Рубиновая для дракона

— Ты стерва, — сказал мне однажды инструктор.

— Спасибо, — ответила я. — Это лучший комплимент, который я слышала.

Я научилась использовать свою внешность. Я знала, что красива — высокая, золотоглазая, с платиновыми волосами и идеальной осанкой. И я использовала это. Мужчины падали к моим ногам. Я разрешала им подходить ровно настолько, чтобы получить то, что нужно, а потом отбрасывала, как ненужную вещь. Я была жестока. Я была расчётлива. Я была той, кого боялись.

Именно этого я добивалась.

И вот теперь этот дракон. Торвальд.

Он не был похож на других. Не отступал. Не боялся. Смотрел на меня так, будто видел не ту стену колючей проволоки, которой я себя окружила, а что-то за ней. Может, ту самую девчонку с косичками, которая верила в драконов и мечтала о любви.

Это бесило. Это пугало. Но, это... нравилось.

Я открыла глаза и выключила планшет. Квартира была тёмной, только свет от уличных фонарей пробивался сквозь жалюзи. Где-то в соседнем доме играла музыка, кто-то смеялся. Жизнь шла своим чередом.

А я сидела на полу, тридцатипятилетняя женщина с репутацией стервы, сжимала в руках воспоминания о доме, которого больше нет, и думала о том, что завтра у меня ужин с драконом.

— Ты дура, Флинт, — сказала я себе вслух. — Он разобьёт тебе сердце. Или ты — ему. В любом случае, это кончится плохо.

Но где-то глубоко, в той самой трещинке, которая образовалась много лет назад, шевельнулась надежда. Маленькая, глупая, совсем не оперативническая. Может быть, не всё потеряно? Может быть, можно быть сильной и при этом... не быть сукой?

Я легла на кровать, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза.

Перед сном я вспомнила маму. Её улыбку. Её слова: «Ты моё солнышко».

— Я стараюсь, мама, — прошептала я в темноту. — Я стараюсь быть тем солнышком. Просто иногда... иногда это очень тяжело.

Завтрашний ужин всё равно будет провалом. Но, может быть, хотя бы не катастрофой. И если этот изумрудный дракон снова будет смотреть на меня с нежностью, я, возможно... возможно, не пошлю его сразу на все четыре стороны. Возможно.

А может, всё-таки пошлю. Посмотрим.

Я уснула с улыбкой, которой не было на моём лице уже очень много лет. И мне приснился старый деревянный дом, залитый солнцем, сирень у крыльца и дракон с изумрудными глазами, который ждал меня на крыльце.

Совсем как в детстве.

Только в детстве драконы не улыбались так, словно знали меня сто лет. И не смотрели так, будто видели насквозь — всю, без брони, без масок, без «стервозного» фасада.

Но Торвальд смотрел именно так.

И это пугало меня сильнее, чем любой враг.

Глава 5. Ужин, который чуть не убил дракона

Глава 5. Ужин, который чуть не убил дракона

Торвальд

Я переоделся семь раз. Семь. Это новый рекорд даже для меня, лорда Изумрудного, который однажды готовился к приёму у Нефритовых целых три часа и всё равно я выглядел так, будто только что вылез из болота.

— Ваше сиятельство, — осторожно сказал мой камердинер, немолодой гоблин по имени Шмыг, наблюдая за тем, как я отбрасываю в сторону восьмой по счёту камзол, — вы так изомнёте всю ткань.

— Я не могу найти то, что нужно, — простонал я, стоя перед зеркалом в одних штанах и с растрёпанными волосами. — Она видела меня в мундире. В боевом костюме. В забрызганном болотной жижей плаще. Но сегодня... сегодня я должен выглядеть по-другому.

— По-другому — это как?

— Не знаю. Естественно. И при этом сногсшибательно. Чтобы она забыла, что я чешуйчатый зануда.

Шмыг задумчиво почесал длинный нос.

— Сэр, вы всегда чешуйчатый. Это не скроешь. Но, может, ей нравятся чешуйчатые?

— Она сказала, что я неинтересен.

