И сердце пополам

Трудился Глеб курьером в ресторане доставки. Развозил пиццу. Работу свою не любил за суету, но не у родителей же клянчить - те и без того еле сводили концы с концами.

В универ тоже не пошёл. Всё равно отчислят скоро, подумал тоскливо, так зачем идти мучиться?

Глеб хотел опять уснуть, но подумал об отчислении, и в груди тревожно заныло. Обрывочно вспомнил вчерашнюю болтовню и поморщился. Вот же бред! И ведь он практически согласился на авантюру с дочкой Фурцевой. От этого стало совсем тошно.

Немного полегчало только к вечеру, после контрастного душа и пары литров крепкого чая. Мила за ним ухаживала, как за раненым бойцом, даже на пары из-за него не пошла, глупенькая. Сидя рядом на краешке кровати, приговаривала:

- Ты так плохо выглядишь. Скорую, может, вызвать?

- Не надо, - шёпотом отвечал Глеб, на большее жизненных сил не хватало.

На ней была трикотажная майка на тонких лямках, ничуть не скрывающая полную грудь. Когда Мила наклонялась к нему с озабоченным видом - зачем-то щупала лоб ладонью, потом губами, - её грудь нависала у него над лицом, почти касалась. От Милы пахло сдобой и ещё чем-то ненавязчиво приятным.

Глеб протянул руку, нырнул под тонкую ткань маечки, нащупал пышную тёплую мягкость. Мила сдавленно охнула, но не отстранилась и руку его не убрала. Тогда он задействовал и вторую: мял, оглаживал, стискивал, чувствуя, как быстро возвращаются к нему жизненные силы.

Мила запрокинула голову назад и прикрыла веки. Грудь её тяжело и часто вздымалась под его ладонями. Глеб рывком стянул майку, привлёк девушку, подмял под себя...

Это был у них с Милой второй раз. Первый случился год назад, так же спонтанно. Тогда Глеб выпил и мало что запомнил, но сам факт поначалу угнетал, всё-таки соседка, хорошая девчонка.

Однако Мила вела себя как обычно, будто ничего не произошло, и чувство вины постепенно сошло на нет. И вот теперь снова...

Шумно дыша, Мила напялила маечку, подобрала с пола шорты, поправила волосы. Глеб наблюдал за ней, решительно не зная, что нужно сказать.

- Глеб, - повернулась она к нему. - Только ты не говори никому... ну, про это. Особенно Женьке! Обещай!

- Мамой клянусь.

- Я серьёзно!

- Да не скажу я.

Мила удовлетворенно кивнула, подхватила с тумбочки пустую чашку - в ней приносила бульон - и убежала к себе.

И Мила туда же - никому не говори. Это мода такая, что ли? Впрочем, не плевать ли? Ему же проще. Голова его отяжелела, тревога отступила, дремота заволокла разум. До чего же хорошо, что он живёт один, что никто не шумит и не возится под боком. С этими мыслями Глеб и заснул.

***

В трёхместной комнате Глеб жил действительно один - спасибо необъяснимой милости коменданта. Остальных селили как положено: по двое, по трое и даже по четверо, в зависимости от метража. Только несколько семейных пар занимали отдельные комнаты. Ну тем и положено.

Комендантша и не скрывала своего тёплого отношения. Она и называла его ласково - Глебушка. Вот это, правда, не нравилось, но Глеб терпел.

В комнате своими силами сделал неплохой ремонт и зажил в уюте.

Этот уют ему аукнулся - теперь его, как мастера на все руки, частенько дёргали девочки-соседки, вахтёрши и сама комендантша: прибей полку, врежь замок, помоги с побелкой, посмотри чайник - не греет что-то, почини розетку - искрит и так до бесконечности.

