Сборник «Философские беседы»

— Да. Как будто хранитель говорит: «Ты меня не слушаешь, я помолчу. Сам разбирайся».

— И вы разбирались?

— Иногда — месяцами. Но потом возвращался. И совпадения возвращались.

Отец Николай перекрестился.

— Слава Богу за всё.

— Слава Богу, — повторил я.

Марина встала, потянулась.

— Завтра четвёртый вечер. Тема — «Что видит умирающий мозг?» Бехтерева, клиническая смерть, тоннель и свет. Я буду рассказывать. Готовьте вопросы.

— А сегодня? — спросил Денис.

— Сегодня — спать. И подумать о том, что каждый ваш выбор записывается. Где-то там. В поле. В Хрониках Акаши. В книге жизни.

— И что эта запись не исчезает, — добавил я.

— И что мы сами — её авторы.

Они разошлись. Я остался у камина один. Дрова догорали, угли светились красным, оранжевым, почти белым в самом центре.

Я думал о восьмилетней девочке, которой показывают возможных мужей. О хирурге, который встретил существ без лиц, знавших каждую его мысль. О красной нити, которая никогда не рвётся, но может истончиться до почти невидимости.

О свободе, которую мы боимся использовать.

И о выборе, который делаем каждую минуту — даже сейчас, когда я пишу эти строки, а за окном метель, а Белуха стоит в темноте, как часовой между мирами.

Выбор — это всё.

Всё остальное — декорации.

Вечер четвертый. Что видит умирающий мозг? Клиническая смерть как мост

Белуха, четвёртый вечер. Пурга, бушевавшая весь вчерашний день и всю ночь, к утру утихла. Но к вечеру вернулась — с новой силой. За окном — белая стена. Кажется, что мы отрезаны от всего мира. И это правильно. Для такого разговора нужна полная изоляция.

Тишина перед самым главным

Марина пришла к камину раньше всех. Сидела в кресле, поджав ноги, с чашкой чая, и смотрела на огонь. Когда мы вошли — я, Алексей, отец Николай, а следом и Денис с заспанным лицом, — она не обернулась. Сказала, не меняя позы:

— Сегодня будет тяжело.

— Почему? — спросил Денис, садясь напротив.

— Потому что мы будем говорить о границе. О той секунде, когда человек ещё здесь, но уже не здесь. И о том, что он там видит.

— Или не видит, — добавил Алексей.

— Или не видит, — согласилась Марина. — Но это тоже результат.

Отец Николай молча перекрестился и сел в своё обычное кресло — справа от камина, так чтобы свет падал на лицо, но не слепил.

— Я сегодня буду слушать больше, чем говорить, — сказал он. — Эта тема — не моя территория.

— Территория науки? — спросил я.

— Территория опыта. Того, что человек переживает на грани. А наука этот опыт описывает. Я же могу только верить. Или не верить.

— Сегодня мы попробуем обойтись без веры, — сказала Марина. — Только факты. И интерпретации фактов.

Денис усмехнулся.

— Обещаете?

— Постараюсь.

Она поставила чашку и начала.

Клиническая смерть: окно, которое длится 4–6 минут

— Давайте сразу договоримся о терминах, — Марина говорила ровно, спокойно, как на лекции, но без лекционной сухости. — Клиническая смерть — это состояние, при котором останавливаются дыхание и кровообращение, но ткани мозга ещё не погибли. Это окно. Оно длится 4–6 минут. После него наступают необратимые изменения.

— А потом — биологическая смерть, — добавил Алексей.

— Да. Полное и необратимое прекращение всех функций.

— Но есть ещё смерть мозга, — сказала Марина. — Во многих странах это официальный критерий. Мозг не работает — человека уже нет. Даже если сердце бьётся.

— Страшновато, — признался Денис. — Этакая зона неопределённости.

— Именно в этой зоне и происходят самые загадочные вещи. То, что называют околосмертным опытом.

Она сделала паузу.

