Капитан корабля, которого нет

К девяти часам утра туман над внешней гаванью окончательно сбило холодным норд-остом. Море стало темным, свинцовым, с колючими белыми гребнями.

«Слепой меридиан» стоял на двух якорях в полутора милях от мола, покачиваясь на длинной пологой волне. Обрубок фок-мачты матросы завели в пеньковый бандаж и накрыли просмоленной парусиной. Судно казалось покалеченным, но держало воду ровно.

Я стояла у трапа шлюпки, придерживая левой рукой ворот глухого матросского бушлата. Правая ладонь под плотной повязкой ныла ровной, пульсирующей болью. Ожог от базальтового монолита уже не жег огнем, но пальцы слушались плохо, а в глубине запястья сохранялась чужая, мертвая тяжесть.

— Ты выходишь прямо под караулы, — Ровер стоял у фальшборта, опираясь ладонью о деревянный планширь. Ветер трепал его темные волосы, бросая пряди на лоб. На его шее темнела свежая полоса соляной корки, но в голосе не было и следа вчерашней хрипоты. — На пирсах твой портрет висит на каждом фонарном столбе.

— Сорен Таль ищет беглого следователя, вступившего в сговор с пиратами, — ответила я, затягивая ремень сумки на здоровом плече. — Но он не ожидает, что я приду в управление портового маршала с официальным рапортом.

— Даст Релл арестует тебя раньше, чем ты успеешь достать печать.

— Даст Релл десять лет командует портовой стражей. Он не любит Реестр, презирает канцелярию и проверяет каждую строчку в накладных лично. Если я принесу ему металл, который нельзя сварить в наших литейных, и точный адрес склада, он начнет проверку. Он обязан начать.

Ровер помолчал. Его серые глаза сузились, оценивая расстояние до серой полосы волнолома.

— Я иду с тобой.

— Нет, — я покачала головой. — На тебе капитанский ордер и живой след перехода. Если стража увидит тебя в черте города, начнется бой. Договор запрещает мне подставлять судно под причальные мортиры.

— Шлюпка пристанет у старого соляного мола, — ровно, не принимая возражений, произнес он. — Там нет таможенных постов, только заброшенные бондарни. Я проведу тебя через дренажные тоннели под третьим бастионом. Но если маршал потянет руку к свистку, мы уходим. Вдвоем.

Я посмотрела на него. Спорить не имело смысла: в его плечах и жесткой складке у губ сквозило то же упрямое решение, которое заставило его вчера подставить штурвал под рушащуюся башню.

— По коням, — сказала я.

Управление портового маршала пахло сырым камнем, сургучом и ружейным салом.

Здание стояло на стыке торговых причалов и военных доков — тяжелая трехэтажная крепость из серого базальта с узкими окнами-бойницами и массивными дубовыми дверями, обитыми полосовым железом.

Даст Релл сидел за широким дубовым столом, заваленным рапортами об усилении караулов. Ему было около сорока; широкий в плечах, с коротко стриженными темными волосами и глубоким шрамом от абордажного крюка на левом виске, он походил на корабельного плотника больше, чем на высшего офицера безопасности. Мундир без парадного шитья был расстегнут у горла, тяжелый палаш лежал прямо поверх раскрытой книги задержаний.

Когда дверь караулки скрипнула и я шагнула через порог, маршал даже не поднял головы от бумаг.

— Я же сказал дежурному: отчеты по четвертому пирсу положить в сейф, — бросил он хриплым, прокуренным голосом. — До полудня никого не…

Он осекся, подняв взгляд.

Его рука мгновенно легла на рукоять палаша. Пальцы сжались на рифленой коже.

— Марель, — произнес он очень тихо. — Ты либо окончательно лишилась рассудка, либо пришла сдаваться с повинной. За твоей спиной двести штыков гарнизона. Ордер на твой арест подписан верховным регистратором три часа назад.

— Ордер не имеет юридической силы, Даст, — я остановилась в четырех шагах от стола, не опуская рук.

В полумраке за дверным проемом стоял Ровер. Он не входил внутрь, держась в тени каменного свода, но маршал заметил его темную фигуру. Взгляд Релла метнулся к двери, челюсть закаменела.

— Ты привела на пост командующего капитана незарегистрированного судна, — констатировал Даст. — Это государственная измена первой статьи.

