Чужъ

— Клянусь жизнью, напали! Посмотри, Богом прошу!

Я толкнул дверь. Внутрь вошёл, пригнув голову. В нос ударило кислятиной — пот, брага, прокисшее тесто. Воздух спёртый, глаза резало. Я задышал ртом.

Горница маленькая. Печь не топлена, угли холодные. Стол у окна, на нём — две бутыли пустые, глиняная кружка, корка хлеба, засохшая до камня. На полу ведро валялось на боку, зерно рассыпано — видать, кур кормить шёл, не дошёл. У стены лежанка, одеяло сбито в ком.

Я взял бутыль. Поднёс к носу. Кислое, резкое, с гнильцой. Брага мутная, остатки на дне. Такой только душу травить.

Замер. Что-то прошуршало. Слабое, едва слышное — не скрип, не стон. Шорох. По стене.

Серп взял в руку. Рукоять обмотана зелёной тряпкой, тёплая от ладони. Прислушался.

Шорох сместился в угол. Там, где темнота гуще. Я шагнул. Половица скрипнула. Шорох затих.

Я ждал. Не дышал. Молодой глаз уже не видел — темно. Старый глаз приоткрыл. Серым проступили стены, лежанка, стол. В углу — пятно. Маленькое, с кулак. Тёплое. Живое. Дышало часто-часто.

Шагнул ещё. Пятно метнулось вдоль стены — быстро, юрко. Я замер. Оно замерло. Снова шорох — теперь у потолка. По балке лезло.

Слушал. Звук — коготки по дереву. Мелкие, частые.

Шаг. Ещё шаг. Загнал в угол. Пятно сжалось. Я вскинул серп и ударил — точно в темноту.

Лезвие вошло в дерево. Хрустнуло. Тело задёргалось — хвост бил по стене, лапки скребли воздух. Насквозь.

Я поднёс серп к лицу. Крыса. Крупная, с локоть длиной. Шерсть серая, в проплешинах. Хвост голый, розовый, ещё извивался. Глаза чёрные, выпуклые. Из пасти — кровь, капала на пол.

Отцепил с лезвия, бросил в угол. Подошёл к лежанке. Одеяло сбито, в складках — крошки хлеба, пятна браги. На ряднине — след. Длинный, узкий. Хвост протащило. Рядом царапины — мелкие, три полосы, как у Третьяка на спине.

Лёг пьяный. Крыса под одеяло залезла. Он брыкнулся — она цапнула. Вот и весь бес.

Я вышел наружу. Третьяк переминался с ноги на ногу у колодца. Зачерпнул ведро, пил в захлёб. Вода текла по бороде, по груди.

— Ну что там? — Он вытер рот рукавом. Посмотрел на серп. — В крови... неужто убил...

— Крыса была. Ты, видать, пьяный на неё лёг. И получил.

Он выдохнул. Плечи опустились.

— Как камень с плеч. Раньше не водились в доме. Видать, Настя прикормила, зараза такая.

— Пойду я тогда.

— Подожди. А плата?

— За крысу?

— Я человек слова, Лука. Спас ты меня. Жди тут.

Он побежал за дом. Калитка скрипнула. Шаги протопали, зашуршали. Из курятника донёсся грохот, куры закудахтали. Третьяк выбрался обратно — в руках бутыль. Полная. Подбежал, протянул мне.

Стекло мутное, грязное. Всё в перьях и курином помёте. Пробка — тряпица, забита глубоко. Внутри плескалось тёмное.

— Вот... со свадьбы осталась. Думал с новой жинкой открыть, да тебе отдаю.

— Брага? — Я потрогал стекло. Липкое.

— Можем выпить вместе. — Он потянулся к бутыли.

Я убрал руку.

— Оставь себе. А лучше вылей. Пить тебе меньше надо. Посмотри на себя, алкаш. Баба ушла, потому что ты пьёшь как свинья.

— Не обижай. — Он прижал бутыль к груди. Глаза заблестели. — Ушла, потому что ревность! Ревность, понимаешь?

Глава 4. Фартук

Я шёл через лес. Солнце стояло высоко, ветер тянул с востока, сухой. Пахло пылью и нагретой хвоей. Небо белое от зноя, без облаков. Листва на берёзах обвисла, трава у тропы пожухла. Лето перевалило за середину.

