Пацана не коснулось

— Женя, я одну вещь не сказала при всех.

— Чего?

— Он приходил ещё раз.

Жека остановился.

— Суриков?

— Нет. Другой. — Люба перехватила сумку. — В июле, числа десятого. Пожилой. В костюме, в шляпе. С портфелем.

— Он что-то брал?

— Он ничего не брал. Он спросил, есть ли у меня книга учёта, я сказала есть. Он спросил, можно ли посмотреть. Я сказала — только при мне. Он сказал: разумеется.

— И?

— И он смотрел её сорок минут, — сказала Люба. — Стоял у окошка и листал. С самого февраля до июля, страницу за страницей. Потом закрыл, поблагодарил и сказал: «У вас образцовый порядок, я такого давно не видел».

— И ушёл?

— И ушёл. — Люба помолчала. — Женя, он не переписывал. У него ни ручки не было, ни бумаги. Он просто читал.

Они дошли до её дома. Дом был двухэтажный, барачного типа, из тех, что за рынком, с общей верандой.

— Люб, — сказал Жека. — Ты почему при всех не сказала?

Люба поставила сумку на ступеньку.

— Потому что Андрей Тихомиров написал бы это в тетрадь, — сказала она. — А потом эту тетрадь у него кто-нибудь возьмёт.

Жека посмотрел на неё.

— Ты думаешь, у нас кто-то из своих?

— Я ничего не думаю, — сказала Люба. — Я торгую печатями. Просто у меня в книге за пять месяцев записано, у кого на районе что стоит и где лежит. Всё, до последней штуки, с адресами. И эту книгу за июль читали дважды.

— Кто второй?

— Валерий Ильич, — сказала Люба. — Двадцатого числа. Он тоже не переписывал.

Она взяла сумку и пошла к двери.

— Спокойной ночи, Женя.

Жека шёл домой мимо пустыря и всю дорогу считал.

Он умел считать плохо и знал за собой это, поэтому считал медленно и по одному разу.

Получалось следующее.

Кто-то на районе с марта вынимает печати из чужих квартир, не задевая кирпича, и делает это за смешные деньги. Про то, где эти печати лежат, знает одна тетрадь. Эту тетрадь за последний месяц читали двое: старик, который в апреле разрезал кожанку Комбата, и сам Комбат.

Двадцатого июля.

А второго августа, за день до того, как Зубенко пришёл к гаражам, Комбат сказал в своём боксе: «С марта у нас с района уходят печати».

С марта.

Жека остановился посреди пустыря и постоял.

Потом достал пачку, посмотрел на неё, не стал доставать сигарету и убрал обратно.

Одиннадцать.

Он никому не сказал про это ни в тот вечер, ни через неделю. Он таскал это в себе до сентября, и, если хотите знать моё мнение, это была самая тяжёлая ошибка, которую он сделал за то лето.

Хотя я, конечно, легко говорю. Я на лавке сидел.

Глава 16. Наружка

Наружку у Громовых поставили седьмого августа, и первым это заметила тётя Валя с первого этажа, которая в шесть утра вышла выбивать половик. Ни Саня, ни Комбат в то утро ничего не увидели.

Человек сидел на скамейке. Тот же или другой — в белой рубашке, при галстуке, ладони на коленях.

Тётя Валя выбила половик, посмотрела на него и спросила:

— Вы к кому, молодой человек?

— Я жду, — сказал он.

— Кого?

— Я подожду здесь, если можно.

Тётя Валя ушла и в течение сорока минут сообщила об этом восьми квартирам, и к обеду ковёр бабы Зины разнёс новость по всем пяти подъездам, включая тех, кому это было не нужно.

Дежурили они посменно, по восемь часов.

Профессор установил это к среде: в шесть утра приходил тот, что помоложе, в два дня его сменял второй, в десять вечера — третий, и третий сидел до утра. Смены были ровные, без опозданий, и это Профессора расстроило больше всего.

— Люди, которые не опаздывают на смену, — сказал он, — работают за зарплату.

Комбат распорядился так: пацанам к скамейке не подходить, Саню одну из дому не выпускать, дежурить у второго подъезда со стороны Жекиного окна.

— А чего мы просто их не прогоним? — спросил Толян.

— Прогоним — придут четверо, — сказал Комбат. — Прогоним четверых — придёт человек с серпом.

Пауза.

— И потом. Они ничего не делают. За «ничего не делает» у нас на районе бить не принято.

С девятого числа Жека дежурил по ночам.

Устроено это было так. Он сидел на подоконнике у себя на кухне, с выключенным светом, и смотрел на подъезд двадцать шестого дома, до которого было метров шестьдесят. Мать про это знала и не мешала, и один раз в час выходила на кухню и молча ставила ему кружку чая, и на этом их разговоры по ночам заканчивались.

Дежурство длилось с одиннадцати до пяти.

Шесть часов.

А пачка у него была одна, и в ней было одиннадцать штук, и все одиннадцать давали пятьдесят пять минут.

Вот эту арифметику Жека и обдумывал каждую ночь по шесть часов подряд, и, по-моему, за те дни он повзрослел сильнее, чем за всё остальное лето.