— Это единственный свидетель того, что в одиннадцатом складе может лежать партия из того же будущего груза, привязанная к ближайшей смене воды, — я достала из кармана левой рукой завернутый в холст артиллерийский осколок и бросила его на стол перед маршалом.

Тяжелый кусок металла с глухим стуком ударился о дерево, прокатился по рапорту и замер.

Даст не шелохнулся.

— Что это?

— Осколочный металл. Извлечен сегодня ночью из тела матроса в судовом лазарете. По структуре среза он не совпадает с обычным корабельным или литейным железом наших верфей; точный состав даст только лаборатория. Но рядом с ним в трюме лежит оружие с маркировкой будущего года.

Маршал медленно убрал руку с палаша, взял со стола медный пинцет и подцепил осколок. Поднес к свету масляной лампы, прищурился. Провел пальцем по свежему срезу.

— Где взяли?

— В трюме «Слепого меридиана» лежит ящик скорострельных карабинов триста шестнадцатого года, — четко произнесла я, удерживая его взгляд. — Он вошел по закрытой накладной Высокого реестра. В строке приема указан нынешний адрес: оружейная гильдия, Северный канал, одиннадцатый склад. Я не знаю, что уже лежит там. Именно поэтому прошу тебя вскрыть склад и проверить его своими людьми.

— Склад номер одиннадцать принадлежит торговой гильдии оружейников, — нахмурился Даст. — Он запечатан личной гербовой печатью канцелярии Реестра. У меня нет полномочий взламывать склады первой категории без санкции Совета.

— В журнале рядом с адресом стоит помета о проверке на смене воды, — подал голос из тени Ровер. — Я не знаю, что именно они привязали к этому часу. Но после того, что пришло в нашем трюме, ждать полудня вслепую я бы не стал.

Даст медленно перевел тяжелый, холодный взгляд на капитана.

— Ровер Вейр, — произнес маршал. — Я помню твое имя по архивам двенадцатилетней давности. Ты должен был утонуть вместе с островом Вейр.

— Я тоже так думал, — отозвался капитан. — Но мы стоим в твоем кабинете. И если ты хочешь спасти порт от пожара, тебе придется нарушить устав.

Даст поднялся из-за стола. Он был на полголовы ниже Ровера, но в его осанке сквозила чудовищная, въевшаяся привычка командовать людьми в критический час.

— Марель, если на складе окажется обычный чугун, я лично надену на тебя кандалы и передам трибуналу.

— Идет, — ответила я.

Одиннадцатый склад Северного канала прятался за глухими гранитными стенами старого бастиона.

Здесь пахло сырой плесенью, мазутом и застоявшейся морской тиной. Ворота из мореного дуба были заперты на тяжелый железный брус, а на стыке створок висела массивная свинцовая пломба с гербом Республики.

— Караул снят два часа назад, — вполголоса доложил капрал, подошедший к Дасту из переулка. — Распоряжение канцелярии: не выставлять посты до прибытия комиссии Реестра.

— Ломайте засов, — скомандовал маршал.

Четверо гвардейцев навалились на ломы. Металл заскрежетал, свинец пломбы лопнул с сухим треском, и тяжелая створка со стоном подалась внутрь.

Из темноты склада в лицо ударил не запах старого дерева — нас обдало едким, сухим жаром, от которого запершило в горле. В воздухе стоял отчетливый запах озона, горелого цинка и разогретой серы.

— Факелы держать у входа! — крикнула я, перехватывая руку шедшего впереди солдата. — Никакого открытого огня!

Я первой переступила порог, держа в левой руке закрытый масляный фонарь.

Внутри просторного каменного зала штабелями высились ящики. Но внимание привлекал не штабель у стены, а массивная чугунная клеть в центре помещения. Внутри нее стояли три кованых бочонка, оплетенных медной проволокой. От проволоки к верхним крышкам тянулись стеклянные трубки, заполненные темной, мерцающей жидкостью.

Жидкость внутри трубок мелко дрожала, пузырилась и стремительно нагревалась. Медная оплетка вокруг бочонков уже раскалилась докрасна, заставляя дерево тлеть и исходить едким дымом.

— До смены воды пять минут, — негромко сказал Ровер, шагнув к клети. — Контур детонации замкнут на приливное давление. Жидкость закипает.

— Назад все! — Даст выхватил палаш, загораживая своих солдат. — Это пороховая мина особого класса!