Первый силок висел на старой ольхе. Пусто. Петля разболталась, прут выгнут — птица билась и ушла. Я снял бечёвку, смотал в кулак. Пошёл дальше.

Второй — у ручья, на заячьей тропе. Тоже пусто. Земля вокруг истоптана, человечьи следы. Босые, детские. Кто-то прошёл, спугнул дичь. Я выдернул колышек, сунул за пояс.

Ручей обмелел. Вода текла тонко, журчала по камням. Я присел, ополоснул лицо. Холодная, свежая. Покалывало кожу. Вытерся рукавом. Достал из мешка новую бечёвку, прут ивовый, свежий, гнулся хорошо. Выбрал место выше по течению — там, где ольха нависала над водой, а на глине — птичьи крестики. Примял траву, вбил колышек. Петлю насторожил, проверил пальцем — ходит туго. Отряхнул колени.

Дальше по лесу пчёлы вились над дуплом, жужжали низко. Дятел долбил сухостой — стук разносился в голове. Ветер качал верхушки сосен, стволы скрипели. Воздух сухой, горячий, с горчинкой смолы. Под сапогами хрустела хвоя.

Третий силок был цел, но пуст. Четвёртый — сорван, бечёвка болталась на ветру. Я снял и его.

Голову приподнял. Трава мягко стелилась под стопой. Шаг лёгкий, не отсюда.

— Улова сегодня нет? — голос звонкий, с таким оттенком, который ласкает виски.

Я встал, оглянулся через плечо. Мара стояла рядом, руки за спину. Белое платье развивалось в такт движениям узкой талии. Волосы висели прямо, белые, как её чистое лицо.

— Сегодня пусто. — Я опустился к силку.

— Ты любишь охотиться?

— Для еды.

— Глупый вопрос задала. — Она подошла ближе. Босые ноги облепил мох. — Ты не в обиде?

Я подхватил силок подмышку.

— Нет.

Мы смотрели друг на друга. Голову склонила набок, наклонилась чуть ко мне. Улыбка лёгкая. Под глазами синева, будто не спит вовсе.

— Как Зоря поживает?

— Хорошо.

— Не страдает ли?

Я пошёл по тропинке в гущу. Она за мной.

— С чего страдать ей?

— Из-за тебя, наверное. Ты же не знаешь, как это — страдать. Да?

— Наверное, нет. — Сухая ветка хрустнула под сапогом. — Почему думаешь, что ей плохо?

— Ну, знаешь ли. — Она встала спереди, развернулась ко мне лицом, шла задом наперёд. — Вот два дня молчит она. Сон приснился ей ужасный. О тебе.

— Какой?

— А ты у неё спроси. Я забочусь о ней. Когда сон тревожный и беду знаменует, людям тяжело держать в себе. Пусть расскажет — легче станет.

— Я спрошу.

Лес кончился. Впереди полегло поле — стерня жёлтая, сухая, колосья уже сняли. За полем — деревня. Крыши, дымки, частокол. Солнце клонилось к закату, красило небо в рыжее.

Мара осталась у крайнего дерева, в его тени. Ветви играли по её телу — свет, тень, свет, тень.

— Ты переживаешь за неё? — Я прищурился.

— За тебя. Она твоя сестра, хоть и не по крови, но дорога тебе сильнее, чем я. Спроси её. Пусть груз упадёт с её плеч.

— Спасибо, Мара.

Я пошёл через поле. Силки висели на плече — бечёвки, прутья, пустые петли. Ветер дул в спину, гнал по стерне сухие листья. У околицы встретил старуху с вязанкой хвороста. Собака у колодца подняла голову, проводила взглядом.

Дом стоял на отшибе. Из трубы дым. Зоря во дворе развешивала травы на верёвке — пучки мяты, душицы. Увидела меня, подняла руку.

Я сел на корточки у крыльца. Разложил силки — бечёвки спутаны, прутья треснули. Взял один, размотал петлю. Пальцы работали сами: узел развязал, прут выпрямил, бечёвку перетёр меж пальцев — где протёрлась, заменил новой. Второй силок — колышек расщепился. Вырезал новый, заострил ножом. Третий — петля не держала. Подтянул.

— Зоря.

— Мм. — Она перебирала травы на верёвке. Голову не подняла.