— По разным данным, от 10 до 20 процентов людей, переживших остановку сердца, сообщают о необычных переживаниях. Ощущение выхода из тела, свет в конце туннеля, чувство покоя, встречи с умершими родственниками. И самое удивительное — панорамный обзор своей жизни. Всё сразу, за секунду.

— Как в фильме, прокрученном на высокой скорости? — спросил я.

— Не на высокой. Вне времени. Люди описывают это так: «Я увидел всю свою жизнь одновременно. Не последовательно, а целиком. И каждое событие чувствовалось — не только факт, но и его последствия. Как будто я стал и актёром, и зрителем, и режиссёром».

— И это не галлюцинация? — спросил Денис. — Не бред умирающего мозга?

— Это вопрос на миллиард долларов, — улыбнулась Марина. — И сегодня мы попробуем на него ответить.

Проект AWARE: когда наука берётся за необъяснимое

Алексей, который всё это время листал свой блокнот, поднял голову.

— Марина, расскажите про проект AWARE. Это важно.

— Да. Крупнейшее исследование околосмертного опыта на сегодняшний день. Доктор Сэм Парния, реаниматолог, руководил им с 2008 по 2014 год. Две тысячи шестьдесят пациентов в больницах США и Великобритании.

— И что нашли? — спросил Денис.

— Около 39 процентов пациентов, переживших остановку сердца, сообщили о чувстве осознанности. То есть они помнили что-то из того времени, когда их мозг, по идее, уже не функционировал.

— Один пациент, — продолжила Марина, — смог точно описать события, происходившие в операционной. Когда его сердце не билось, а мозг не подавал признаков активности.

— Как это проверили? — спросил я.

— В палатах развесили картинки на высоких полках. Их можно было увидеть только с потолка — если парить над собственным телом. И один пациент — один из сотен — правильно описал эти картинки.

— Всего один из сотен, — заметил Денис.

— Всего один. Но это один больше, чем ноль. Если бы это была галлюцинация, совпадение было бы невозможным. А оно — случилось.

— Синхрония? — спросил отец Николай.

— Или доказательство. Слабое, статистически незначимое, но — доказательство. Достаточное, чтобы не закрывать тему.

Марина вздохнула.

— Парния продолжает исследования. Сейчас — проект AWARE II. Результатов пока нет. Но то, что уже есть, заставляет задуматься.

Нейрохимия смерти: дофамин, серотонин и чувство покоя

— Теперь давайте посмотрим на это с другой стороны, — Марина перешла на более жёсткий тон. — С точки зрения нейрохимии.

— Это моя любимая часть, — усмехнулся Денис.

— Я знаю. Вы, скептики, обожаете сводить всё к молекулам.

— А разве нет?

— И да, и нет. Давайте по порядку.

Она встала, подошла к столу, где лежали распечатки, взяла одну.

— Исследования показывают: в момент клинической смерти мозг не затихает. Наоборот. Он выдаёт всплески активности. Интенсивные, организованные, похожие на те, что бывают у бодрствующего человека.

— Как это возможно? — спросил я.

— Не знаю. Но факт есть факт. Учёные из Мичиганского университета зафиксировали у крыс после остановки сердца такую активность, которая напоминает бодрствование. Назвали это «последним пробуждением мозга».

— Крысы видели свет в конце туннеля? — съехидничал Денис.

— Не знаю. Крысы не говорят. Но у людей — говорят. И они описывают удивительно похожие вещи.

Марина вернулась в кресло.

— Что происходит с нейромедиаторами? Выброс дофамина увеличивается почти в 12 раз. Это объясняет чувство эйфории, удовольствия, покоя. Серотонин — в 20 раз. Он связан со зрительными галлюцинациями. Свет в конце туннеля, ангелы, духи — всё это может быть результатом выброса серотонина.

— То есть, — Денис оживился, — вся эта мистика — просто химия?

— Не «просто». Химия — это механизм. Но сам опыт — не механизм. Вы можете объяснить, как работает двигатель, но вы не объясните, почему поездка вызывает радость или страх.

— Это возвращает нас к трудной проблеме сознания, — заметил Алексей. — Квалиа. Ощущение света не равно нейрохимии света.