— Не рубить медь, — я протиснулась между ним и стойкой клети. Боль в правой руке обожгла плечо, но голова работала с ледяной, предельной точностью. — Смотрите: проволока сведена к боковому капсюлю, а нижний кран держит давление во всех трех трубках. Если сначала перерубить шину, мы не знаем, что останется под давлением. Сперва нужно стравить линию через распределительный кран.

Я опустилась на колени перед нижним бочонком.

Там, в самом низу обвязки, находился латунный распределительный кран — грубый, массивный, с шестью запорными винтами. Зубами я сорвала повязку с правой руки. Обожженная ладонь встретила холодный воздух вспышкой слепой боли, но мне нужны были обе руки.

Левой рукой я зафиксировала подающую трубку, а обожженными, негнущимися пальцами правой нащупала стопорный штифт крана.

Металл жег кожу, как раскаленный уголь. Пальцы скользили по жирной смазке, соляная корка на ладони лопалась, пачкая латунь кровью.

— Ровер, держи верхнюю перемычку! — крикнула я.

Капитан опустился рядом. Его широкие ладони намертво перехватили раскаленную медную шину над стеклянными трубками, принимая тепловой удар на себя. Кожа на его руках зашипела, но он не разжал пальцев ни на миллиметр.

— Рви штифт, Эллина!

Я навалилась всем телом, выламывая латунный стопор.

Штифт подался с резким, визгливым щелчком. Жидкость в трубках мгновенно помутнела, осела серыми хлопьями и перестала кипеть. Раскаленная медь с шипением остыла, выбрасывая в воздух облако едкого белого пара.

Но остаточный заряд не растворился бесследно.

Один из боковых капсюлей на среднем бочонке не выдержал резкого сброса давления и разорвался с оглушительным, хлопающим звуком.

Вспышка ослепила. Взрывная волна отбросила нас с Ровером на каменный пол, осыпав градом медных осколков и горячей золы. Деревянная переборка склада занялась трескучим пламенем, каменная крошка брызнула со сводов.

— Воду сюда! — взревел Даст, бросаясь вперед вместе с гвардейцами. — Заливай песком! Руби горящие стропила!

Солдаты сноровисто раскатали пожарные брезенты, сбивая пламя за считанные секунды.

Большая часть детонации была предотвращена. Склад устоял, пороховые запасы не сдетонировали, а причалы за стенами бастиона даже не шелохнулись.

Я поднялась на ноги, опираясь о мокрый базальтовый столб. Правая рука висела плетью, перепачканная сажей и свежей кровью. Ровер поднялся рядом, тяжело дыша и стряхивая с плеч пепел.

Даст Релл стоял перед развороченной клетью. В его руках был тяжелый латунный остов разорванного капсюля.

Маршал медленно повернулся ко мне. На его лице больше не было скепсиса служаки — только мрачная, давящая ярость человека, который только что заглянул в бездну.

— Если бы эта дрянь рванула в полную силу, — произнес Даст, — пол-Астера сползло бы в море.

— Мы знаем, — глухо отозвался Ровер.

К полудню мы вернулись на «Слепой меридиан».

Даст выставил вокруг одиннадцатого склада двойной караул верных гвардейцев, официально объявив территорию зоной чрезвычайного происшествия, но арестовывать нас не стал. Угроза перестала быть тайной версией безумного следователя — она получила физический протокол, свидетелей и сотни фунтов зафиксированного военного груза.

В судовом лазарете пахло камфарой и крепким травяным отваром.

Матрос Барт лежал на койке, бледный, но живой. Его дыхание было ровным.

Ивен Карр осторожно снял повязку с его плеча, открывая старый, рваный рубец.

Я подошла вплотную, вглядываясь в рану при ярком полуденном свете.

Шрам на плече матроса не изменился.

Он не затянулся чудом, не побелел и не исчез, когда мы сорвали детонатор на складе. Рубец остался тем же самым — глубоким, рваным следом металла, полученным в реальности, где взрыв триста шестнадцатого года все же состоялся. Предотвращенная в настоящем катастрофа не переписала прошлое его тела. Раны ветвей оставались физическим фактом, не знающим обратного хода.

— Это не меняется, — констатировал Карр, накладывая свежий пластырь. — То, что врезалось в мясо там, остается в мясе здесь.