— Женщины часто говорят не то, что думают, — философски заметил гоблин. — Моя жена, царствие ей небесное, тридцать лет твердила, что ненавидит мои уши. А когда умерла, я нашёл её дневник. Знаете, что она там написала? «Люблю его дурацкие уши. Терпеть не могу, когда он их прячет под шляпой».

Я замер.

— Ты хочешь сказать, что мне нужно показать уши?

— Я хочу сказать, что вам нужно показать себя. Настоящего. А не того лорда с парадного портрета.

Я посмотрел на себя в зеркало. Настоящий — это какой? Усталый, с мешками под глазами после бессонных ночей, с чешуёй, которая вылезает на скулах, когда я волнуюсь (а я волновался, как мальчишка на первом свидании). Настоящий — это который три часа выбирает камзол, потому что ему плевать на камзол, ему плевать на ужин, ему плевать на всё, кроме неё.

— Ладно, — сказал я. — Надевай тот, зелёный. Без вышивки. И галстук не надо. Я задушусь.

Шмыг одобрительно кивнул.

В ресторан я пришёл за пятнадцать минут до назначенного времени. «Золотая чешуя» — место, которое мне посоветовала Адэль. «Там тихо, темно, и никто не пялится, — сказала она. — Идеально для первого свидания с женщиной, которая убьёт тебя, если что-то пойдёт не так».

Спасибо, Адэль. Очень обнадёживающе.

Я занял столик у окна. Вид на ночной Сапфировый квартал — горящие фонари, шпили храмов, вдали силуэт Аметистового замка.. Я заказал бутылку рубинового вина — не самого дорогого, чтобы не выглядеть выскочкой, но и не самого дешёвого, чтобы не выглядеть жмотом. Потом перезаказал на изумрудное — вдруг она не любит рубиновое? Потом снова на рубиновое, потому что изумрудное, говорят, кислит. Официант — молодой эльф с идеальной причёской — смотрел на меня с выражением глубокого сочувствия.

— Господин, может, вы сначала дождётесь даму?

— Нет, мне нужно подготовиться — отрезал я.

Она опаздывала. Десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Я уже начал прокручивать в голове варианты: её задержали на работе, её похитили, она передумала, она никогда и не собиралась приходить, она просто хотела надо мной посмеяться... В двадцать пятую минуту двери ресторана распахнулись, и вошла Валерия Флинт.

Я забыл, как дышать.

Это была не та Валерия, которую я видел в бою — в куртке с нашивками, с парализатором на поясе и вечно недовольным выражением лица. Это была... женщина. Настоящая, невероятная, сногсшибательная женщина в платье. Облегающем платье цвета тёмного золота, которое струилось по её фигуре, подчёркивая каждый изгиб. Декольте — не вызывающее, но достаточно глубокое, чтобы у меня пересохло во рту. Волосы — распущены, платиновой волной спадают на плечи. И глаза — золотые, горящие, с лёгкой тенью смущения, которую она, кажется, пыталась спрятать за привычным высокомерным выражением.

Но самое главное — на ней были туфли. На шпильках. Боже всемогущий, на шпильках.

Она шла к моему столику, и каждый шаг был маленькой победой над гравитацией. Я видел, как она слегка пошатывается — то ли от волнения, то ли от непривычки к такой обуви. Её пальцы сжимали маленькую сумочку — серебристую, под стать моему камзолу.

Когда она остановилась напротив, я поднялся. Слишком резко. Чуть не опрокинул стул. И, кажется, сказал что-то умное, вроде:

— Ты... это... ты пришла.

— Я обещала, — ответила она, и её голос прозвучал чуть хрипло. — Ты заказал что-нибудь? Или мы будем стоять весь вечер?

— Садись, садись, — я отодвинул ей стул. Она села, и платье... ох, платье сделало нечто такое, отчего мой дракон внутри начал биться о рёбра. Я быстро сел напротив, спрятав лицо за меню.

— Ты краснеешь, — заметила она.

— Я не краснею. Это отражение от скатерти.

— Скатерть зелёная.

— Значит, это моя чешуя так блестит. Ты отлично выглядишь.