Глеб обречённо вздыхал, но шёл и делал. Это Иванов и Тёма Тошин уверены, что все девочки и тёти любят его за красивые глаза, а сам он думал иначе: всем от него что-то надо. Кому - рабсила, а кому - и секс. Такая, правда, была у него одна, Оксана, но хватало её за глаза.

Глебу она сразу понравилась - красивая, ухоженная, с опытом. И совершенно раскрепощённая. Её не надо было уламывать, соблазнять, подпаивать. Она сама чуть ли не бросалась на него с порога. А какие пируэты вытворяла в постели, просто свет в глазах мерк. Ещё и пацаны в универе на неё вечно слюни пускали, мечтательно роняя вслед: «Вот этой я бы вдул».

Про их связь Глеб не распространялся, даже Тёме Тошину не сказал, но поначалу это здорово льстило - все хотят её, а она хочет его.

Однако вскоре эта связь стала его утомлять. Глеб сам поражался и не понимал себя: почему? Ведь это мечта - регулярный, полноценный секс с красивой женщиной без всяких обязательств. Он всегда так хотел, поскольку терпеть не мог обязательства и ответственность, и вообще всё, что как-то сковывало и ущемляло свободу. И вот, пожалуйста, само в руки упало, бери - не хочу. Так какого чёрта ему сейчас надо?

И классно с ней было, по-настоящему, классно, но почему-то больше не хотелось. Ехал к ней, когда она уж очень просила, ехал неохотно, чуть не через силу, а уходил - будто из клетки на волю вырывался. И всё чаще возникало какое-то дурацкое ощущение, что она им попросту пользуется.

У Оксаны имелся жених - физрук, нормальный мужик, по мнению Глеба. И это обстоятельство тоже его напрягало.

Оксану Глеб не ревновал, даже мысли такой ни разу не возникало, а вот перед физруком было неудобно. Но порвать с ней сразу, одним резким сечением, как-то не выходило. Язык не поворачивался. Ну как скажешь человеку, который ничего плохого тебе не делал, что он надоел? А тем более как скажешь женщине, что больше её не хочешь? Женщины ведь вообще страшно ранимы, из-за пустяка могут удариться в слёзы, а слёзы всегда были его слабым местом. Стоило кому заплакать - и у него сразу почва из-под ног.

Взять ту же Милу. Шёл на днях в библиотечный корпус и наткнулся на неё в коридоре. Сразу её и не заметил, она спряталась за цветочными кадками и тихо там поскуливала. Хотел пройти мимо, но не смог. Услышал всхлип, дрогнул, остановился, будто рефлекс сработал.

Оказалось, у Милы кошелёк в троллейбусе подрезали. А там и наличка, и карта, и проездной, и даже полис. Но на полис Миле плевать, выдадут новый. И карту она уже заблокировала, а вот деньги... целых полторы тысячи уплыли. Кошелёк тоже жалко, он кожаный. И проездной жалко. Но деньги жальче всего, она теперь совсем на бобах, даже обратно в общежитие не на что ехать. И снова слёзы в три ручья.

Глеб обхлопал карманы, нашёл пятьсот рублей, отдал ей. Не полторы тысячи, конечно, но всё же не так обидно должно быть. Но Мила всё равно плакала, терзая ему душу. Только когда обнял, поцеловал - вроде успокоилась.

Вот и с Оксаной никак не получалось сказать правду. Каждый раз Глеб сочинял отговорки, почему приехать не получится, надеясь, что в конце концов сама поймёт, ну не дурочка же наивная. Но Оксана не унималась, звонила, звала, вечно придумывала что-то: то кран сломался, то операционку на ноуте надо переустановить, то хандра у неё нестерпимая.

В последний раз пообещала с Фурцевой помочь. Он сначала загорелся: а вдруг? Но потом решил, что лучше не надо.

Благодарность - это лишь с одной стороны приятно, а с другой - бремя. Волей-неволей возникает чувство, что надо ответить тем же, а если не можешь, то как будто должен. А в случае с Оксаной станет тяжко втройне. Он будет чувствовать себя обязанным и вообще с ней порвать не сможет. Так что нет, пусть всё идёт своим ходом, и будь что будет.

