Капитан корабля, которого нет

Капитан корабля, которого нет

Глава 1

Четвёртый приливный пирс в два часа ночи пах сырой угольной пылью, тухлой сельдью и ледяной солью, въевшейся в гранитные плиты.

Туман наползал с внешнего рейда низкой, слепой волной. Он лип к сапогам, глушил плеск волн о сваи и превращал огни на таможенных складах в мутные масляные пятна. В этот час порт обычно вымирал: тяжелые чугунные вороты замирали на цепях, караульные грелись у жаровен в караулке, а город спал до первого гудка утренней смены.

Но у четвертого причала горели смоляные факелы, и оттуда доносился тяжелый, размеренный лязг швартовных цепей.

— Марель, постой, не беги ты так, — дежурный инспектор Крофт догнал меня на скользких базальтовых ступенях, на ходу застегивая медные пуговицы на форменном брезентовом плаще. Пальцы у него дрожали, от дыхания несло можжевеловой настойкой и кислым страхом. — Он просто зашел в створ. Без лоцманского флага, без швартовного гудка. Мальчишки-швартовщики на причале решили, что углевоз с Севера потерял ход в тумане. Приняли концы, завели на тумбы — а там три мачты, черное дерево и борта в такой соляной корке, будто он двадцать лет лежал на дне пролива.

— Что в ночной матрице? — я даже не обернулась, только перехватила поудобнее ремень тяжелой кожаной сумки. Внутри привычно звякнули свинцовые поверочные плашки, бронзовая печать и пузырек с реестровым лаком.

— Ничего. Пусто.

— Крофт, в ночную матрицу пробивает даже рыбацкую лодку, если она цепляет перо нашего донного датчика.

— Я трижды крутил барабан, Эллина! — сорвался инспектор, и в его голосе прорезалась почти паническая злость. — Медная полоса чистая. Приливный контур не замкнулся. Он не звенел. Магический колокол на маяке молчит. Этого корыта нет в воде. Физически нет!

— А канаты на тумбах?

— Натянуты так, что гудят.

Я вышла на причал и подняла фонарь.

Сквозь мутную, влажную взвесь проступила громада корпуса. Судно казалось чудовищно огромным на фоне низких портовых пакгаузов. Трехмачтовый грузовой барк давил воду, вздымая маслянистую черную жижу между бортом и каменной стенкой набережной. Темный, почти черный дуб обшивки в пазах между досками густо побелел от крупной, чешуйчатой соли — не тонкой пыли от брызг, а плотной, вековой корки. Медные скобы на вантах сочились темно-зеленой ядовитой патиной, а железные рымы были покрыты застарелой слоистой окалиной, какая бывает на металле после пожара.

На форштевне зияла пустота. Гербовой доски порта приписки не было вовсе — ее не сбили, дерево под ней было нетронутым, словно корабль никогда не принадлежал ни одной живой гавани.

— Стража поднималась? — спросила я.

— Двое с алебардами сунулись на трап, — Крофт передернул плечами. — Спустились через минуту. Говорят, от палубного настила тянет холодом, как из открытой могилы, и в ушах звенит. Эллина… давай подождем рассвета? Придет Сорен Таль, соберет Совет Реестра. Зачем нам лезть туда первыми?

— Затем, что через три с половиной часа начнется отлив, — я шагнула к сходням. — Если к утру это судно скинет в город неизвестный груз или сорвется со швартовов и разнесет причальные быки, перед Советом будешь стоять ты. А я не намерена терять лицензию следователя из-за чужой лени.

Трап прогибался под весом, но дерево не пружинило — оно отзывалось под подошвами сухим, костяным хрустом, точно мертвое бревно.

На главной палубе было тихо. Не мертвенно, а жутко, по-деловому сосредоточенно. Пятеро матросов в засаленных шерстяных куртках крепили грузовые тали у центрального люка. Ни переругиваний, ни команд, ни звона бутылок. Только скрип мокрой пеньки о дерево.

Когда я ступила на настил, один из них поднял голову. Лицо серое, обветренное до трещин, а через всю щеку и шею тянулся широкий рваный рубец. Края раны были старыми, белесыми, но повязка под воротом намокла темной, свежей кровью. Он посмотрел на меня пустыми, выцветшими глазами и снова молча навалился на рычаг.

— Таможенная служба Республики Астер, — я достала служебный жетон, поднимая его так, чтобы масляный свет фонаря ударил в полированную медь. — Судно задержано до выяснения юрисдикции. Где капитан?