Она отвела взгляд. Я заметил, как её пальцы нервно теребят край салфетки.

— Спасибо. Это платье... я его никогда не надевала. Оно осталось с выпускного в Академии.

— Оно прекрасно. Ты прекрасна.

— Не говори банальностей.

— Это не банальность. Это факт. Ты прекрасна, Валерия. И твоё платье прекрасно. И твои туфли. И твои волосы. И твои глаза. И...

— Торвальд, — перебила она, и в её голосе послышалось что-то похожее на панику. — Если ты перечислишь все части моего тела, я уйду.

— Тогда я замолкаю. Но считай, что я мысленно перечислил. И каждую часть мысленно похвалил.

Она фыркнула. Но уголки её губ дрогнули.

Официант принёс меню. Я заказал вино — все таки рубиновое, — и мы уставились в карточки, делая вид, что нас безумно интересуют закуски. На самом деле я не видел ни строчки. Я видел только её.

— Что будешь? — спросил я, чтобы нарушить тишину.

— Не знаю. Я не привыкла к таким местам.

— Каким — «таким»?

— Дорогим, — она поморщилась. — Где еду приносят на блюдах, а не в контейнерах. Где официанты раскланиваются, а не швыряют заказ на стойку.

— Это плохо?

— Нет. Просто непривычно.

Я захлопнул меню.

— Тогда закажи что-нибудь, что ты любишь. Даже если ты захочешь, то это будет «что-то в контейнере». Я попрошу шеф-повара.

— Ты не можешь просить шеф-повара приготовить еду из контейнера.

— Я лорд Изумрудного рода. Я могу попросить шеф-повара приготовить мою туфлю, если захочу.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Потом улыбнулась. Не насмешливо, не снисходительно — по-настоящему. И от этой улыбки у меня внутри всё перевернулось.

— Ты дурак, — сказала она.

— Спасибо. Это лучший комплимент, который я слышал от тебя.

Мы заказали. Я — утку по-рубиновски (не спрашивайте, это драконья кухня, лучше не знать), она — что-то нейтральное, с овощами, и, кажется, суп. Я налил ей бокал, себе — и мы чокнулись.

— За что? — спросила она.

— За то, что ты согласилась. И за то, что не послала меня в болото с пиявками. Хотя, возможно, ещё пошлёшь.

Она сделала глоток.

— Хорошее вино.

— Я старался.

И тут случилось первое нелепое происшествие.

Я тянулся за хлебом — обычный хлеб, лежал в плетёной корзинке на середине стола, — и случайно задел локтем бокал. Красное вино — драгоценное рубиновое вино, стоившее, наверное, месячного жалованья гвардейца, — выплеснулось прямо на скатерть. И на её платье.

— Ох, — сказал я.

— Ох, — повторила она, глядя на тёмно-красное пятно, расползающееся по золотистой ткани на её бедре.

Я замер. Мой дракон внутри испуганно прижал уши. В голове пронеслась паническая мысль: Она сейчас встанет и уйдёт. Или пристрелит меня. Или сначала пристрелит, потом уйдёт.

— Я... сейчас... — я схватил салфетку и потянулся к ней.

— Не надо! — она отшатнулась. — Ты только размажешь!

Глава 6. Итог конфуза

Глава 6. Итог конфуза

— Но я...

— Сядь, Торвальд. Сядь и не делай хуже.

Я сел. Официант подбежал мгновенно, с каким-то чудо-пятновыводителем. Валерия отмахнулась от него. Её щёки пылали.

— Это платье, — процедила она сквозь зубы, — я его никогда не надевала. Оно лежало в шкафу двенадцать лет.

— Прости.

— Я специально выбрала его. Думала, будет уместно. А ты...

— Я не специально.

— Я знаю, что не специально! — она выдохнула, провела рукой по лицу. — Ладно. Чёрт с ним, с платьем. Вино не вывести, но хотя бы не отравит. Продолжим.

Она улыбнулась. Нервно, натянуто, но всё же улыбнулась.

Я выдохнул.