Больше Глеб Оксане не звонил и не писал, и она вдруг о нём тоже забыла. К его великому облегчению.

10

Привольнов не понравился Анне Борисовне Фурцевой сразу и безоговорочно. Кому могут нравится никчёмные студенты-прогульщики, из которых потом получаются такие же никчёмные специалисты?

Но что касается Привольнова, дело было даже не только в этом. Прогульщиков и двоечников она навидалась достаточно за годы работы, но никто не вызывал в ней такую слепую безотчётную ярость, как этот смазливый разгильдяй.

Она даже сама себе поначалу удивлялась, откуда у неё к нему такая острая неприязнь, как будто он задевал что-то личное, а потом поняла...

***

Анна Борисовна всего добилась сама, своим умом, своим трудом, кто бы что ни говорил.

Она давно поняла: люди любят принижать чужие заслуги, объясняя их взятками, связями, чем угодно. С трудом признают чужой талант, потому что тогда придётся признать собственную несостоятельность. А ещё есть зависть. Это совсем гиблое дело, когда бездарный человек ещё и завистлив. Такие ей попадались нередко. И сплетен она про себя наслушалась вдоволь.

Можно, конечно, утешать себя изречениями в духе Конфуция, мол, если тебе плюют в спину - значит, ты впереди. Но эти едкие слова и несправедливые обвинения всё равно ранили, особенно в первое время.

Обидно это было - она постоянно недосыпала, пропадала в библиотеке, работала, не щадя себя, занималась исследованиями и ни разу ни у кого не попросила помощи. Пожертвовала личной жизнью, чтобы достичь того, что имеет; единственную дочь почти не видела, не заметила даже, как та выросла. А за спиной только и шептались: это всё ректор, родственник её расстарался. Вот ей и докторская на блюдечке, и степень, и должность. А его заслуга была лишь в том, что ей палки в колёса не вставляли и нервы не трепали понапрасну. Защитилась она быстро и спокойно, да. Но труд её - это её труд, и ничей больше.

Лучше бы она не знала про эти сплетни, но всегда находились доброжелатели, кто передавал ей слова коллег. И обида постепенно трансформировалась в хроническую глухую злость.

Людей она не любила, просто терпела по необходимости. Мало кто не вызывал в ней раздражения. Казалось ей - куда ни плюнь, кругом все какие-то никчёмные, пустые, ленивые, за редким исключением. Бесцельно плывут по течению, бессмысленно прожигают жизнь. Коллеги у неё такие чуть ли не через одного, а про студентов и говорить нечего. Это же просто какое-то деградирующее поколение, ужасалась она.

Себя же Анна Борисовна считала истинным пассионарием и в душе иной раз негодовала, почему она должна тратить своё бесценное время на глупую, равнодушную массу.

Нет, ну были студенты, которые не безнадежны. Были даже такие, которые вызывали у неё уважение. Но пустоголовые и ленивые брали количеством, и это её удручало.

Особенно она не любила прогульщиков. Эти хуже всех, они даже не утруждали себя такой малостью, как просто прийти на её лекцию, посидеть, послушать... А потом ходили, клянчили.

Правда, год от года таких всё меньше, а в иную сессию - вообще ни одного. Но, к сожалению, это вовсе не потому, что студенты становились умнее, интеллигентнее, заинтересованнее, просто молва о жестокой и непримиримой Фурцевой гремела на весь университет. Даже Миша, двоюродный брат, шутил: «Тебя студенты боятся больше, чем меня, ректора».

Вот потому теперь тунеядцы попросту «высиживали» себе тройки. Ну хоть так.