Из густой тени под полуютом неторопливо шагнул человек.

Он был высок, широкоплеч и двигался с той тяжелой, экономной плавностью, которая бывает у людей, привыкших балансировать на мокрых реях в шторм. Темное суконное пальто без единой пуговицы, мокрый ворот льняной рубахи распахнут, открывая ключицу с полосой старого багрового ожога. Темные волосы спутаны и перевязаны кожаным ремешком. Ему было около тридцати пяти, но в жестких складках у рта и в неподвижном взгляде серых глаз застыла такая глухая, въевшаяся усталость, будто он нес груз не в трюме, а на собственных плечах.

— Доброй ночи, следователь Марель, — произнес он.

Голос прозвучал глухо, низко, с хриплым металлическим присвистом, словно связки саднило от едкого соленого пара.

Внутри у меня что-то неприятно подобралось. Я не опустила жетон.

— Ваше имя. И патент на судовождение.

— Ровер Вейр, — он не сделал ни шага навстречу, не полез за бумагами и не попытался изобразить уважение к форме. Руки лежали на фальшборте. На правой кисти, прямо по костяшкам пальцев, белела мелкая сеть сухих трещин — кожа выглядела ломкой, как старый пергамент. — Капитан «Слепого меридиана».

— Капитан Вейр, ваше судно вошло в акваторию Астера без лоцмана, не замкнуло приливный контур и не подало судовую декларацию. Вас нет в реестровых матрицах.

— Я знаю.

— В таком случае вы подлежите немедленному аресту, судно — конфискации, а груз — передаче в карантинное хранилище Реестра.

Ровер чуть наклонил голову, и в тусклом свете фонаря его глаза показались совершенно черными.

— Попробуйте наложить арест, следователь.

В его словах не было угрозы. Ни тени куража или злости. Это прозвучало буднично и тяжело, как предупреждение не наступать на прогнившую доску над пропастью.

— Вы мне препятствуете? — я сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. Профессиональная выучка включилась раньше страха. — У меня за спиной взвод портовой стражи у трапа и право нулевого изъятия.

— Я не препятствую, — Ровер вынул из внутреннего кармана пальто плотный сверток серой ветоши, развернул его и протянул мне стопку листов. — Я предлагаю вам оформить приемку. Манифест готов. Пошлина посчитана по ставкам свободного порта.

Бумага в моих пальцах оказалась непривычно толстой, тряпичной, пахнущей сухой полынью и серой. Я поднесла фонарь вплотную, вглядываясь в каллиграфические строки.

«Порт отправления: Кель-Дарвин. Сорок бочек серного концентрата. Получатель: Литейная гильдия Астера. Государственная пошлина уплачена сполна».

Внизу стоял оттиск круглой сургучной печати.

Холод ударил под ребра. Я достала поверочную лупу, вглядываясь в структуру воска. Сургуч был подлинным — глубокий малиновый тон с золотой крошкой, рецепт которого держала гильдия наместника Кель-Дарвина. И микроскопический скол на нижнем клыке гербового барса — исторический факт из архивов Реестра.

— Кель-Дарвин ушел на дно сорок два года назад, — мой голос прозвучал сухо, чересчур резко. — Во время Великого разлома. Там триста саженей соленой воды.

— Значит, груз ждал отправки сорок два года, — ровно отозвался Ровер.

— Вы держите меня за дуру, капитан? Подделка печатей уничтоженных провинций — это каторга.

— Проверьте напряжение воска, следователь. Вы же видите: оттиск свежий. Ему меньше недели.

Я перевернула лист. Следующая накладная: «Мыс Горно. Триста тюков белого хлопка».

Мыс Горно сгорел дотла за двенадцать лет до того, как я родилась.

— Откуда это? — я сжала пергамент так, что бумага хрустнула. — Кто дал вам эти печати? На кого вы работаете?

— Это груз, Марель. Он настоящий, имеет вес, объем и плотность. Литейщикам нужна сера, ткачам нужен хлопок. Ваша работа — принять его в реестр и взять пошлину.

— Моя работа — защищать Астер от контрабанды! — отрезала я. Руки мелко дрожали, но я заставила себя выпрямиться. — Крофт! Поднимай караул. Вскрываем грузовой трюм. Лично.

— Эллина, ради всех святых… — донеслось снизу жалкое бормотание Крофта.

— Живо!