Второе происшествие случилось, когда принесли еду. Утка по-рубиновски оказалась... яркой. Очень яркой. Красное мясо, красный соус, красный гарнир — даже картофель был какой-то бордовый. Она посмотрела на мою тарелку с выражением человека, который увидел инопланетный артефакт.

— Это еда?

— Драконья кухня. Не бойся, она не кусается.

— Она выглядит так, будто сама кого-то укусила.

Я засмеялся. Она взяла вилку, наклонилась — и тут её туфля, проклятая шпилька, скользнула по гладкому полу. Валерия дёрнулась, вилка вылетела из руки, описала дугу и приземлилась... прямо в суп. Официанта, который проходил мимо.

Суп был горячим. Официант — молодой эльф с идеальной причёской — взвизгнул. Суп разлился по его белоснежной рубашке. Тарелка с грохотом упала на пол.

Я закрыл лицо руками.

— Я сейчас умру, — прошептал я.

— Не ты один, — ответила Валерия.

Эльф, к его чести, отнёсся к происшествию с поистине драконьим самообладанием. Он поклонился, пробормотал «ничего страшного, леди, я сейчас принесу новый суп» и удалился, оставляя за собой мокрый след.

Мы остались вдвоём в повисшей тишине.

— Знаешь, — сказала Валерия, и её голос дрожал от сдерживаемого смеха, — я думала, что наш ужин будет провалом. Но не ожидала, что настолько эпичным.

— Я тоже, — признался я. — Я планировал быть галантным и остроумным. Вместо этого я облил тебя вином и заставил официанта нырять в суп.

— Ты не заставил. Это я его заставила. Моя туфля.

— Твоя туфля идеальна. Как и всё остальное.

Она фыркнула. Потом прыснула. А потом засмеялась— громко, в голос, не стесняясь, откинувшись на спинку стула. Я смотрел на неё, на её смеющееся лицо, на золотые глаза, которые вдруг стали мягкими и тёплыми, и чувствовал, как внутри распускается что-то огромное, зелёное, весеннее.

— Ты прекрасна, когда смеёшься, — сказал я.

Она резко оборвала смех. Посмотрела на меня. Покраснела.

— Не говори таких вещей.

— Почему?

— Потому что я не знаю, как на них реагировать.

— А ты не реагируй. Просто прими.

Она отвернулась к окну. Я видел, как дрожит её рука, сжимающая бокал.

— Ты странный, Торвальд, — тихо сказала она. — Не такой, как другие.

— Это плохо?

— Не знаю. Ещё не решила.

Оставшаяся часть ужина прошла на удивление спокойно. Нам принесли новый суп. Я аккуратно ел свою утку, стараясь не облиться. Валерия даже съела половину порции — и, кажется, ей понравилось. Мы говорили о всякой ерунде: о погоде в драконьем мире (скучно), о последних новостях в Патруле (тоже скучно, но она оживлялась), о том, как Шредер, биомеханический кот Лайры, научился открывать холодильник и теперь ворует колбасу. Она смеялась. Я смотрел. И мне казалось, что это самый лучший вечер в моей жизни.

Когда мы вышли из ресторана, уже стемнело. Фонари горели мягким голубоватым светом, отражаясь в лужах после недавнего дождя. Валерия шла рядом — пошатываясь на своих шпильках, но стараясь держать спину прямо.

— Можно проводить тебя? Я могу понести — спросил я.

— Я на своих ногах.

— Ты еле идёшь.

— Это не я, это туфли. Они прокляты.

Я протянул ей руку. Она посмотрела на неё, потом на меня.

— Я не возьму тебя за руку.

— Почему?

— Потому что тогда я не смогу притворяться, что это просто деловой ужин.

— А это не деловой ужин.

— Знаю. Только нести меня не надо.

И она взяла меня за руку, с опаской, осторожно. Её пальцы были прохладными, но не ледяными — скорее, живыми, пульсирующими. Мои пальцы сомкнулись вокруг её ладони, и я почувствовал, как внутри что-то щёлкает.

— Твоя чешуя светится, — заметила она.