Я повернулась к столу, где лежал изувеченный остов разорванного капсюля, принесенный со склада.

Достала из сумки поверочную лупу и склонилась над латунным донцем запала.

Огонь и взрыв содрали верхний слой патины, обнажив глубокую механическую гравировку на внутреннем ободе.

Там, в металле, четко и глубоко был выбит не заводской номер партии, а знакомый мне личный знак специальной выдачи из закрытого архива. Такой оттиск сопровождал распоряжения верховного регистратора.

Сорен Таль.

Улика была неопровержимой для служебной проверки, но совершенно недостаточной для открытого суда: в канцелярии этот шифр всегда можно было объявить архивной кражей или системным сбоем.

Чтобы предъявить обвинение человеку такого ранга, требовалось нечто большее, чем взорванный капсюль.

Требовался сам ордер, давший право на открытие маршрутов.

Глава 8

Вечерний отлив обнажил черные базальтовые ребра старого мола, покрытые скользкой пленкой бурых водорослей и мертвых ракушек.

Западная часть гавани, где когда-то начинался торговый порт Астера, давно стояла заброшенной. Сюда не заходили купеческие шхуны, здесь не дежурили таможенные досмотрщики, а вода между полусгнившими сваями пахла не солью, а застоявшимся илом, болотным газом и мокрым битым камнем. На набережной высились тяжелые гранитные громады пакгаузов времен Первого союза — слепые, без единого окна, с заколоченными кованым железом воротами.

Мы шли вдоль линии волнолома под прикрытием наступающих сумерек.

Даст Релл сдержал слово: его гвардейцы оцепили одиннадцатый склад плотным кольцом, перекрыв доступ дознавателям канцелярии Реестра и создав в порту видимость рутинного расследования аварии. Это дало нам несколько часов форы. Городская стража искала беглого следователя на выездах из Верхнего города, не предполагая, что мы вернемся в самый старый сектор побережья.

Правая рука под свежей повязкой пульсировала тупой, въедливой болью. Ожог от раскаленного латунного крана добавился к соляному следу нулевой печати, и теперь ладонь казалась чужой, забитой тяжелым свинцовым холодом. Я прижимала ее к ребрам под бушлатом, стараясь не тревожить пальцы при каждом шаге.

Ровер шел на полшага впереди, пригибаясь под нависающими карнизами. Обожженная на складе кисть капитана была грубо перетянута полосой просмоленной парусины, но он двигался быстро, без малейших признаков слабости. В полумраке переулков его высокая, собранная фигура казалась частью здешних каменных стен.

— Впереди Старый маячный фонд, — не оборачиваясь, бросил он вполголоса.

Здание архива вырастало прямо из скального отрога над водой — приземистая круглая башня из черного дикого камня, соединенная с набережной узким каменным виадуком. Когда-то, до постройки Большого маяка и введения единого приливного контура, здесь хранились ручные лоции, капитальные навигационные патенты и первые карты течений. После реформы Реестра фонд опечатали, а все активные книги перенесли в центральное семиэтажное хранилище.

Здесь не было живых дежурных. На тяжелой дубовой двери висел массивный железный засов, укрепленный тремя свинцовыми пломбами старого образца.

— Пломбы магистрата двадцатилетней давности, — я поднялась по скользким ступеням виадука, поднося фонарь к замку. — Без приливной матрицы их не вскрыть, не подняв тревогу на сигнальной башне.

— Их не нужно вскрывать, — Ровер поднялся следом, достал из кармана узкий железный ключ с тремя фигурными бородками и вогнал его не в замочную скважину, а в неприметное отверстие под нижней петлей двери.

Внутри косяка с глухим, утробным скрежетом провернулись тяжелые противовесы. Свинцовые пломбы даже не шелохнулись: полотно двери вместе с рамой и замком целиком подалось внутрь, открывая узкий темный проем.

— Тайный створ береговой службы, — пояснил капитан, шагнув в темноту. — Его заложили строители башни на случай штурма с моря. Заходи.

Внутри пахло многолетней пылью, сухой бумагой, мышиным пометом и остывшим воском. Никакого озона или приливного гула: воздух в круглом зале был неподвижным, тяжелым и холодным, словно в склепе.

Вдоль изогнутых каменных стен до самого купольного свода тянулись ряды дубовых стеллажей, заставленных тысячами цилиндрических медных тубусов и тяжелых кожаных фолиантов. В центре помещения стоял массивный стол с наклонной столешницей, на котором толстым слоем лежал серый налет времени.