Считалось так. Если что-нибудь начнётся, ему бежать шестьдесят метров — это секунд двенадцать. Прикурить на бегу нельзя, спичка на бегу гаснет. Значит, прикуривать надо у подъезда, и это ещё десять секунд. Итого двадцать две секунды, и после этого у него ровно пять минут, за которые надо успеть всё.

Он засекал по будильнику. Двадцать две секунды выходили только если бежать вниз без шапки и без ключей, а внизу дверь подъезда открывалась внутрь и заедала.

С третьей ночи он стал спускаться заранее и сидеть на лавке у своего подъезда. На той самой, где обычно сижу я.

Мы с ним просидели там четыре ночи подряд, и за четыре ночи он сказал мне девять слов, из них шесть — «здрасьте» и «холодно сегодня».

На пятую ночь он встал и пошёл через двор.

Я его не остановил. Я потом об этом думал.

Ночная смена сидела на скамейке у двадцать шестого. Час был третий, во дворе горели два фонаря из шести, и один из них мигал.

Жека подошёл и сел на ту же скамейку. С другого края.

Человек повернул голову.

Ему было лет девятнадцать. Худой, стриженый, с той белой рубашкой, которая у них у всех была одинаковая, только у этого воротник был застиран до серого. На коленях лежал портфель, и в портфеле, судя по углам, лежал термос.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Здорово, — сказал Жека.

Помолчали.

— Вы Семёнов, — сказал парень.

— Ага.

— Мне про вас говорили.

— Мне про вас тоже.

Помолчали ещё.

Жека сигарету не доставал. Это было нарушением всего, о чём договаривались, и он потом это признал.

— Слушай, — сказал он. — А вам сколько платят?

Парень посмотрел на свои колени.

— Восемь.

— Восемь тысяч?

— Восемь тысяч в месяц. Плюс проезд.

Жека посчитал. Мать за июль наторговала девять двести, и это был плохой месяц.

— За сидеть?

— За дежурство, — поправил парень. — И за учёбу. У нас два раза в неделю занятия, на Первомайской. Явка обязательная.

— Чему учат?

Парень подумал, стоит ли отвечать.

— Истории, — сказал он. — Ну и разное. Как держать строй, как отвечать на вопросы.

— И как отвечать на вопросы?

— Вот так, как я сейчас, — сказал парень.

Жека посмотрел на него.

Оказалось, что парень усмехается. Чуть-чуть, одной стороной, и сразу перестал.

— Ты давно у них?

— С апреля.

— А до апреля?

— А до апреля я в ПТУ учился, — сказал парень. — В шестнадцатом, на Заводском. Нас в марте распустили, потому что базовое предприятие встало. Восемьдесят человек. Я четыре месяца дома сидел.

— И чего?

— И ничего. Мать плачет, отец молчит. — Он поправил портфель на коленях. — А потом пришли и сказали: восемь тысяч, проезд, обед. И спросили, как меня зовут, и записали, и через неделю я получил значок.

Он расстегнул верхнюю пуговицу, и стало видно, что значок у него на цепочке под рубашкой, а не в петлице.

— Октябрёнок, — сказал он. — Первая ступень. Мне девятнадцать, я октябрёнок, потому что стажа ноль. Мелкие, которых вы видели, они выше меня.

— Обидно?

— Первый месяц было обидно, — сказал парень. — Потом привык. Там как в армии: считают по сроку, а годы никого не волнуют.

Мигающий фонарь мигнул четыре раза подряд и погас совсем.

— А вам зачем бумаги эти? — спросил Жека.

— Мне незачем. Мне сказано сидеть.

— А им?

— А им не докладывают.

Он открыл портфель, достал термос и налил в крышку.

— Будете?

— Не буду.

— Как хотите. — Он отпил. — Семёнов, я вам одну вещь скажу, а вы про неё думайте как хотите.

— Ну.

— Меня сюда поставили седьмого числа. И сказали: сидеть до особого распоряжения, в квартиру не заходить, ни с кем не разговаривать, ничего не предпринимать. — Он завинтил крышку. — Я сижу пятые сутки. Я ничего не предпринял. За что мне восемь тысяч платят?

Жека не ответил.

— Я вам скажу за что, — сказал парень. — За то, чтоб вы меня видели.

Он поставил термос обратно в портфель и застегнул его.

— Я тут вместо забора. Пока я тут сижу, вы все смотрите на меня. Вон, вы даже спать не ложитесь, у вас на кухне свет не горит четвёртую ночь, а на подоконнике силуэт. Я его каждую ночь вижу.

Он повернул голову и посмотрел Жеке в лицо.

— Я не знаю, что происходит в другом месте, — сказал он. — И вы не знаете. Но что-то же происходит, раз меня тут держат.

Он сказал это спокойно и без всякого злорадства, скорее с досадой человека, которому платят за бессмысленную работу.

Жека встал.

— Тебя как зовут?

Парень помолчал.

— А вот этого не надо, — сказал он. — Правда не надо.

И отвернулся к подъезду.

Жека вернулся к своему дому и сел на лавку рядом со мной.

