лбом к горячему кафелю, струи воды бегут по лицу.

Я, кажется, сошла с ума. Зачем думаю о таком? Глупая…

После душа сушу волосы, заворачиваюсь в теплый халат и ставлю чайник на плиту. Звоню Светке, старой подруге, которая работает в школе.

– Светик, сможешь Яну со школы забрать? Я тут немного не успеваю, а еще покушать нужно сварить…

– Они почти закончили, – отзывается весело подруга. – Минут двадцать до конца урока осталось. Заберу твою вместе со своей, жди к чаю.

– Хорошо, – тихо смеюсь ей в трубку. – Заходите конечно. Всегда рада вас видеть.

Светлана работает медсестрой в школе, где учится Яна. Судьба точь-в-точь как у меня. Когда-то поверила в большую мечту, которую рассказал ей один подонок, а потом, забеременев, поняла, что дела со словами у него расходятся. Осталась одна с новорожденной дочерью, а ее муж один раз ушел за хлебом, да так и не вернулся. С тех пор прошло уже более восьми лет, да только где он, этот ублюдок?

Сдерживая тяжелый вздох, выключаю вскипевший чайник.

“Тот ушел сразу, а мы сколько с Мишкой мучались…”

Громкий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

“Неужели так быстро Света с девочками пришли…” – думаю я и замираю, услышав голос Мишки:

– Открывай, сука! Думаешь, мы с тобой закончили?!

***

Сердце замирает от страха. Сжимаю ворот халата у груди, чувствуя, как с первым вздохом все внутри начинает трястись противной мелкой дрожью. Потому что я знаю этот его тон.

Развязный, расхлябанный.

Мишка пьян.

“Может просто притвориться, что меня нет дома? Но Света с девочками во-вот придут…”

– Я знаю, что ты там! Свет в окне горит, умница. Открывай!

– Уходи, Миш, – мой голос дрожит, но я стою на своем. – Мы с тобой уже обо всем поговорили. Я подаю на развод.

– Че ты там с кем поговорила? С кем что решила? Открывай! Я не дам тебе развод! Открывай! – дубасит он кулаками в хлипкую дверь. Она, моя последняя защита от него, того и гляди развалится. И тогда… Я не знаю, что будет тогда. Мишка по-пьяне был часто агрессивен, но как ни странно, еще не доходило до того, чтобы он поднимал на меня руку. Но сейчас… сейчас я уже ни в чем не уверена!

– Ты мне всю жизнь испортила! Семью рушишь, тварь!

– Я рушу? – сжимаю холодные руки в кулаки и делаю шаг вперед. От его слов, резких и несправедливых, все внутри загорается от ярости.

– Значит ты, когда водил сюда баб и бухал, не рушил ничего, да? Когда играл, не рушил?!

– Открой дверь, я сказал, – глухо отвечает он. – Поговорим.

– Нет!

– Я сейчас выломаю ее, ты понимаешь? Да нихрена ты не понимаешь! Если бы понимала меня, я бы не прикладывался к бутылке! А бабы эти… Я не любил ни одну, тебя только всегда любил, дура! Не душой изменял, а просто телом! Да это и за измену даже не считается!

Хватаю ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.

Не могу поверить в то, что слышу такие глупости. Что этот человек говорит все с такой непоколебимой уверенностью и так легко перебрасывает всю ответственность за свои поступки на меня!

– Как ты можешь… – хрипло шепчу я и тут же подскакиваю на месте, когда слышу за дверью тихий голосок Яны:

– Папа?

Меня словно подкидывает. Я несусь к двери, распахиваю ее, отталкиваю Мишку и тяну Яну за руку к себе. А вслед за ней Светку с ее дочерью Леной.

Но успеваю заметить, как глаза дочери уже наливаются слезами. Она была частым свидетелем наших скандалов, но сейчас я даже боюсь себе представить, что она могла услышать.

Светка заталкивает меня, Яну и Лену в комнату, а затем резко разворачивается к Мишке, который тоже хочет проникнуть вслед за нами в дом.

– А ты куда, козел?! – громогласно вопит она. – Пошел вон отсюда! Ишь приперся! Иди туда, откуда пришел!

– Не мешай мне, стерва! Впусти!

Он с неожиданной силой толкает Свету внутрь и заваливается в дом сам. Дверь за ним захлопывается.

– Девочки, идите наверх и что бы ни случилось, не открывайтесь, пока я сама не зайду. Закройтесь на замок! – быстро произношу я и рявкаю, видя, что они застыли: – Ну же!