Матросы «Слепого меридиана» даже не шелохнулись, когда двое стражников, спотыкаясь и испуганно озираясь, поднялись на палубу и сбили кованый засов с главного люка. Ровер стоял неподвижно, наблюдая за мной с тяжелым, странным вниманием — будто ждал, когда я наконец совершу ошибку, которую он уже видел сотни раз.

Из открытого трюма пахнуло не гнилой трюмной водой. В лицо ударил сухой, ледяной сквозняк с запахом грозового озона, оружейной смазки и старого полированного дерева.

Я первой спустилась по трапу.

Трюм был огромен и пугающе чист. Вдоль бортов ровными рядами высились штабеля грузов: клепаные бочки с выбитыми знаками затонувшего Кель-Дарвина, тяжелые тюки хлопка, обитые медью ящики. Железо на обручах сияло свежей синевой, без единого пятна ржавчины. Здесь не было времени. Пространство внутри корабля казалось застывшим, запертым в ледяной капсуле.

— Капитан Вейр, — я остановилась перед центральным штабелем, чувствуя, как холод пробирает сквозь сукно мундира до самых костей. — Происхождение этих товаров не подтверждено ни одним живым портом. На основании сорок седьмой статьи Торгового кодекса я накладываю на груз нулевой карантин.

Крофт, стоявший на нижней ступени лестницы, тихо ахнул:

— Эллина, ты с ума сошла… Нулевая пломба связывает партию с твоим личным реестровым жетоном! Если с грузом что-то не так, обратный откат ударит по тебе, по твоему телу! Ты берешь эту дрянь на личную ответственность!

— Если я не свяжу груз с Реестром прямо сейчас, — сквозь зубы бросила я, — к утру судно уйдет, а мы останемся с дырой в портовом отчете и фальшивыми накладными на руках. Я закрываю трюм.

Я достала из футляра тяжелую бронзовую матрицу с моим личным номером — четыреста двенадцать. Вынула брусок синего реестрового сургуча, чиркнула кресалом над медной ложкой и вылила густую смолистую жижу на стык крышки ближайшего ящика из светлого ясеня.

А затем с силой вдавила печать.

Магия Реестра отозвалась резким, колющим ударом в ладонь. Кожу обожгло холодом, под ключицей натянулась тугая, ноющая нить — закон признал предмет, зафиксировав мою личную подпись как гарант его существования в Астере. Сургуч мгновенно застыл, налившись густой темно-синей синевой.

— Зафиксировано, — я выдохнула пар, пряча матрицу в футляр. — Без моего присутствия этот ящик никто не вскроет.

— Вы упрямы, Марель, — раздался за спиной тихий голос Ровера. Он стоял у переборки, привалившись плечом к шпангоуту, и смотрел на меня с нечитаемым выражением — смесью горечи и глухого уважения. — Всегда были упрямы. Но вам стоило прочитать клеймо на крышке перед тем, как ставить свою кровь на сургуч.

Я замерла.

Медленно перевела луч фонаря на светлое дерево ясеневого ящика, прямо под застывшую синюю пломбу.

Там, в волокнах древесины, чернел четкий чернильный трафарет.

«Республика Астер. Верхняя терраса, дом 14. Личный архив Э. Марель».

Воздух застрял у меня в горле. Верхняя терраса, четырнадцать. Мой дом. Мой двухэтажный дом у старого бастиона, где я выросла и откуда ушла на дежурство ровно три часа назад.

А строкой ниже, аккуратными чернилами:

«14 прилив месяца Ветров, год 312».

Триста двенадцатый.

Текущий год в Астере был триста седьмым.

Пять лет вперед.

— Что это? — шепотом спросила я. Кровь с шумом отхлынула от лица, в ушах тонко зазвенело. Я развернулась к Роверу, сжимая кулаки так, что ногти впились в кожу. — Что это за фокусы?! Кто дал вам этот ящик?!

Капитан не отвел взгляда. В его глазах не было насмешки — только тяжелое знание, от которого веяло той же вековой солью.

— Никто не давал, — тихо сказал он. — Мы забрали его из твоего кабинета на втором этаже. Три недели назад, когда на Верхней террасе рушились стены, а набережную Астера заливало черной водой. Ты сама отдала его моим матросам.

— Заткнитесь! — крикнула я, срывая голос. Внутри все взбунтовалось — логика, выучка, десять лет службы в Реестре. Это был бред. Нелепая, грязная провокация. — Мой дом цел! Город цел! Вскрыть его! Крофт, ломай замок!