— Именно. Мы можем измерить дофамин, но не можем измерить умиротворение. Мы можем зафиксировать выброс серотонина, но не можем зафиксировать встречу с умершей бабушкой.

— Так что же это? — спросил Денис. — Химия или реальность?

Марина посмотрела на него долгим взглядом.

— А почему это должно быть взаимоисключающим? Почему химия не может быть каналом для реальности? Почему нейромедиаторы — не язык, на котором духовный мир общается с физическим?

— Это уже метафизика, — нахмурился Денис.

— Это вопрос. Не ответ.

Отец Николай, до сих пор молчавший, тихо сказал:

— В христианстве есть понятие «умное делание». Молитва меняет химию мозга. Это доказано. Но это не отменяет того, что молитва — это диалог с Богом. Химия — не замена. Химия — мост.

— Вот именно, — кивнула Марина. — Мост.

Бехтерева: то, что она увидела

— Мы уже несколько раз упоминали имя Бехтеревой, — сказал я. — Может, расскажем о ней подробнее?

— Наталья Петровна Бехтерева, — начала Марина, — нейрофизиолог с мировым именем. Внучка знаменитого Владимира Бехтерева. Директор Института мозга человека в Петербурге. Человек, который привык сомневаться, проверять, измерять.

— И что она сказала? — спросил Денис.

— Она сказала то, что учёный её уровня боится говорить публично. Она сказала: «То, что я увидела, изучая мозг умирающих людей, противоречит всему, во что мы привыкли верить. Смерть — это не встреча с родными. Это встреча с теми, кто всегда был рядом, но оставался невидимым».

— С хранителями, — тихо сказал я.

— Да. Бехтерева называла их по-разному — хранители, наблюдатели, архивариусы. Но суть была одна. Это не судьи, не каратели. Это те, кто фиксирует, сохраняет, показывает.

— И она верила, что они реальны?

— Она верила, что пациенты, пережившие клиническую смерть, видели нечто реальное. Не галлюцинацию. Не бред. А именно встречу с невидимыми сущностями.

— Но она не могла это доказать, — заметил Алексей.

— Не могла. Поэтому долго молчала. Писала в дневниках, но не публиковала. Боялась, что её назовут сумасшедшей.

— И правильно боялась, — сказал Денис. — Потому что звучит это ну, ненаучно.

— Ненаучно — до тех пор, пока не становится научным. Пока кто-то не найдёт способ измерить.

— А нашли?

Марина покачала головой.

— Не нашли. Но нашли другие странности. Например, рассказы детей.

Дети, которые не умеют врать

Отец Николай оживился.

— О детях я хочу послушать особенно. У нас на приходе одна девочка рассказывала, что помнит, как выбирала маму. Ей тогда было три года. Она говорила: «Я сидела в белой комнате, и много людей, и я выбрала ту, которая улыбалась».

— Клинической смерти у неё не было, — уточнила Марина. — Но есть феномен ранних воспоминаний. Некоторые дети до 5–6 лет помнят что-то до рождения. Потом забывают.

— А что говорят исследования? — спросил я.

— Есть работы, где детей, переживших клиническую смерть, спрашивали, что они видели. Ответы удивительно однотипны. Не «ангелов», не «рай». Они говорят о существах без лиц, без тел. Которые излучают свет. И которые показывают им картинки из будущего.

— Из будущего?

— Да. Одна девочка, едва не утонувшая в бассейне, рассказывала: «Ко мне пришли три феи. Они были очень красивые и светились. Одна показала, как я буду учиться в школе, другая — как я буду помогать маме, а третья сказала, что пора возвращаться, потому что папа плачет».

— И что, сбылось? — спросил Денис.

— Сбылось. Девочка пошла в школу, помогала маме, папа действительно плакал, когда её откачивали. Детали — совпали.

— Совпадение? — спросил я.

— Возможно. Но таких случаев много. Слишком много, чтобы списать их на случайность.

Алексей, который делал пометки в блокноте, поднял голову.

— Знаете, что меня больше всего поражает в этих историях? Дети не боятся. Они описывают смерть как встречу. Не как конец. Как переход.