— Что снилось тебе?

Замерла. Губы сжались. Глаза смотрели в лес вдалеке.

— Откуда ты знаешь? — Задрала голову, губы дрогнули. Взгляд скрылся.

— Мара сказала.

— Ну конечно. — Она усмехнулась. — Стоит тебе выйти ненадолго, она тут как тут.

— Она не так плоха, как ты думаешь. — Я стянул узел на последнем силке, отложил в сторону.

— Ты серьёзно? — Зоря посмотрела на меня. Глаза красным налились, влажные. — Она за тобой ходит, Лука. За душой твоей ходит. Думаешь, она друг тебе?

— У меня души нет. Я понимаю тебя: ты думаешь, что когда я верну её, Мара заберёт своё.

— Твоя душа — не её. Она твоя. — Зоря встала. Руки вытерла о край фартука. Пошла в дом.

— Зоря. — Я окликнул. Она встала у проёма. — Расскажи.

Сестра выдохнула. Не обернулась. Покачала головой. Платок перевязала, затянула потуже.

— Часть себя найдёшь ты в деревне гниющей. Бежать оттуда не может тот, кто проклят. Кто душу свою отдал в обмен на счастье, а вернуть не смог.

Я встал. Смотрел ей в спину.

— Душу отдал, а вернуть не смог... — повторил я. — Значит, мне туда.

Зоря подошла ближе. Лицо подняла — глаза серые, мокрые. Смотрела снизу вверх, не мигая. Губы сжаты. Морщинка меж бровей — глубокая.

— Лука...

— Я буду осторожен.

Снял кафтан. Взял доспех с лавки — пластины чешуйчатые, холодные, в заклёпках. Накинул на плечи, застегнул ремни под мышками. Меч ржавый закинул за спину — ножны ударились о позвонки. Серп повесил на пояс. Рукоять легла в ладонь, потом отпустил.

— Ты знаешь, где погост этот?

— Знаю. — Зоря отошла к столу, опёрлась пальцами. — На восток иди, через овраг, за Мёртвый ручей. Там, в низине, у болота. Давно оттуда люди не появлялись. Живут в глуши. Но староста у них богатый, добрый очень. Только не видели его давно.

Я встал у калитки.

— Я вернусь.

— В ночь пойдёшь?

— Да.

— Береги себя, пожалуйста. — Она подошла, обняла. Руки тонкие, но сжали крепко. Платок пах мятой и дымом. — Если найдёшь то, что ищешь... не отдавай никому. Слышишь?

— Не отдам.

Я вытер слезинку с её щеки пальцем. Развернулся. Калитка скрипнула.

Овраг открылся за полем — глубокая рана в земле. Спустился боком, цепляясь за корни. Земля под ногами сухая, в трещинах. Глина спеклась, крошилась, осыпалась вниз мелкими камешками.

Внизу темно. Стены оврага смыкались над головой — высокие, обрывистые. Корни деревьев свисали сверху, как мёртвые змеи. Луна вышла из-за туч. Свет лёг на дно оврага — белый, холодный. Трава на склонах колыхалась без ветра. Серебрилась, переливалась. Стебли высокие, тонкие, гнулись друг к другу, будто шептались.

Я перешагнул через пересохшее русло. Камни под сапогами — гладкие, обкатанные водой, которой давно нет. На том берегу подъём — круче, чем спуск. Полез, хватаясь за пучки травы. Земля осыпалась из-под пальцев. Вылез. Отряхнул колени.

Спустился к ручью. Вода стояла чёрная, маслянистая. Камыши поднимались стеной — сухие, ломкие, выше головы.

Краем глаза заметил. Что-то светлое в камышах. Остановился. Пригляделся. Тело.

Подошёл ближе. Камыши расступились.

Девушка лежала навзничь, наполовину в воде. Голая. Кожа бледная, с синевой — ночь холодная, тело остыло. Молодая. Лет шестнадцать. Волосы русые, спутанные, набились илом и мелкой осокой. Лицо разбито. Губа рассечена, запёкшаяся кровь чёрной коркой. На скуле синяк. Глаза открыты — мутные, белёсые, смотрели в небо.