— Слышали? — спросил он.

— Слышал, — сказал я.

Мы посидели.

— И чего он такой? — сказал Жека.

— Какой?

— Нормальный.

Я на это ничего не ответил, потому что ответа у меня не было ни тогда, ни сейчас.

Наутро он рассказал всё Профессору, и Профессор половину записал, а на второй половине бросил ручку.

— Мы смотрим не туда, — сказал он. — Восемь тысяч в месяц на человека, три смены, четвёртый месяц. Это только у одного подъезда. Это двадцать четыре тысячи в месяц за то, чтобы мы четверо не спали.

— И где надо смотреть?

Профессор поднял голову.

— Там, где у нас никто не дежурит, — сказал он.

В четверг вечером к гаражам прибежал Егорка Пряхин и сказал, что на «Ракете» вещи висят в воздухе, и что он сам видел, и что там таких мест несколько, и он может показать.

Ему сначала не поверили.

Глава 17. Ракета

Пошли в субботу, с утра, пятеро: Егорка впереди, за ним Жека, Толян, Саня и Профессор с рюкзаком.

В рюкзаке у Профессора лежали: рулетка, два кирпича, моток шпагата, будильник, тетрадь и бутылка воды. Он собирал его час и на все вопросы отвечал «увидите».

Идти было минут двадцать пять: мимо гаражей, через дыру в заборе, потом вдоль путей, потом по бурьяну.

Пустырь за ГРЭС у нас называли просто пустырём, а его дальний конец, за насыпью, назывался «Ракета».

Там в апреле шестьдесят первого поставили площадку.

Двенадцатого числа полетел Гагарин, а к маю в Черноярске решили, что городу нужно место, и место сделали за три недели: залили бетонный круг метров сорока в поперечнике, обсадили по краю тополями и поставили посередине ракету.

Ракета была железная, четырёхметровая, из клёпаного листа, с иллюминаторами и лесенкой внутри. Красили её раз в два года серебрянкой, и последний раз покрасили в восемьдесят четвёртом.

Тополя выросли и одичали. Бетон потрескался, и в трещинах поднялась полынь в человеческий рост. Гулять туда перестали в семидесятых, когда рядом пустили золоотвал.

К девяносто второму году «Ракета» была ровно тем, чем бывают такие места: сорок метров битого бетона, ржавая железяка посередине и бурьян по пояс.

— Дальше тихо, — сказал Егорка на подходе. — И под ноги смотрите.

— Егор, — сказал Профессор, — я тебя очень прошу, объясни словами, что мы увидим.

— Не смогу.

— Попробуй.

— Не смогу, — повторил Егорка. — Вы сами посмотрите.

Они вышли из бурьяна на бетон.

Первое, что бросилось в глаза, — мусор.

Его было много и он был странный. Обычно на таких площадках валяются бутылки и битый шифер. А тут по бетону, ближе к центру, лежало вперемешку: обувь, три или четыре кастрюли, велосипедное колесо без спиц, детская коляска на боку, штук двадцать ложек, пружинный матрас, гвозди россыпью, крышки от банок, старый утюг, чугунная батарея на семь секций.

И всё это лежало не так, как лежит выброшенное.

Оно лежало так, как лежит высыпанное сверху.

— Оно из земли идёт, — сказал Егорка. — Оно тут годами закопанное было. А теперь всплывает.

Профессор снял рюкзак и сел на корточки.

— С какого числа?

— Не знаю. В июне первый раз пришёл, тут уже было.

Толян наклонился и поднял ложку. Ложка была алюминиевая, тёмная, с погнутым черенком, и на ней стояло клеймо.

— Общепит, — прочитал он. — Сорок девятый год.

Дальше пошли к центру.

Егорка вёл змейкой, обходя что-то, что видел он один, и Профессор сзади считал шаги и записывал.

— Стоп, — сказал Егорка.

Он поднял с бетона кусок кирпича и бросил вперёд, невысоко, метров на пять.

Кирпич пролетел, начал снижаться — и не долетел.

Он остановился в воздухе на высоте примерно по грудь и там остался.

Он перестал падать и повис, чуть поворачиваясь вокруг себя, как поворачивается щепка в стоячей воде. Никакой торжественности в этом не было.

Толян сказал:

— Ага.

Саня не сказала ничего.

Профессор сел прямо на бетон, там, где стоял.

— Так, — сказал он через полминуты. — Так. Хорошо. Хорошо.

— Чего хорошего? — спросила Саня.

— Ничего хорошего, я успокаиваю себя вслух.

Он открыл тетрадь и начал писать, и писал минуты три, не поднимая головы.

Потом встал, взял из рюкзака кирпич, шпагат и будильник.

Дальше он работал два часа, и вот что за эти два часа выяснилось.

Аномалия шла пятнами. Пятна были неправильной формы, размером от таза до комнаты, и лежали на бетоне не сплошняком, а вразброс, штук девять на всю площадку. Профессор обвязал кирпич шпагатом, обошёл круг и обозначил границы, отмечая их мелом, и получилась карта, похожая на карту материков в учебнике.