— Потому что страх — это культурный конструкт, — сказала Марина. — Детей не научили бояться смерти. Им сказали, что бабушка ушла на небо, и они в это поверили. А потом, когда они сами оказываются на границе, они узнают то, что уже знали.

— Или думают, что узнали, — добавил Денис.

— Или так, — согласилась Марина, не споря.

Запись, которая не стирается

Отец Николай откашлялся.

— Вы, Марина, сказали, что пациенты часто описывают панорамный просмотр жизни. Все события за раз. Что это может быть?

— Нейрофизиологическое объяснение — всплеск активности в височных долях, гиппокампе. Эти области отвечают за память. Когда они активируются одновременно, может возникать ощущение «вся жизнь перед глазами».

— А не нейрофизиологическое объяснение? — спросил я.

— Что душа в этот момент видит всё, что накопила. И что хранители показывают ей эту запись. Не для суда, не для наказания. Для понимания. Чтобы человек увидел, как его действия связаны с последствиями. И чтобы сделал выводы.

— Перед окончательным переходом? — спросил Денис.

— Или перед возвращением. Те, кто вернулся, часто говорят: «Мне показали, что я должен изменить в своей жизни». И они меняют.

— Навсегда? — спросил я.

— Не всегда. Но многие — да. Бросают пить, мирятся с врагами, начинают заниматься благотворительностью. Опыт клинической смерти — один из самых мощных катализаторов личностных изменений.

— Страх смерти исчезает, — добавил отец Николай. — Я много раз это видел. Человек, который пережил остановку сердца, перестаёт бояться умереть. Не потому, что стал храбрым. А потому, что узнал: смерть — это дверь. Не стена.

— Красиво сказано, — заметил Денис. — Но это не доказательство.

— А я и не доказываю. Я говорю о том, что видел.

Марина кивнула.

— Я тоже не доказываю. Я просто собираю данные. И данные говорят: есть феномены, которые не объясняются современной наукой. Мы можем их описывать, но не можем объяснить.

— Пока не можем, — поправил Алексей.

— Пока, — согласилась она.

Тоннель, свет и странное спокойствие

— Давайте разберём самые частые элементы околосмертного опыта, — предложил я. — Тоннель, свет, покой, встреча. Что об этом говорит наука?

— Тоннель, — начала Марина, — может быть объяснён ишемией зрительной коры. Кислородное голодание приводит к сужению поля зрения. Люди видят «трубу», в конце которой — свет.

— Но почему свет — яркий и приятный? — спросил Алексей.

— Выброс эндорфинов, дофамина, серотонина. Мозг умирающего выделяет «успокоительные» нейромедиаторы, чтобы переход был менее болезненным.

— А встреча с умершими родственниками?

— Активация височных долей, ответственных за память. Мозг «достаёт» из хранилища образы тех, кто был значим. И создаёт иллюзию встречи.

— Иллюзию? — переспросил отец Николай.

— Возможную иллюзию, — поправилась Марина. — Я говорю о нейрофизиологической гипотезе. Но гипотеза — не доказательство.

— А что говорят сами пациенты? — спросил я.

— Они говорят, что это было реальнее, чем реальность. Что сон — это сон, галлюцинация — это галлюцинация, а то, что они пережили, было настоящим.

— Им можно верить? — спросил Денис.

— А почему нет? Они не имеют причин врать. Многие возвращаются изменившимися. Некоторые — со знанием того, чего не могли знать. Например, того, что происходило в операционной, пока они были «мертвы».

— Как тот единственный пациент из проекта AWARE, который описал картинки на полках?

— Да. Один из двух тысяч. Но он был.

— Статистическая погрешность, — фыркнул Денис.

— Или сигнал. Или дверь, которую мы пока не умеем открывать.

Марина посмотрела на Дениса с неожиданной теплотой.

— Я понимаю ваш скепсис. Сама такой была двадцать лет назад. Но потом я увидела слишком много, чтобы продолжать скепсис. Не перешла в веру — я учёный. Но перестала быть уверенной, что наука всё объяснит.