Руки связаны за спиной. Верёвка пеньковая, грубая, врезалась в запястья до мяса. Пальцы скрючены. Ноги босые, ступни в ссадинах — бежала. На бёдрах синяки от пальцев. На внутренней стороне — кровь, уже сухая, бурая.

Камыши зацепили её за шею. Верёвка, что была на горле, застряла меж стеблей. Тело покачивалось на слабой волне, билось боком о берег — неживое, безвольное.

Я присел. Пальцами коснулся щеки. Холод. Окоченение уже прошло — тело снова мягкое, тяжёлое. Сутки. Крови под ногтями нет — не отбивалась. Держали крепко. На запястьях следы двух пар рук. Один за левую, другой за правую. Насиловали по очереди. Сперва один, потом второй. Следы разные — один глубже, другой мельче.

Умерла от верёвки. Горло передавлено — хрящи сломаны, кожа синяя. Задушили в конце.

Я опустился на корточки. Взял её руку — холодную, чужую. Поднёс запястье к губам. Лизнул.

Кровь запеклась, но вкус остался. Соль. Пот. Земля. Под ногтями насильника — сухая глина, чернозём, палая листва…чеснок. Пахарь. Работал с утра. Держал крепко, но не ломал — пальцы короткие, широкие. От мозолей следы на коже.

Вторая рука. Чужие пальцы впились до крови — глубокие борозды от ногтей. Я наклонился, понюхал. Тот же запах. Пахарь. Лизнул. На языке — соль, пот, земля. И ещё что-то. Печёное тесто. Лук. Чеснок. Кислое молоко. Еда, которую готовит женщина. Домашняя. Одинаковая у обоих. Ели одно и то же. Из одной миски или за одним столом.

Родственники.

Третий держал за бёдра. Следы самые крупные — пальцы длинные, сильные. Насиловал последним. Я наклонился, понюхал кожу. Самогон. Кислый, резкий, дешёвый. Пытались ублажить её, один был пьян.

Я отпустил её руку. Поднялся. Ветер шевелил камыши. Девушка смотрела в небо мёртвыми глазами. Я развернулся и пошёл дальше. След вёл от ручья — через камыши, в лес.

Ветер качнул камыши. У самых ног, в двух шагах от тела девушки, земля была взрыта. Свежая горка — невысокая, присыпана хвоей и палой листвой. Наспех. Собачьи лапы торчали из-под земли.

Я опустился на колени. Разгрёб листья, откинул ветки. Земля рыхлая, пальцы ушли легко. Откопал.

Пёс лежал на боку. Крупный, серый, рёбра наружу — старый, худой. Пасть раскрыта, язык вывален, прикушен. Глаза остекленели, мутные. Шерсть на морде слиплась от крови — чёрной, запёкшейся. На боку след от удара — били ногой, сильно. Рёбра прощупывались сквозь шкуру — два сломаны.

Я провёл пальцами по пасти. Собрал сгустки — тёмные, студенистые. Поднёс к лицу. Кровь пса. И ещё чья-то. Пёс рванул нападавшего, вцепился в ногу — под клыками остались волокна портов, кожа, сукровица. Лизнул. Соль. Пот. Тот же, что на запястьях девушки. Пахарь.

Пса забили до смерти. Я присыпал тело обратно — земля, листья, ветки.

Трое босых ног. Пятки глубоко в глине, носки растопырены. Шли быстро, тащили тело. У ручья следы обрывались — здесь её бросили в воду. Дальше — только мужские. Развернулись, пошли обратно.

У кромки леса следы ветками замели, присыпали хвоей. Но край пятки остался — глубокий, с трещиной на мозоли. Я пригнулся, провёл пальцем. Свежий. Ночной.

Вошёл в лес. Темно. Деревья стояли плотно, луна не пробивалась. Я шёл медленно, слушал. Где-то впереди треснул сук.

Потом — свет. Оранжевый, дрожащий. Факел.

Я подошёл ближе. Меж стволов брёл старик. Сухой, дряблый. Спина сгорблена, плечи острые. Одет бедно: рубаха льняная, ветхая, в заплатах. Порты подвязаны бечёвкой. На ногах лапти, разбитые, солома торчит. Волосы седые, редкие, прилипли к черепу. Глаза светлые, выцветшие — видел плохо. Губы сухие, потрескались.

Услышал меня. Обернулся. Факел дрогнул в руке.

