Сборник «Философские беседы»

И оставался в ней девять дней.

Моё тело лежало на больничной койке. Врачи делали всё возможное, но готовили родных к худшему. А я — не был в теле. Я был вне его.

Я не спал. Моё сознание продолжало существовать. Не как сон, не как галлюцинация. Как нормальное, ясное, даже более ясное, чем обычно, осознание. Только без тела. Без органов чувств. Я не видел глазами, но я видел. Не слышал ушами, но слышал. Я находился в каком-то другом пространстве — без света и без тьмы, без верха и низа.

И там были они».

Алексей поднял глаза от бумаги.

— Дальше идёт описание того, что он назвал «Высшим Разумом».

— Не Бог? — спросил отец Николай.

— Не в христианском смысле. Ливенцов подчёркивал: это не личность, не существо с бородой на облаке. Это скорее структура, система, поле сознания, которое охватывает всё живое. Оно наблюдает за развитием мира. Не вмешивается прямо — но фиксирует. И иногда — очень редко — вступает в диалог.

— С кем? — спросила Марина.

— С теми, кого «выбирает». Ливенцов писал: «Я спросил: почему я? Почему мне дано это видеть и запоминать? И услышал: "У тебя есть имя. У тебя есть биография. Тебе поверят те, кто откажутся слушать других".»

— То есть его выбрали из-за статуса? — Денис усмехнулся. — Генеральские погоны работают даже в загробном мире?

Алексей не улыбнулся.

— Возможно. Если Высший Разум хотел донести информацию до тех, кто не слушает священников и философов, — выбор военного человека с рациональным складом ума был логичен.

— И что ему сказали? — спросил я.

Алексей снова опустил глаза к бумаге.

Первое послание: о времени и здоровье

— «На девятый день проснешься. Будешь здоров», — прочитал Алексей. — Это были первые слова, которые он услышал. Не голосом — мыслью. Чёткой, как команда.

— И он проснулся? — спросил Денис.

— Проснулся. Без тяжёлых последствий. Без когнитивных нарушений. Врачи не могли этого объяснить.

— Продолжайте, — попросила Марина.

Алексей перевернул страницу.

— «После возвращения я начал записывать. Не потому, что хотел. Потому что не мог не записывать. Информация приходила сама — как будто кто-то диктовал, а я только успевал фиксировать. Рука двигалась быстрее мысли. Иногда я писал ночью, иногда — среди рабочего дня. Это было неудобно, странно, пугающе. Но я не мог остановиться.

Первое, что я понял: человечество движется не туда. Главная ошибка — погоня за материальными богатствами. Не потому, что материя зла. А потому, что она — не цель. Она — инструмент. А инструмент, ставший целью, разрушает и мастера, и инструмент».

— Это перекликается с тем, что говорил Мамонов, — заметил я. — Смысл жизни — любовь, а не обладание.

— Да, — кивнул Алексей. — Но Ливенцов идёт дальше. Он говорит о том, к чему приводит культ материального.

Он прочитал:

— «Самым разрушающим человеческим качеством является жадность. Только один этот порок может превратить человека в существо, близкое по своим качествам к животному, живущему только по законам инстинкта. Жадный человек теряет связь с душой. Он становится автоматом — потреблять, накапливать, охранять. И в конце пути его ждёт не свет, не встреча, не покой. Его ждёт пустота».

— Страшные слова, — тихо сказал отец Николай.

— Тем более страшные, что их произнёс не монах, не проповедник. Их произнёс генерал Советской армии. Человек, который всю жизнь был частью системы, где материя ценилась превыше всего.

— И он изменился после этого? — спросил Денис.

— Он стал писать. И больше ничего. Остался в армии, дослужил, но все свободные часы посвящал записям. Его не публиковали — кому нужен генерал, который говорит о душе? Его записи ходили в самиздате, передавались из рук в руки.

— И дошли до вас, — сказал я.

— До меня. И теперь — до вас.

Что такое душа: структура, а не образ

Алексей отложил папку на секунду, снял очки, потёр переносицу.

— В этих записях, — сказал он, — есть очень важное определение души. Не поэтическое, не религиозное. Структурное.

— Какое? — спросила Марина.

— Ливенцов пишет: «Душа — это носитель информации и личности. Она включает память, накапливающую опыт; способность к развитию; связь с физическим телом; и продолжение существования после смерти».

— Продолжение существования — это и есть жизнь после смерти? — уточнил Денис.

— Да. По Ливенцову, душа не умирает вместе с телом. Она отделяется и переходит в другое состояние. Но это состояние — не рай и не ад в традиционном смысле. Это два разных направления.

— Какие? — спросил я.

— Орбита душ и Обитель душ.

Алексей снова надел очки и взял папку.