Однако всё равно изредка попадались «самоубийцы», как шутя называл их Миша. И что странно - почему-то ей особенно запоминались не те, кто радовал хорошими ответами на семинарах, а вот эти самые никчёмные, бессовестные и наглые, которые раздражали, злили, надоедали, портили настроение. Их фамилии и лица Анна Борисовна помнила ещё долго. И вот зачем ей это?

Но всех переплюнул Привольнов из триста второй группы.

Судя по журналу посещаемости, он явился на занятия пару раз в начале семестра, а потом пропал с концами. И объявился, как водится, перед сессией.

Привольнов тоже просил последний шанс, почти теми же словами, как будто всех их где-то учат говорить одно и то же. Только все обычно на жалость давят, глаза боятся поднять, стыд и раскаяние изображают, а этот и просил-то нагло. И смотрел на неё вызывающе. Будто не просил, а... тут Анна Борисовна немного терялась с определением. Но во взгляде его и в голосе было то, что её задевало или даже оскорбляло. Может, иным женщинам это по душе, а её такая развязность просто возмутила.

Вот точно! Он разговаривал с ней не как студент с преподавателем, а как мужчина с женщиной. Вроде и не подбивал клинья, и не флиртовал, а всё равно казалось, будто он её оценивает. И судя по всему, даже не сомневался, что ему она не откажет. Думал, наверняка, раз смазлив, то и всё ему просто так достанется.

Вот таких наглых, самоуверенных красавцев, которые, если копнуть поглубже, ничего из себя не представляют, Анна Борисовна вообще терпеть не могла. Ну а с Привольновым и копать поглубже не надо, вся его бесстыжая натура прямо на поверхности.

Но было и ещё кое-что. В этом его наглом взгляде, в интонациях, в манере постоянно улавливалось нечто смутно знакомое, и оно противно свербело, как застарелый шрам на перемену погоды.

Чуть позже, уже вечером, её осенило. Привольнов напомнил ей другого молодого человека, который, впрочем, теперь уже не молодой, и которого Анна Борисовна приказала себе забыть. И забыла. Но вот, пожалуйста, всплыл.

Тот тоже был красив - они даже внешне очень похожи с Привольновым, - и так же самонадеян. А звали его Влад Усольцев. Надо же, она ещё помнит!

Казалось, что забыла, а нет, всё помнит, каждую мелочь, хоть прошло двадцать с лишним лет.

Ездил Усольцев на старой девятке, но с таким видом, будто гонял на каком-нибудь Феррари. Приодеться тоже любил. По ресторанам и клубам таскался. Снимал девиц по щелчку пальцев. Но это сейчас она знает и понимает, а тогда, к сожалению, Анна Борисовна была неопытной, а потому наивной.

К своим двадцати четырём она успешно закончила аспирантуру и защитила кандидатскую, а вот с противоположным полом как-то всё не складывалось. Парнями она не особо интересовалась, ну и парни ею тоже, если уж честно. На свидания она не ходила, не знакомилась, не встречалась. Личную жизнь ей полностью заменяла наука. А когда впервые увидела Усольцева - пропала, будто в омут с головой прыгнула.

Он тогда поселился по соседству, снял квартиру. Стыдно вспоминать, как она его высматривала и поджидала. Потом столкнулись на лестнице, познакомились, стали общаться. Она делала для него контрольные - Усольцев учился на заочном. Одалживала ему то на сигареты, то на бензин, которые он обещал завтра вернуть, но никогда не отдавал. А потом они переспали, всего один раз, но этого ей хватило, чтобы забеременеть. Хотя про беременность Анна Борисовна узнала потом, после того, как Усольцев её бросил.

Собственно, он и не бросал её в привычном понимании, потому что они не встречались. Тот единственный раз был для него проходным и ничего не значащим. Уже через два дня Анна Борисовна встретила Влада в подъезде с другой. Обнимая, он вёл гостью к себе. А Анне бросил, ничуть не смущаясь, небрежное «привет, соседка». А потом и вовсе съехал - точнее, его выдворили хозяева квартиры за неуплату.