— Ты кто? — голос слабый, ломаный.

— Лукьян.

Он смотрел в стороны, щурился. Пытался разглядеть. Возраст брал своё.

— Ты не видел... девочку... невысокого роста... — Голос сорвался. — Светой звать. Пропала она. Внучка. Домой не вернулась вчера.

Я опустил взгляд. В левой руке он сжимал тряпицу. Фартук. Маленький, детский, с вышивкой — синий цветок, кривой, неумелый. От ткани шёл запах. Её запах. Тот же, что на теле у ручья.

— Что у тебя в руке, старик?

— Это... — Он поднял руку. Пальцы дрожали. — Фартук её. Сама шила. Я псу отдал своему, Буяном звать. Понюхать. Он искать пошёл по запаху.

— Почему ты один?

— Дак не было у неё больше никого. — Старик потёр глаз кулаком. — Рабочие мужики в полях. Она им носила воды, еды. Наверное, поганые уволокли. Дошли до нас.

— Где поле с рабочими?

— Там, за лесом. По тракту на восток, у оврага. Там и работают. С утра до ночи.

Я взял фартук у него из рук. Ткань ветхая, застиранная. Вышивка синей нитью — цветок с пятью лепестками, кривой, детский. По краю — следы пальцев, мелкие, девчачьи. Представил, как она повязывала его утром, как шла по двору, как поправляла на поясе. Как он бился о колени, когда она бежала.

Шею свело. Мышцы дёрнулись сами — раз, другой. Кожа скрутилась, будто чужая рука сжала изнутри. Пот выступил на ладонях. Я приложил ладонь к горлу — под пальцами билось, дрожало, не стояло. На лоб давило. На нос. Воздух стал гуще.

— Поможешь мне? — спросил старик.

— Нет... нет. — Я мотнул головой. Рот открылся сам. Лицо сморщилось. Глаза бегали — от факела к фартуку, от фартука к его лицу, обратно.

Я развернулся. Пошёл. Быстрее. Ещё быстрее. Ветки хлестали по плечам. Старик что-то крикнул вслед — я не слышал. Пальцы сжимали фартук. Горло дёргалось. Шёл, пока факел за спиной не исчез, пока темнота не съела всё.

Вышел к полю. Тело унялось. Горло отпустило. Лоб остыл. Я пощупал шею — ничего. Ладонь сухая. Пальцы больше не дрожали.

Дорога шла вдоль поля — утоптанная, в колеях от телег. Пыль лежала толстым слоем, сапоги вязли по щиколотку. По сторонам — стерня, сухая, колкая. Ветер гнал по ней перекати-поле.

Вдалеке горели огни. Костер. Искры взлетали в чёрное небо, гасли. Слышался смех, споры. Голоса мужские, женские. Кто-то пел — грубо, пьяно.

— Не нужно мне туда. В деревне идти надо, — сказал я.

Ноги шли. Голоса становились яснее. Смех — громче. Хриплый, раскатистый. Женский визг игривый. Звякнула кружка.

— Такое бывает. Есть сильные и слабые. Одинока была, вот и... — Ноги встали. — Вот и вышло так.

Я смотрел на лагерь издалека. Телеги полукругом, шалаши из веток. Кони у коновязи. Люди у костра — десяток, может, больше. Кто-то лежал, завернувшись в ряднину. Кто-то сидел, протянув руки к огню. Пламя плясало на лицах. Тени метались по телегам.

— Никто не виноват, что кто-то слаб, а кто-то силён. Мир никому ничего не должен. Несправедливость — это часть его. Его душа.

Я сжал рукоять серпа. Пошёл через поле. Ноги чувствовали землю — сперва твёрдую, утоптанную, потом мягкую. Пахота. Сапог ушёл глубже, в рыхлое. Пыль сменилась влажной глиной.

— Кто я такой, чтобы судить кого-то? — Нога ушла ещё ниже. Чавкнуло. — У каждого поступка есть причины и следствия. Которые уходят далеко, в самый корень.

Лагерь приблизился. Я встал у крайней телеги. Костер горел в центре круга. Мужики сидели на бревне — четверо. В исподних рубахах, босые. Один точил косу, другой дремал, уронив голову на грудь. Двое играли в кости, ругались вполголоса. Женщина — немолодая, в платке — мешала варево в котле. Другая спала, привалившись к мешку с зерном. Пахло самогоном — кислым, резким. Свежим хлебом. Дымом.