— Это честно, — сказал Денис.

— Спасибо.

Хранители: те, кого мы не видели, но кто всегда был рядом

— Вернёмся к Бехтеревой, — сказал я. — Она говорила не просто о «существах». Она говорила, что они всегда с нами. Что они записывают каждое слово, каждую эмоцию, каждое тайное желание.

— Да. И что только умирая, человек впервые их видит.

— Это пугает, — признался Денис.

— Должно пугать. Но не должно парализовать. Бехтерева подчёркивала: они не судьи. Они — регистраторы. Их задача — сохранить информацию. А уж как душа с этой информацией поступит — её дело.

— Или Бога, — добавил отец Николай.

— Или Бога, — не стала спорить Марина.

— А вы сами, — спросил я у неё, — верите в этих хранителей?

Она долго молчала. Потом сказала:

— Я верю, что пациенты, которые их описывают, говорят правду. Не о том, что они видели «объективную реальность». О том, что они видели нечто, что изменило их навсегда.

— И вы не можете это объяснить?

— Не могу. И меня это бесит.

— Поэтому вы здесь, — улыбнулся Алексей.

— Поэтому я здесь. Ищу ответ. Но не в молитве, не в Библии — в данных. Пока данных недостаточно.

— А вдруг их никогда не будет достаточно? — спросил я. — Вдруг смерть — это принципиально ненаблюдаемая вещь? Как горизонт событий чёрной дыры.

— Тогда придётся верить, — просто сказала Марина. — Или не верить. И это будет выбор. Не факт.

Она посмотрела на отца Николая.

— И вы, наверное, скажете, что вера — это дар?

— Скажу. Но не добавлю — «а у вас его нет». У каждого он есть. Просто не все знают, куда его положили.

Возвращение: почему одни остаются, а другие уходят

— Последний вопрос на сегодня, — сказал я, чувствуя, что силы на исходе. — Почему одни люди возвращаются из клинической смерти, а другие — нет? Что определяет эту границу?

— Медицина говорит: время. 4–6 минут. Если успели запустить сердце — шанс есть. Не успели — нет.

— А не медицина? — спросил Денис.

— А не медицина говорит: душа сама выбирает. Есть те, кто не хочет возвращаться — им там лучше. Есть те, кого отправляют обратно — потому что незаконченное дело.

— Миссия, — тихо сказал отец Николай. — То, ради чего человек пришёл.

— Да. Или урок, который он не выучил. Или люди, которые без него не справятся.

— А вы верите, что душа может выбрать смерть? — спросил я у Марины.

— Я видела пациентов, которые умирали, хотя врачи делали всё возможное. И пациентов, которые выживали, когда шансов не было. Я не знаю, что стоит за этим выбором. Но я не исключаю, что выбор есть.

— Со стороны души? — уточнил Алексей.

— Со стороны того, что остаётся, когда тело перестаёт быть.

— Сознания?

— Сознания. Души. Назовите как хотите.

Отец Николай перекрестился.

— Упокой, Господи, души усопших раб Твоих.

— Аминь, — сказал я.

Марина не сказала «аминь». Она просто кивнула.

Угли и пепел: вечер заканчивается

Денис ушёл первым — сослался на усталость. Но я заметил, как он замедлил шаг у двери, как будто хотел что-то спросить, но не решился.

Отец Николай ушёл вторым — ему нужно было к утренней молитве.

Алексей и Марина остались. Я подбросил дров.

— Сегодня было тяжело, — сказал я.

— Да, — согласилась Марина.

— Но, кажется, мы приблизились.

— К чему?

— К пониманию, что смерть — не конец. Или не только конец. Или конец, но не окончательный.

— Поэзия, — усмехнулась Марина.

— Факты, — возразил Алексей. — Мы собрали факты. Они не доказывают жизнь после смерти. Но они не доказывают и её отсутствие.

— И это всё, на что мы способны? — спросил я.

— Пока — да.

Марина встала.

— Завтра пятый вечер. Генерал Ливенцов, девять дней комы, встреча с Высшим Разумом. Это уже не моя территория. Это территория Алексея.