Не скоро она пришла в себя, сложно переживала драму, но с тех пор как отрезало: никаких любовей, никаких мужчин. И даже бесконечно удивлялась, как она могла так страдать и убиваться по такому ничтожеству. Хотя теперь, спустя годы, она даже в каком-то смысле радовалась, что всё получилось именно так. Ведь от той случайной связи появилась на свет её Саша, а это стоило и слёз, и унижения, и разбитого сердца.

11

В дочери своей Анна Борисовна души не чаяла. Наверное, потому, что вся любовь, которая была ей отмеряна, досталась одной Саше. Любила её так, что в груди болело. Корила себя, что не получалось проводить с ней больше времени. Это чувство вины всегда саднило, как незаживающая ранка. Потому Анна Борисовна старалась ни в чём ей не отказывать. Хотела, чтобы у дочери было всё самое лучшее. Она бы с радостью покупала ей самые дорогие наряды, самые модные гаджеты, ну, в общем, всё то, что так ценит современная молодёжь, лишь бы Саша была счастлива.

Но Саша выросла тихой, застенчивой птичкой и ничего почти не просила. К одежде относилась, как и мать, равнодушно. Анна Борисовна сама ей предлагала:

- Саш, давай поедем купим тебе какое-нибудь шикарное платье, туфли, ну или что сейчас модно?

- Зачем? - пожимала плечами дочь. - Ну, куда я это надену?

Саша действительно дни напролёт сидела дома. Ну вот только на занятия ходила. А так - запоем читала книги, писала свои картины и больше ничего не хотела.

***

Раньше, когда Саше было лет четырнадцать-пятнадцать, Анна Борисовна только радовалась, глядя на её одноклассниц и бывших подружек, что её девочка такая скромная - не красится, не гуляет с мальчиками, не бегает на дискотеки. Всему своё время, считала она. Пусть отучится сначала, а там уж...

Но вот дочери почти двадцать, а она всё такая же затворница. На молодых людей совсем не смотрит. Да и подруг совсем не осталось - им с Сашей скучно, ей - с ними.

Анна Борисовна видела, что дочь идёт по её стопам, но теперь это почему-то расстраивало. Хотелось для неё самого обыкновенного женского счастья, любви, семейного очага, детишек. Ну и себе внуков хотелось, конечно же. Ведь иначе её девочку ждёт такое же одиночество. Это сейчас они есть друг у друга, а потом что? Она ведь не вечная и страшно даже представить, что её хрупкая Саша останется совсем одна.

Да, парни сейчас пошли такие, что смотреть не на кого. Но не все ведь. Даже по её строгим меркам среди студентов попадались неплохие. Пусть невзрачные, неказистые, пусть звёзд с неба не хватают и ездят на трамваях, но из таких чаще всего и получаются надёжные мужья.

Саша, конечно, говорит, что никто ей не нужен, всё такое ей неинтересно, но Анна Борисовна знала - рано или поздно природа возьмёт своё, с природой не поспоришь. И для такой, как Саша, для такой, какой она сама была в юности - наивной, неискушённой, ни разу прежде не влюблявшейся, - внезапная страсть может стать трагедией. Так что... уж лучше бы она гуляла в старших классах с подружками, с мальчишками, бегала бы в кино, ходила на школьные дискотеки.

После школы Анна Борисовна пыталась уговорить Сашу пойти в университет - что проще? Любой факультет для неё открыт. И она всегда рядом - оградит, поможет, предостережёт. Но нет, Саша заупрямилась и подала документы в художественное училище.

Анна Борисовна выбор дочери считала неудачным и бесперспективным, пыталась вмешаться, переубедить: ну нравится рисовать - рисуй на здоровье, дома, кто не даёт? Пусть это будет хобби, а профессия должна хотя бы кормить, не говоря уж обо всём остальном.