— Путник, ты откуда такой? — подошла женщина. Запах самогона от неё шёл, но не пьяна. Глаза цепкие, усталые.

Все замолкли. Головы повернулись. Костер потрескивал. Искры летели в небо.

— Глянь, какой у него серп на поясе! — брякнул мужик с бородой, что сидел у огня.

— Таким серпом только головы рубить, — посмеялся молодой. Он лежал в обнимку со спящей женщиной, жевал травинку.

— Сядь к нам, выпей, — сказал бородатый.

Я присел у костра. Огонь жёг лицо. Смотрел в пламя.

— Ты доспехи носишь. Ты витязь? — Женщина присела рядом. Щёки покраснели, глаза с пеленой.

— Нет.

— А меч у тебя за спиной. — Другой мужик, тот что точил косу, кивнул на меня. — Для красоты, что ли?

— Ты, может, князю какому служишь? — Женщина наклонилась над ухом. Голову положила мне на плечо. — Заберёшь меня отсюда? В княжество твоё. Лучше уж я буду тебя с войны ждать и горевать, чем с пахоты.

Все засмеялись. Бородатый хлопнул себя по колену. Молодой закашлялся травинкой.

— Настя, Настя. — Бородатый покачал головой и кивнул под телегу. Там, в тени, лежало толстое тело. Храпело, брюхо ходило ходуном. — Твой Ждан увидит, как ты тут лепишься к витязю, — так сразу и тебе, и ему навешает!

Смех закатился. Женщина отодвинулась. У костра стояла корзина — небольшая, плетёная. В ней краюха хлеба, горсть соли в тряпице, кувшин с водой.

Глава 5. Стекло

Ночь лежала над полем глухая, без луны. Звёзды кололись в чёрном небе. Сверчки пели в траве, заливались, смолкали и снова заводили. Костер потрескивал, плевался искрами. Дым тянуло в сторону.

Я сидел на бревне, смотрел в огонь. Пламя лизало сухие ветки, плясало жёлтым и синим. Тени от пахарей ходили по телегам.

Женщина встала. Отряхнула юбку. Подошла к корзине — той, что стояла у края костра. Наклонилась, начала перебирать вещи. Движения резкие, дёрганые. Сгребла краюху хлеба, переложила. Звякнула кувшином. Ложка упала в пыль. Света... сказала же принести, дура малолетняя.

Я поднял голову. Она вытряхнула из корзины тряпицу с солью, бросила обратно. Пнула корзину носком сапога — та отъехала, накренилась. Хлеб вывалился в золу. Женщина цокнула языком, подобрала, отряхнула небрежно и швырнула обратно в корзину. Руки в боки.

Мужик под телегой храпнул так, что бревно дрогнуло. Телега держалась на двух брёвнах — одно целое, второе треснуло вдоль, щепа торчала. Колесо снято, лежало рядом, обод лопнул. Ось просела, врылась в землю. Храп то стихал, то снова набирал — утробный, с присвистом.

Женщина присела мне на колено. Легко, как перо. Лицо круглое, щёки в рытвинах от усталости, но глаза живые, с искрой. Улыбалась — губы сухие, потрескавшиеся, но улыбка мягкая. Волосы русые, выбились из-под платка, упали на лицо. Она их не убрала. Смотрела на меня сквозь пряди.

— Если что... мой муж спит... — Голову склонила набок.

Огонь вспыхнул ярче. Сухая ветка занялась, пламя взметнулось вверх. Свет упал на моё лицо. Женщина отпрыгнула. Схватилась за платье у груди, пальцы сжали ткань. Глаза вытаращила, рот приоткрылся. Всматривалась.

— Что это с тобой? — голос дрогнул. — Что с лицом?

Молодой парень пробежал мимо, не оглядываясь. Наклонился к мужику, что спал в обнимку с женщиной. Поднял его за руку, отвёл в сторону. У парня рука перевязана — тряпица свежая, чистая, но на сгибе проступило красное. Говорил что-то быстро, руки раскинул. Второй чесал голову, оглядывался.

— Эй, ты слышишь меня? — Женщина подошла ближе. Голос тише, но уже без страха. Тянула шею.