Крофт вжался в лестницу, качая головой:

— Эллина, там твоя нулевая пломба… Я не имею права…

— Тогда это сделаю я!

Я выхватила из ножен тяжелый сапожный нож, вогнала лезвие в щель между досками и с силой налегла на рукоять. Синий сургуч треснул с сухим стеклянным щелчком, колющая боль на секунду обожгла ладонь, но я не обратила внимания. Доски со стоном подались, петли вывернуло из пазов.

Я сорвала крышку.

Внутри, переложенные слоями сухого конского волоса, лежали знакомые вещи. Бухгалтерские гроссбухи в тисненой коже. Старый серебряный чернильный прибор с вензелем моего отца. Связка медных ключей на кольце — точь-в-точь такая же, какая прямо сейчас оттягивала мой левый карман.

А поверх бумаг лежал свинцовый ярлык таможенной очистки.

Я протянула немеющие пальцы, подняла тяжелую металлическую пластину к свету фонаря и перевернула ее.

На гладком свинце четко, глубоко и безупречно темнел рельефный оттиск: весы, перечеркнутые вертикальной линией, личный номер четыреста двенадцать и крошечная косая зазубрина на внешнем ободе матрицы — скол, который появился на моей личной печати всего два месяца назад, когда я уронила ее на гранитный пол в архиве.

Моя печать стояла на ярлыке.

Она приняла этот ящик в трюм «Слепого меридиана» за пять лет до сегодняшней ночи — и за полчаса до того, как я впервые ступила на борт этого корабля.

Глава 2

Свинец холодил пальцы тяжестью, какой не бывает у подделок.

Я стояла на коленях перед взломанным ясеневым ящиком, не опуская пластину. В тусклом свете фонаря каждая царапина на металле была до тошноты узнаваемой: скол на внешнем ободе, неровный наплыв на левой чаше весов, характерная глубина вдавливания. Я лично вырезала защитную насечку на матрице, когда принимала третью категорию допуска.

Этого свинца не могло быть в трюме. Но он лежал на моей ладони, пах сухим воском, и этот запах не перебивала даже вековая соль, въевшаяся в шпангоуты.

— Эллина, уходим отсюда, — голос Крофта за спиной сорвался на сиплый шёпот. Инспектор вцепился в деревянную стойку лестницы обеими руками, побелевшие костяшки подрагивали. — Слышишь? Брось эту дрянь. Мы сейчас закроем трюм, навесим цеховую цепь и поднимем гарнизон. Пусть городская стража вытаскивает команду на берег, а Таль утром сам разбирается, чьи тут печати и чей ящик.

Я медленно поднялась на ноги. Колени затекли от сырости, в пояснице тупо ныло.

— Если мы поднимем гарнизон, судно опечатают по общей воинской статье, — ответила я, не оборачиваясь. Голос прозвучал сухо и ровно, возвращая мысли в привычное русло регламента. — Капитана уведут в общую комендатуру, доступ к трюму заблокируют до полудня, а к первой воде груз перейдет коменданту порта. И через три часа ты не докажешь Совету, что этот ящик стоял здесь до прихода солдат.

— Да плевать мне на Совет! — Крофт шагнул ко мне, нервно дергая ворот плаща. — Ты на дату смотрела? Триста двенадцатый год! Это порча, морок или чернокнижие. Тебя подставят, Марель! Если комендатура увидит твой личный оттиск на неучтённом грузе, первым делом арестуют тебя. За соучастие в контрабанде особого перечня.

— Именно поэтому капитан Вейр остаётся под юрисдикцией следственной части Реестра.

Я повернулась к Роверу.

Он стоял у переборки, скрестив руки на груди. В полумраке трюма его фигура казалась высеченной из того же темного, просоленного дуба, что и балки судна. Он не шевелился, не пытался вмешаться в наш спор и даже не смотрел на рассыпанные по полу конские волосы из вскрытой тары. Только взгляд — тяжелый, серый, цепкий — неотрывно следил за моими пальцами, сжимавшими свинцовый ярлык.

— Вы утверждаете, капитан, что вывезли архив из моего дома во время катастрофы, — произнесла я, делая шаг к нему и сокращая дистанцию до двух локтей. — Но вы не назвали ни причинного узла, ни навигационной точки входа. Мой дом стоит на базальтовой плите Верхней террасы. Чтобы вода поднялась до второго этажа, Астер должен просесть на сорок саженей ниже нулевого уровня моря. Ни один шторм в истории республики не давал такого подъема.