Я закрыла за нами створку и подняла фонарь, прикрывая шторку так, чтобы узкий луч падал только под ноги.

— Где лежат ордера внешних архипелагов? — спросила я.

— Четвертый ярус, восточный сектор, — Ровер уверенно направился к винтовой чугунной лестнице в центре зала. — Там, где числятся ликвидированные приписки.

Ступени звенели под сапогами сухим, дребезжащим звоном. На четвертом ярусе стеллажи были ниже, а тубусы в ячейках покрылись толстой коркой зеленой патины. Ровер провел пальцами по медным биркам, безошибочно выискивая нужную дату.

— Вот, — он с усилием выдернул из гнезда тяжелый латунный пенал длиной в локоть.

Металл глухо звякнул о деревянный настил. Запорная крышка поддалась не сразу: резьба закисла от влаги, но Ровер навалился здоровой рукой, срывая вековую окалину.

Внутри лежал плотный свиток пергамента, перевязанный шнуром из сурового льна и скрепленный большой сургучной печатью черного цвета — цветом чрезвычайных морских решений.

Мы спустились к центральному столу. Я смахнула пыль рукавом бушлата, положила свиток и зафиксировала фонарь на деревянной стойке.

Сургуч был расколот вдоль линии шнура: документ уже вскрывали много лет назад. Ровер развернул плотные, хрустящие листы, придавив углы двумя медными тубусами.

Я наклонилась над текстом, вчитываясь в четкие, безупречные строки канцелярского устава. Мой следовательский взгляд мгновенно выхватил ключевые формуляры:

«Особое распоряжение Совета Республики Астер и Главного регистрационного управления. Дело о навигационной катастрофе в секторе Острова Вейр».

Дата: двенадцать лет назад.

Ниже шел протокол обследования акватории. Сухие, безжалостные фразы фиксировали гибель целой провинции:

«В четырнадцатый день осеннего равноденствия остров Вейр, а также прилегающие якорные стоянки, маячный комплекс и поселения общей численностью в четыре тысячи душ перестали фиксироваться физическими приборами приливного контура. На месте острова наблюдается аномальный пространственный провал глубиной свыше четырехсот саженей. Материальные объекты сектора признаны утраченными для юрисдикции Республики».

А на следующем листе начинался сам ордер.

Я провела здоровой рукой по строкам. Документ был составлен с пугающей юридической изощренностью:

«Ввиду невозможности стандартной эвакуации, капитан навигационного судна „Слепой меридиан“ Ровер Вейр наделяется исключительным правом прокладки компенсационных маршрутов через нестабильные приливные коридоры. Цель: вывоз материальных ценностей, медикаментов и сырья из сопряженных вероятностных ветвей для покрытия убытков казны.

Условие действия ордера: капитан обязуется совершать регулярные рейсы в каждое окно слепого прилива под контролем приданного сигнального проводника — безымянного судового колокола. Вся полнота остаточной цены и пространственного износа закрываемых путей возлагается на держателя капитанского права».

Внизу листа стояла подпись.

Широкий, уверенный росчерк с тяжелым нижним подчеркиванием и личный гербовый оттиск верховного регистратора: Сорен Таль. Тот самый оттиск, который я видела на сотнях служебных циркуляров за десять лет работы.

— Он не спас твой остров, — тихо произнесла я, поднимая глаза на Ровера. — Он использовал катастрофу, чтобы получить судно, способное ходить за пределы живого мира.

Ровер стоял напротив, уперев ладони в край стола. В колеблющемся свете фонаря его лицо казалось высеченным из того же мертвого гранита, что и стены башни.

— Остров начал уходить под воду за два месяца до того, как Таль подписал эту бумагу, — глухо отозвался капитан. Голос его звучал ровно, но в глубине зрачков плескалась тяжелая, застарелая тьма. — Скалы трескались, колодцы заполнились соленой жижей, а прилив поднимался на фут каждую ночь. Я пришел в Совет. Просил казначейские баржи, требовал эвакуации людей. Таль встретил меня в своем кабинете. Он сказал, что казна не станет тратить средства на спасение провинции, которая все равно обречена по расчетам Реестра. Но он предложил выход.

— Этот ордер.