Орбита душ: пространство переосмысления

— «Орбита душ, — прочитал он, — это пространство, куда попадают те, чья жизнь была связана с разрушением, эгоизмом и отсутствием внутренней ответственности. Это не место наказания в привычном смысле. Там нет палачей, нет котлов с кипящей смолой, нет мучителей. Есть только — душа и её собственная жизнь.

В Орбите душа вновь и вновь переживает свой опыт. Не один раз — многократно. С каждым кругом всё глубже, всё больнее. Она видит последствия своих действий. Видит тех, кому причинила боль. Видит — и не может отвернуться.

Некоторые души выдерживают это переосмысление. Они очищаются, понимают, раскаиваются — и тогда покидают Орбиту. Другие — нет. Они замыкаются в своей обиде, в своей гордыне, в своём "я прав". И тогда происходит самое страшное: структура души начинает разрушаться.

Не как наказание. Как естественный процесс. Душа, которая не хочет меняться, которая выбрала зло как способ существования, — теряет связность. Информация распадается. Личность исчезает.

Остаётся только то, что можно назвать "тенью". Она существует, но не живёт. Она есть, но её — нет».

Алексей замолчал.

— Это он пишет про аннигиляцию души? — спросил я. — То, о чём мы говорили в третий вечер?

— Да. Он не использует слово «аннигиляция», но смысл тот же.

Отец Николай покачал головой.

— Церковь не учит об уничтожении души. Ад — это вечное пребывание вдали от Бога, но не исчезновение.

— Ливенцов не был христианином, — напомнил Алексей. — Он описывал то, что видел. Или что ему было показано. А показано ему было, что некоторые души — исчезают. Не потому, что их кто-то уничтожает. Потому что они сами себя разрушили. Грехом. Злом. Отказом от любви.

— Страшно, — сказала Марина. — Страшнее, чем ад. Ад — это хотя бы вечность. А тут — вечности нет. Только растворение.

— Поэтому Ливенцов и говорил о жадности как о главном пороке, — добавил Алексей. — Не потому, что деньги — зло. А потому, что погоня за ними отключает душу. Делает её нечувствительной к любви. А нечувствительная душа — это мёртвая душа. Гоголь был прав.

Обитель душ: пространство очищения

— А второе направление? — спросил Денис. — Обитель душ. Что это?

Алексей перевернул несколько страниц.

— «Обитель душ, — прочитал он, — это состояние, куда попадают души, прошедшие жизнь с сохранением человеческих качеств: сострадания, честности, внутренней устойчивости, способности любить и жертвовать.

Здесь нет страдания в привычном смысле. Душа постепенно освобождается от земных привязанностей, страхов и эмоциональных следов, которые накопились в течение жизни. Это похоже на то, как снимают старую кожу — не больно, даже приятно. Потому что под старой кожей — новая, свежая, готовая к новой жизни.

Обитель — это не конечный пункт. Это станция, остановка, санаторий. Душа отдыхает, очищается, набирается сил. А потом — идёт дальше. Куда — Ливенцов не пишет. То ли ему не сказали, то ли он не смог запомнить. Но факт: движение продолжается. Смерть — не конец. И не награда. Это — дверь».

— В следующую жизнь? — спросил я.

— Возможно. Или в следующую форму существования. Ливенцов не утверждал однозначно, что реинкарнация есть. Но он и не отрицал.

— Какая разница между Обителью и христианским раем? — спросил Денис у отца Николая.

Священник задумался.

— В раю душа пребывает в присутствии Бога. В Ливенцовской Обители — скорее в присутствии покоя. Но, возможно, это просто разное описание одного и того же.

— Или разное описание разных вещей, — добавила Марина.

— Или так, — согласился отец Николай.

Девять цивилизаций: предупреждение из глубины времени

Алексей снова зашуршал страницами.

— В записях Ливенцова есть один фрагмент, который особенно трудно принять рационально. Он касается истории Земли.

— Что именно? — спросил Денис.

— «Сколько было цивилизаций на планете Земля? — прочитал Алексей. — Это количество, Евгений, удивит тебя. Эта цивилизация на Земле — девятая. И между некоторыми цивилизациями приходилось давать время до шестнадцати тысяч лет. Этот разрыв требовался для того, чтобы можно было восстановить планету. Чтобы условия на ней стали пригодны для существования человеческой жизни».

— Девять цивилизаций? — переспросила Марина. — Мы — девятые?

— Да.

— И что случилось с предыдущими восемью?

— Они погибли. Не от метеоритов, не от климата, не от болезней. От собственной жадности. От того, что поставили материю выше духа.

— Уничтожили себя, — сказал отец Николай.

— Да. Каждый раз — одни и те же ошибки. И каждый раз — Высший Разум не вмешивался. Он только фиксировал и ждал. Пока планета восстановится, и новая цивилизация начнёт сначала.

— И мы — девятая? — спросил Денис. — Девятая попытка?

— Девятая. И не факт, что последняя.