Но Саша, при всей своей скромности, была на редкость упряма и если уж что надумала, то сбить её с пути практически невозможно. Анне Борисовне оставалось только смириться: училище так училище.

Жизнь Саши подчинялась простейшему режиму: занятия - дом, занятия - дом, иногда - выставки и пленэр. Изредка - театр. Ну и всё.

И то, что раньше так радовало Анну Борисовну, начинало всерьёз беспокоить. Очень не хотелось ей, чтобы дочь повторяла её судьбу.

- Познакомилась бы уж с кем-нибудь, погулять бы сходила, - порой забрасывала пробный шар Анна Борисовна. - Юность быстро пройдёт, оглянуться не успеешь.

- Ну ты ведь не знакомилась и не гуляла, и ничего, - парировала Саша.

- Вот именно, что ничего. Ничего хорошего, - вздыхала Анна Борисовна.

- Мам, ну не нравится мне никто. Все они какие-то... не знаю... Скучно мне с ними.

Анна Борисовна искренне удивлялась:

- Да ты ведь и не общаешься ни с кем. Наверняка есть и среди ваших художников достойные ребята. Ты присмотрись, может, кто-то и понравится. И потом, я не говорю тебе крутить романы. Я просто хочу, чтобы ты общалась со сверстниками. Хоть немного.

- Как, мам? Подойти к какому-нибудь парню и сказать: общайся со мной? Да на меня посмотрят, как на сумасшедшую. Меня, если честно, и так считают... странной.

- Нормальная ты! Но... как-то же все общаются?

- Я понятия не имею, как все общаются. На меня никто внимания не обращает. Нигде. Никогда. И знакомиться со мной никто не рвётся. Пойми: я никому не интересна.

- Я не понимаю... - растерянно бормотала Анна Борисовна. - Ты ведь такая умница у меня. И ты такая хорошенькая...

Саша пожимала плечами.

- Видимо, не такая уж. Да, мам, серьёзно, меня всё это не волнует вот вообще нисколько. Мне и так хорошо.

Говорила она вроде и беззаботно, даже улыбалась, а в зелёных глазах плескалась грусть. И сердце Анны Борисовны рвалось и кровоточило. Она, всесильная и несгибаемая, тут оказывалась совершенно беспомощна.

12

Очередной вызов в деканат убил всякую надежду на чудо.

Сам декан, Игорь Матвеевич, вроде бы даже Глебу сочувствовал, но, увы, помочь нечем не мог. Ну, понятно - переть против Фурцевой означало бы ссориться с ректором. Кому нужны такие проблемы ради какого-то студента?

Так что Глеб Игоря Матвеевича вполне понимал, но также понимал, что это его «ну, попробуй как-нибудь договориться с ней, ты же умный парень» абсолютно бессмысленно. После того, как она поизгалялась над ним на пересдаче, это более, чем очевидно. Да и сам декан наверняка это осознаёт.

Тем не менее Глеб подошёл к Фурцевой ещё раз «попробовать». Даже не совсем так, он её просто случайно встретил в коридоре, ну и остановил, раз уж встретил. Только и успел произнести: «Здравствуйте. Я по поводу экзамена...»

А она его не просто оборвала, не дав досказать, не просто отправила восвояси, как раньше, а наговорила столько гадостей, что он аж онемел от неожиданности. В первый миг. А во второй негромко, но отчётливо бросил ей в лицо:

- Да пошла ты со своим экзаменом!

Тогда онемела Фурцева, надолго ли - выяснять Глеб не стал, развернулся и ушёл, понимая, что вот теперь всё, можно даже не трепыхаться. После его напутствия она наверняка и до сессии дожить не даст.

***

- Вот так прям и сказал: пошла ты? А она точно тебя услышала?

Они с Тёмой Тошиным сидели в университетской столовой. Тошин с аппетитом поедал макароны с тефтелями, а Глеб с тоской наблюдал за ним. Самому в горло ничего не лезло, хотя когда он ел? Вчера только. И всё равно не хотелось.