— И ваша, — возразил Алексей. — Потому что Ливенцов — свидетель. А свидетельства — это данные. Хотя и не научные.

— Хорошо. Завтра послушаем свидетеля.

Она ушла.

Алексей задержался.

— Знаете, — сказал он, глядя на огонь, — я сегодня вспоминал одного своего знакомого. Физика. Он умер два года назад. Рак. Последние дни он уже не говорил, только смотрел в потолок. Но перед смертью вдруг улыбнулся. Широко, по-детски. И сказал: «А они тут. И как красиво!» Потом закрыл глаза и больше не открыл.

— И вы думаете

— Я думаю, он что-то увидел. И это «что-то» было прекрасным.

— Хранители?

— Не знаю. Может быть, свет. Может быть, любовь. Может быть, то, чего мы все ждём, но боимся назвать.

Алексей ушёл. Я остался один.

В камине догорали угли. За окном выла пурга. Белуха была не видна.

Но я знал, что она там.

Как и те, кого мы называем хранителями.

Как и ответ, который мы, возможно, получим только на границе.

Но уже сейчас, сидя у огня, я чувствовал: эта граница ближе, чем мы думаем.

И то, что по ту сторону, — не пустота.

Вечер пятый. Советский генерал о том, куда идёт душа. Девять дней вне тела, орбита душ и обитель душ

Белуха, пятый вечер. Пурга, начавшаяся вчера, к утру стихла, и весь день стояла редкая для этих мест тишина. К вечеру небо прояснилось, и Белуха предстала перед нами во всей своей ледяной красоте — белая, острая, уходящая в звёздное небо, как стрела, пущенная из самого центра Земли. Мы сидели у камина, но сегодня окно не занавешивали. Гора смотрела на нас, и казалось, слушает.

Пожелтевшие страницы

Алексей вошёл в гостиную с папкой в руках. Не с блокнотом, как обычно, а с настоящей старой папкой — на кнопках, потёртой по краям, с надписью, почти стёршейся от времени.

— Что это? — спросил Денис, отрываясь от созерцания огня.

— Материалы, — сказал Алексей. — Не для печати. Не для науки. Для тех, кто ищет.

Он сел в своё кресло, положил папку на колени, но открывать не торопился.

— Сегодня у нас необычный вечер. Мы не будем обсуждать научные статьи. Мы не будем читать лекции. Мы будем слушать одного человека.

— Кого? — спросила Марина.

— Евгения Ливенцова. Генерал-майор Советской армии, инженер, прошедший войну. Человек, который не имел никакого отношения к мистике, эзотерике или религии. Но который в 1987 году пережил то, что перевернуло его жизнь.

— И что же он пережил? — спросил я.

— Он умер. И вернулся. Через девять дней.

В комнате стало тихо. Даже огонь, казалось, притих.

Отец Николай медленно перекрестился.

— Девять дней, — повторил он. — Это не случайно.

— Не случайно, — согласился Алексей. — Но не будем забегать вперёд.

Он открыл папку. Внутри были листы — пожелтевшие, исписанные убористым почерком. Не его — Ливенцова. Копии, которые Алексей получил много лет назад от одного из учеников генерала.

— Я прочитаю вам главное, — сказал Алексей. — То, что имеет отношение к нашему разговору о жизни, смерти и о том, что между ними.

Он надел очки — впервые за все вечера — и начал.

Девять дней вне тела (1987 год, госпиталь имени Бурденко)

— «Меня зовут Евгений Ливенцов, — прочитал Алексей ровным, почти бесстрастным голосом. — Родился в 1918 году. Инженер. Прошёл Отечественную войну. После войны служил в системе военно-промышленного комплекса. Никогда не интересовался оккультизмом, не верил в загробную жизнь, считал религию пережитком прошлого.

В 1987 году я перенёс тяжёлый инсульт. Врачи военного госпиталя имени Бурденко не давали никаких шансов. Организм был истощён, прогноз — крайне неблагоприятный. Я впал в кому.