Алексей посмотрел на нас поверх очков.

— Ливенцов пишет, что ему было сказано: «Если человечество продолжит в том же духе, разрыв будет неизбежен. Не мы его устроим — вы сами. Вопрос лишь во времени».

— И что делать? — спросил я.

— Он отвечает. И очень конкретно.

Что делать: три простых правила

Алексей перевернул страницу и прочитал:

— «Все это я сообщаю с той лишь целью, чтобы человечество осознало: если оно прекратит погоню за материальными богатствами и сделает труд необходимой частью своей жизни, а не способом накопления, — это не только продлит и улучшит вашу земную жизнь, но и создаст лучшие условия для жизни в духовном мире».

— Труд? — переспросил Денис. — Какой труд?

— Любой. Творческий, физический, умственный. Труд, который делает мир лучше. Труд как служение, а не как способ заработать.

— Коммунизм какой-то, — усмехнулся Денис.

— Коммунизм — это принуждение. А здесь — свобода. Выбор. Ты можешь работать на совесть, а можешь — на карман. Но если выбираешь карман — ты приближаешь конец. Не планеты — своей души.

— Сурово, — сказал я.

— Сурово. Но честно.

Марина молчала. Потом спросила:

— А что он говорит о Высшем Разуме? Он его боялся?

Алексей нашёл нужную страницу.

— «Я не боялся, — прочитал он. — Потому что там, в том пространстве, страха нет. Страх — это животная реакция. А там — не животные. Там — чистое сознание. Оно не наказывает, не угрожает. Оно просто — есть. И оно показывает тебе правду. А правда, она не страшная. Она — просто правда.

Страшно потом. Когда возвращаешься в тело и понимаешь, как мало времени. И как много ошибок можно ещё исправить. А можно — не исправить.

Вот это страшно».

— Он исправил? — спросил я.

— Он начал писать. И не остановился до самой смерти.

— И умер спокойно?

— Говорят, да. Сказал медсестре: «Меня встретят». И закрыл глаза.

Спор у камина: верить или нет?

Денис, который слушал с нарастающим напряжением, вдруг встал.

— Вы верите в это? — спросил он, обращаясь ко всем сразу. — В девять цивилизаций, в Орбиту душ, в Высший Разум, который диктует генералу, что писать?

— Я верю, — сказал отец Николай спокойно, — что этот человек прошёл через нечто, что изменило его. И что он честно записал то, что пережил.

— Но это не доказательство! — воскликнул Денис.

— А я и не говорю, что это доказательство, — не повысил голоса священник. — Я говорю, что это свидетельство. А свидетельства — это часть человеческого опыта. Наука их не принимает — и правильно, потому что они невоспроизводимы. Но философия и религия без них не могут.

— Я учёный, — напомнил Алексей. — И я признаю, что свидетельство Ливенцова — не научный факт. Но я также признаю, что я не могу объяснить, откуда у советского генерала, не читавшего эзотерической литературы, взялись эти идеи. Он не мог их выдумать. У него не было источников.

— Откуда вы знаете? — спросил Денис.

— Потому что я изучил его библиотеку. Сотни книг — по инженерии, физике, военному делу. Ни одной по эзотерике, ни одной по религии. Эти записи — абсолютно автохтонные.

— Или он просто сошёл с ума, — предположил Денис.

— Возможно, — неожиданно легко согласился Алексей. — Но если он сошёл с ума, его безумие было очень продуктивным и очень связным. А это редкость для безумия.

— Обычно безумие хаотично, — добавила Марина. — А эти записи — системны. У них есть внутренняя логика.

— Значит, либо откровение, либо гениальная мистификация, — подвёл итог Денис.

— Либо видение умирающего мозга, — сказала Марина. — Гипоксия, галлюцинации, инсульт.

— Либо, — улыбнулся Алексей, — всё вместе.

Мы замолчали. Огонь трещал.

Последний вопрос: что важнее — вера или знание?

Поздно вечером, когда Денис уже ушёл, а Марина заснула в кресле (впервые за все вечера), мы с Алексеем и отцом Николаем сидели у почти погасшего камина.

— Батюшка, — спросил я, — вы верите в то, что писал Ливенцов?

Отец Николай долго не отвечал. Потом сказал:

— Я верю, что Бог может говорить с человеком любым языком. Даже через инсульт. Даже через кому. Даже через генерала, который никогда в церковь не ходил.

— А вы, Алексей?

— Я верю в данные. И данные говорят: Ливенцов был честен. Его записи совпадают с тем, что рассказывают люди из других культур, других эпох, других традиций. Это не доказывает истинности. Но это говорит о том, что опыт клинической смерти — универсален.

— Универсален? — переспросил я.

— Люди видят одно и то же. Тоннель. Свет. Пересмотр жизни. Встречу с существами. Разные имена — одни и те же феномены.