- Да точно услышала. У неё физия такая сделалась, - Глеб неопределённо махнул рукой вокруг лица. - Неописуемая. Короче, надо видеть.

- Офигеть, она тебя довела!

- Не то слово. Знаешь, по-моему, Фурцева реально шизо. Слышал бы ты, Тёмыч, какой бред она несла.

- А я не удивлён, кстати. Я всегда говорил, что у неё крыша едет.

- Да там не то что едет, там вообще, по ходу, крыши давно нет. Обозвала меня, коза, подонком аморальным. Прикинь? Ну прогулял я её пары - это, конечно, капец как аморально. Какую-то ересь мне задвигала, мол, к кому я теперь буду приставать, чтобы она мне поставила экзамен.

- В смысле, приставать? - спросил с набитым ртом Тошин.

- В смысле, домогаться.

- А к кому ты домогался?

- Да ни к кому, разумеется! Говорю же, она бредит.

- Ну да... - Тёма отодвинул пустую тарелку, выдул в два глотка компот.

- Ненавижу её. Прямо вот тут печёт, - Глеб несильно стукнул себя кулаком по груди. - Смотрю в эти её злющие зенки и... придушить охота.

- Слушай, а если тебе после отчисления снова восстановиться? Ты же говоришь, Игорь Матвеич с тобой нормально. Не призовут ведь тогда.

- Нееет. Думаешь, я не узнавал, не искал варианты? Я уже даже к юристам на консультацию ходил.

- И что выяснил?

- Да ничего хорошего. Если отчисляют по инициативе вуза, то хрен тебе, а не отсрочка, даже если почти сразу восстановишься. Потому, как только меня отчислят, так сразу и загребут. Как раз весенний призыв с первого апреля пойдёт.

- Так сессия у нас только в конце мая начнётся, протяни как-нибудь до июня.

- Так и призыв не три дня, а аж до середины июля. Так что я всяко попаду.

- А, мож, как-нибудь по медицине можно откосить? Есть же какие-то болячки, с которыми не берут?

- Болячки есть, у меня их нет.

- А изобразить?

- Ну там тоже не дураки сидят. Так бы все и изображали. Не, это дохлый номер.

- Мда... - Тошин склонил вихрастую голову, почесал лоб. - Ну тогда, Глебыч, замути-таки с дочкой Фурцевой. Терять тебе всё равно нечего.

- Да противно это как-то, - скривился Глеб.

- Пфф. Ты чего? Забыл, что ты у нас аморальный подонок? - хохотнул Тошин. - Ну так соответствуй. И потом, Глебыч, выбор-то у тебя невелик.

- Может, у этой дочки есть кто-нибудь...

- Когда это тебя останавливало? К тому же, сильно в этом сомневаюсь. Говорю ведь - страшненькая она. Пристально я её, конечно, не разглядывал, но и так видно... замухрышка, короче. Кто на неё позарится?

- Зашибись! Мутить с замухрышкой... Всю жизнь о таком удовольствии мечтал. Да она ещё и дочь Фурцевой, которую прямо ненавижу... Одно только это уже делает твою замухрышку в сто раз уродливее.

- Ну, не знаю. У тебя что, страшных тёлок никогда не было?

- Не было, - честно сказал Глеб. - Этот экстрим, знаешь ли, не по мне.

- Да-а-а, - вздохнул Тёма, - мне так-то тоже такие не сильно вставляют, но что делать? Слушай, Глебыч, а ты это... накати перед тем, как к ней подваливать. Дело легче пойдёт. И не так противно будет.

- Да фигня всё это. Поприкалывались и хватит. Ни с какой дочкой мутить я не стану, так что закрыли тему, - Глеб отодвинул стул, со скрежетом шоркнув железными ножками по каменному полу. - Я в общагу. Ты со мной?