Я поднял руку. Закрыл пальцем молодое ухо. Голова загудела — низко, глухо, как колокол в земле. Звуки полезли в другое ухо — резкие, яркие. Сверчки — каждый по отдельности, справа, слева, далеко. Храп под телегой — с хрипом, с бульканьем. Угли в костре — шипели, трещали, каждый щелчок как удар кремня. Дыхание женщины — частое, с присвистом в носу, биение сердца, как пот стекает по груди. Конь у коновязи переступил — копыто ушло в глину, чавкнуло. Где-то далеко мышь скреблась в мешке с зерном.

— ...Дед рыщет, — говорил молодой. Голос быстрый, с придыхом. — Говорил, подальше надо было. Тело прибило к камышам. Найдёт ещё к утру.

— Так ты чего её по реке не пустил?

— Ага, сейчас прям. В ночь не коснуться к ней, ещё утащит. Проклятье схвачу. Может, закопать?

Второй опустил голову. Чесал подбородок. Ногти ходили по щетине — шурх, шурх, шурх.

— Дай подумать...

— Ждана буди. Он пьян, пусть со стариком разберётся.

— Ты с ума сошёл?

— А что делать-то? Кто его, дурака старого, хватится?

В ушах писк. Тонкий, высокий. Я убрал палец. Звуки схлопнулись — мир стал прежним. Женщина хотела что-то сказать мне, но её отозвали. Свистнули. Она подошла к мужикам. Те говорили — быстро, вполголоса. Она башкой мотала. Второй взял косу, провёл пальцем по лезвию. Кивнул. Пошли вдвоём к лесу.

Женщина осмотрелась. Платье одёрнула, волосы закинула за плечи. Подбежала ко мне, пригнулась. Глаза карие, глубокие, с золотой искрой от костра. В них плясало пламя. Зрачки широкие, влажные. Смотрела снизу вверх — не моргала.

— Ладно, не красавчик ты, конечно, но и я не княжна. — Взгляд кинула на спящего мужа под телегой. Потом пальцем указала на дальнее дерево — старый вяз, одинокий, утонувший в высокой траве. — Там буду ждать. Приди, как услышишь свист соловьиный. Это мой. Я так умею. Не придёшь — ох, многое потеряешь...

Я посмотрел на вяз. Ствол толстый, кора потрескалась, ветви низко, до земли. Трава вокруг — в пояс, седая от ночной росы. Луны нет, но ствол белел в темноте, как кость.

Женщина пошла. Трава сомкнулась за ней — только макушки колыхались. Из темноты мелькнуло белое. Она оглянулась. Улыбка — широкая, зубы блеснули. Пальцы стянули край платья с плеча — кожа бледная, гладкая. Ещё чуть — и ткань сползла ниже, оголила плечи. Потом повернулась и исчезла в траве.

Я встал. Подошёл к телеге. Мужик ворочался, голова высунулась из-под края — волосы в пыли, щека примята. Две доски торчали из-под оси, держали край. Я размахнулся, выбил одну. Отлетела в сторону. Телега покосилась на один бок. Мужик прищурился, пытался разлепить глаза. Вторую доску выбил. Край телеги рухнул ему на горло.

Глаза растопырил. Рот раскрыл. Руки и ноги задёргались под телегой. Глаза налились красным, жилы на лбу вздулись. Смотрел на меня. Я на него. Хрипел. Пальцы скребли землю.

Женщина, что спала рядом, всполошилась. Встала, увидела — и взвизгнула. Поползла в траву, пятками загребала. Я ногой надавил на доску. Лицо мужика покраснело, посинело. Изо рта пахнуло чесноком, самогоном, луком. Затих. Кровь пошла через нос, через рот — тёмная, густая. Капала в пыль. Глаза остановились. Открытые. Красные.

Я вынул меч из ножен за спиной. Сталь тусклая, рыжая от ржавчины. Лезвие в зазубринах. Рукоять обмотана старой кожей, потрескалась, липла к ладони.

Пошёл к лесу. Ноги несли. У кромки пригнулся. Следы — две пары сапог, свежие, глубокие. Один след шире, грузный. Второй уже, легче. Молодой. Трава примята, роса сбита. Здесь прошли. Только что.