— Он дал мне колокол, снятый с рухнувшего старого маяка, и показал, как входить в слепой прилив. Он обещал, что если я буду вывозить товары и закрывать дефицит Республики, Реестр поддержит остаточный контур острова и удержит его на плаву.

— И ты поверил ему?

— У меня за спиной было четыре тысячи человек, которые каждую ночь засыпали под грохот рушащихся базальтовых утесов, — Ровер посмотрел на меня прямо, жестко, без тени раскаяния или попытки оправдаться. — Два месяца я ходил по слепым створам почти без передышки. Привозил лес из невыгоревших пущ, медь из затонувших рудников, семенное зерно. А когда ордер лег на бумагу, я вернулся к координатам острова — и нашел там только пустую воду. Таль не удержал остаточный контур. Зато после гибели острова оставил ордер в силе и превратил аварийные рейсы в постоянную добычу для казны.

— А потом он запер тебя в этой системе, — я указала на пункт об остаточной цене. — Ордер составлен так, что ты не можешь сойти на берег дольше чем на один прилив, не разорвав связь с колоколом. Ты стал его вечным контрабандистом.

— Сначала это были лекарства и металл, — продолжал Ровер. — Но полгода назад в маршрутах появилось оружие. Я понял, что он больше не затыкает дыры в бюджете. Он готовит замену Астера на военную крепость.

Он перевернул страницу ордера, открывая навигационное приложение.

Его пальцы на секунду коснулись моей здоровой руки, лежавшей на столе. Это было быстрое, почти машинальное движение человека, привыкшего к давней, совместной работе.

— Посмотри сюда, Элли, — негромко произнес он, и в его интонации вдруг прорезалась мягкая, пугающе естественная близость. — Помнишь, как в триста двенадцатом мы искали вторую приливную пластину под старым фортом? Ты тогда тоже сожгла пальцы о запал, и мне пришлось…

— Прекрати, — оборвала я.

Мой голос прозвучал резко и сухо, как щелчок взводимого курка.

Я отдернула руку, отступая на шаг от стола и выпрямляясь во весь рост. Боль в обожженной ладони вспыхнула с новой силой, но внутри все собралось в тугой, ледяной узел.

Ровер замер. Его рука осталась лежать на пергаменте.

— Не смей называть меня так, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза. — Для вас я следователь Марель. И мы не искали с вами никаких пластин в триста двенадцатом году. Сейчас идет триста седьмой.

— Эллина, я просто…

— Нет, капитан, вы не «просто», — я шагнула вперед, сокращая дистанцию, но в этом шаге была не близость, а жесткая, непреодолимая граница. — Вы смотрите на меня и видите женщину, чьи будущие годы вам показывали обрывками в каких-то из ваших проклятых вариантов. Вы видели мои привычки, мои шрамы, то, как я держу перо и как реагирую на боль. Вы используете эти фрагменты, чтобы чувствовать себя вправе решать за меня. Но эта версия меня не существует здесь. Я ее не выбирала.

В круглом зале повисла тяжелая, гулкая тишина. Было слышно, как за толстыми каменными стенами мерно бьет о волнолом морской прибой.

Ровер медленно выпрямился. Его широкие плечи напряглись, взгляд стал непроницаемым, серым, как штормовое море.

— В той ветви, где мы нашли эту пластину, — глухо сказал он, — ты выжила.

— А в других? — я не отвела взгляда. — В скольких вариантах я погибла на твоем корабле? В скольких меня повесили по твоему ордеру? Ты помнишь и это?

Он не ответил. Желваки на его челюсти ожесточенно вздулись, и в этой паузе было больше правды, чем в любых словах.

— Наш договор запрещает использовать будущее как полномочие, — напомнила я, чеканя каждое слово. — Вы обязаны видеть меня здесь и сейчас. Женщину, которая задержала ваше судно прошлой ночью, которая рискует своей жизнью ради спасения города и которая требует фактов настоящего. Если вы еще раз попытаетесь обращаться ко мне как к призраку из вашей памяти — наш союз расторгнут в эту же секунду. Даже если после этого порт сгорит дотла.

Ровер смотрел на меня долго, тяжело, не мигая. Взгляд несколько раз уходил к развернутому ордеру и возвращался ко мне. Когда он наконец медленно, едва заметно наклонил голову, в этом движении уже не было прежней уверенности человека, привыкшего опираться на увиденные варианты.