— Шторм не дает, — спокойно ответил Ровер. Голос его звучал ровно, с тем же глухим присвистом, но в паузе между словами я заметила, как напряглись мышцы на его челюсти. — Но когда рушится внешний риф и прилив идет против ветра по трем разломам сразу, вода не спрашивает высоты террас. Она заполняет улицы за сорок минут.

— Это физически невозможно без смещения материковой плиты.

— В том маршруте плита сместилась.

— Хватит басен, Вейр, — я убрала свинцовый ярлык в карман мундира и застегнула клапан. Металл уперся в ребра жестким углом. — Вы пришли в порт с грузом, имеющим действительную массу и физический объем. Вы требуете растаможки по законам Астера. Но законы Астера требуют подтверждения точки отхода. Если вы не назовете проверяемые координаты и физический след перехода, я оформляю вас не как навигатора, а как берегового мародера. И никакой торговый кодекс вас не защитит.

Ровер чуть прищурился. На мгновение его глаза скользнули к трапу, где переминался с ноги на ногу Крофт, затем снова вернулись к моему лицу.

— Вам нужны проверяемые факты, следователь? Спросите у Карра.

— У кого?

— У судового хирурга. Он сейчас на нижней жилой палубе. Если вам мало свинца и сургуча, посмотрите на живое мясо.

С нижней палубы, заглушаемый тяжелым скрипом шпангоутов, донесся резкий, сдавленный стон, сменившийся глухим звоном оловянной посуды.

— Стоять здесь, — бросила я Крофту.

— Эллина, не ходи туда одна…

Я не стала слушать. Перехватила фонарь левой рукой, правой нащупала рукоять стилета под сукном и шагнула в узкий проход за грузовой переборкой.

Воздух на жилой палубе был другим. Если в грузовом трюме пахло озоном и холодом, то здесь стояла удушливая, горячая смесь камфары, уксуса, кислого пота и горелого железа. Низкий подволок заставлял пригибать голову. Вдоль бортов тянулись узкие подвесные койки из парусины, но большинство из них пустовали.

В дальнем углу, под подвесной масляной коптильней, двое матросов удерживали на широком дощатом столе третьего — того самого человека с рваным шрамом на лице, которого я видела на баке. Его рубаха была разрезана от горла до пояса. На правом плече и ключице кожа вздулась багровым, пульсирующим желваком, сквозь который сочилась темная сукровица вперемешку с мелкой серой пылью.

Над ним склонился коренастый, широкоплечий мужчина лет сорока пяти с засученными по локоть рукавами. Кожаные наручи защищали его предплечья от брызг, седые жесткие волосы были коротко острижены, а на круглом, изрытом оспой лице не читалось ничего, кроме угрюмой рабочей сосредоточенности. В пальцах он держал длинные кованые щипцы с закругленными губками.

— Держи его за локоть, Барт, — не оборачиваясь на мои шаги, бросил хирург. Голос его был хриплым, привыкшим перекрывать грохот шторма. — Еще один рывок — и металл уйдет под ключичную артерию. Держи, говорю!

Матрос на столе глухо взвыл сквозь сжатые зубы. Тело его выгнулось дугой, сухожилия на шее натянулись, как якорные канаты.

Ровер спустился следом за мной, бесшумно встав у дверного косяка.

— Что с ним, Ивен? — спросил капитан.

Хирург даже не поднял головы.

— Опять открылось. Четвертый раз за два перехода. Рубец остыл три года назад, а внутри сидит живое железо. Полоса пошла к сердцу.

Я подошла ближе, преодолевая тошнотворный запах гретого уксуса. Подняла фонарь, направляя луч прямо на рану.

То, что я увидела, не укладывалось ни в один медицинский формуляр портовой службы.

Края раны были плотными, белесыми, ороговевшими — это был старый, многолетний шрам от тяжелого осколочного поражения, какой часто остается у канониров после разрыва орудийного казенника. Ткани вокруг давно зарубцевались. Но в самой глубине, прямо под старой кожей, мясо было свежим, разорванным и кровоточило так, будто удар пришелся секунду назад.

Ивен Карр ловко вогнал концы щипцов в открывшуюся полость. Раздался мерзкий, влажный хруст. Матрос дернулся, захрипел и обмяк, потеряв сознание.

Хирург с усилием потянул инструмент на себя. Металл скрипнул о кость. С глухим стуком на медный лоток упал рваный осколок размером с грецкий орех.

От него шел слабый пар. Черная, комковатая кровь вокруг него шипела, словно металл сохранял высокую температуру.

Я достала из кармана серебряный пинцет и подцепила осколок, поворачивая его к свету.

— Это не обычный литейный чугун, — произнесла я, разглядывая свежий излом. Десять лет учета металлургического импорта приучили меня отличать знакомые партии хотя бы по грубым признакам. — Зерно металла слишком ровное для тех сплавов, которые проходят через наши причалы. Точный состав без реактивов я не назову, но на стандартное корабельное или литейное железо он не похож.

— Не варят, — Карр вытер окровавленные руки засаленной ветошью и впервые посмотрел на меня тяжелыми, воспаленными глазами. — Потому что в той ветви литейную форму под этот артиллерийский калибр на Севере заложили только через девять лет. А осколок этот влетел в парня при обстреле рейда, когда мы уходили из горящей гавани.

— В какой гавани? — потребовала я.

— В вашей, следователь, — ответил Ивен, бросая тряпку в ведро. — В гавани Астера. Три года назад по нашему счету. И через шесть лет по вашему.

Холод снова коснулся затылка, но теперь это был не страх, а острая, колющая ясность. Я опустила пинцет обратно на лоток.

— Рана получена в ветви, — сказала я, глядя не на хирурга, а на Ровера. — В событии, которое произошло там, но не случилось здесь.

— Да, — подтвердил капитан. Он стоял, привалившись плечом к переборке, и свет коптильни очерчивал глубокие тени под его скулами. — Маршрут оставляет след на теле. Если ты попал под огонь в реальности, где город горел, твое тело помнит этот огонь. Даже если в настоящем порт стоит целым и невредимым.

— И рана открывается снова?

— Каждый раз, когда судно подходит к узлу наложения. Материя пытается выровнять несоответствие. Если осколок существует в теле, но еще не отлит на заводах, он либо выйдет наружу, либо убьет носителя.

Я посмотрела на бессознательного матроса. Дыхание его выравнивалось, но кожа вокруг извлеченного металла оставалась пепельно-серой, с тонкими белыми прожилками, похожими на соляной налет.

Это не было фокусом. Не было иллюзией или наведенным мороком. Металл на лотке был физически настоящим: тяжелым, горячим, только что вынутым из многолетнего рубца. Его точный состав еще предстояло проверить, но само сочетание старой зажившей раны и свежего осколка уже не укладывалось в обычную причинность.

— Капитан Вейр, — я повернулась к Роверу. — Пройдемте в вашу каюту. Мне нужны навигационные карты и судовой журнал. Немедленно.

Каюта капитана под ютом оказалась тесной, аскетичной и пахла сушеной полынью, чернилами и старой кожей. Никакой роскоши: узкая койка с шерстяным одеялом, массивный дубовый стол, намертво прикрученный к полу болтами, и шкаф с рядами тяжелых переплетенных книг. На переборке висел медный судовой хронометр, стрелки которого стояли неподвижно на отметке двенадцать.

Ровер зажег на столе простую сальную свечу.

— Что именно вы хотите увидеть, следователь Марель?

— Приливный календарь, — я подошла к столу, сняла сумку и положила перед собой пустой формуляр предварительного протокола. — Если ваши переходы зависят от движения воды, они подчиняются законам гравитации и лунных фаз. Вы вошли в порт в ночь слепого прилива. Сколько времени у вас есть до закрытия окна?

Ровер молча достал из нижнего ящика стола длинный свиток плотного пергамента, исчерченный сложными круговыми диаграммами и приливными сетками. Развернул его, прижав углы медными гирьками.

Я наклонилась над чертежом.

Это была не обычная лоция. Линии глубин на ней двоились, накладываясь друг на друга тонкими красными и черными штрихами. Черные обозначали текущий фарватер Астера — я знала его наизусть, с каждой банкой и каждым подводным рифом. Но красные линии уходили в сторону, образуя широкие дуги там, где в нашей реальности вздымались непроходимые скалы.

В центре диаграммы сходились три широких приливных рукава, образуя замкнутый контур прямо над гаванью Астера.

Рядом с точкой схождения стояла дата, выведенная четкой рукой навигатора.

Я быстро сопоставила лунные фазы с таблицами Реестра, хранящимися в моей памяти.

Четырнадцать дней.