Мы дошли до её дома — маленькой квартирки в Межмировом секторе, не такой убогой, но и не такой роскошной, как мои покои. Она остановилась у двери, достала ключ и замерла.

— Спасибо за вечер, — сказала она, не оборачиваясь. — Было... не так ужасно, как могло быть.

— Я старался.

Она повернулась. Её золотые глаза в полумраке казались почти чёрными — но не холодными, а глубокими, как ночное небо. Она смотрела на меня несколько секунд, и я видел, как она борется сама с собой. Что-то происходит. Что-то важное.

— Торвальд, — тихо сказала она.

— Да?

— Я... — она замялась, потом шагнула ко мне. — Не двигайся.

Она приподнялась на цыпочках — шпильки, чёрт бы их побрал, — и поцеловала меня. Нежно. Скромно. Едва касаясь губами моих губ. Всего на секунду. А потом отстранилась и опустилась обратно.

Я стоял, как громом поражённый. Мои губы горели. Сердце колотилось где-то в горле. Дракон внутри меня радостно вопил и бил хвостом.

— Это был... — начал я.

— Молчи, — перебила она, и её щёки пылали даже в темноте. — Это, наверное, была ошибка. Я не должна была.

— Тогда повтори. Чтобы убедиться.

— Торвальд!

Она толкнула меня в грудь — без силы, скорее, чтобы отстраниться. Я не сдвинулся. Я стоял, глядя на неё, и улыбался так, как не улыбался, наверное, никогда в жизни.

— Ты меня поцеловала, — сказал я. — Ты, стерва редкостная, мужиков на завтрак едящая, поцеловала меня.

— Я сказала — молчи!

— Я счастлив. Я, Торвальд Изумрудный, счастлив как никогда в жизни.

Она развернулась, быстро открыла дверь и шагнула внутрь. На пороге замерла.

— Спокойной ночи, — бросила она через плечо.

— Спокойной ночи.

— И не смей рассказывать Лайре. Или Адэль. Или кому-либо. Или я тебя убью.

— Никому. Обещаю.

Дверь захлопнулась. Я остался стоять, глядя на тёмную дверь, и улыбался как идиот.

Я шёл до своей квартиры сорок минут — потому что не хотел пользоваться порталом, хотел продлить это чувство. Ветер обдувал лицо, звёзды мерцали над головой, и где-то вдалеке пели драконьи гимны. Всё было правильно. Всё было хорошо.

Я лёг в постель и долго смотрел в потолок, прокручивая в голове этот поцелуй. Одно мгновение. Одна секунда. Которая изменила всё.

— Спокойной ночи, Валерия, — прошептал я в темноту.

И закрыл глаза.

Глава 7. Тайны и контракты

Глава 7. Тайны и контракты

Валерия

На следующее утро после поцелуя я проснулась с чётким планом: сделать вид, что ничего не было. Ни ужина, ни вина на платье (которое, кстати, я всё-таки отдала в химчистку, надеясь на чудо), ни этого проклятого дракона с его изумрудными глазами.

Я даже составила список пунктов:

1. Не думать о Торвальде.

2. Не пересекаться с Торвальдом.

3. В случае случайной встречи — сделать ледяное лицо и пройти мимо.

4. Ни в коем случае не вспоминать, как мои губы коснулись его губ.

5. Пункт 4 зачёркнут, не вспоминать пункт 4.

План продержался ровно до одиннадцати утра.

Я сидела в своём кабинете, разбирая отчёты по незаконным модификациям сознания (скучно, стандартно, полтора земных года расследований), когда в дверь постучали. Негромко, но настойчиво. Я сказала «Войдите», не поднимая головы, и продолжила читать.

— Привет, — раздался голос, от которого у меня внутри всё перевернулось.

Я медленно подняла глаза. Торвальд стоял в дверях, одетый в обычный тёмно-зелёный камзол (без вычурностей, но сидело идеально), и держал в руках... букет. Не драконьих цветов, не магических светящихся растений — обычных полевых ромашек. В газетной обёртке.

— Ты что здесь делаешь? — спросила я ледяным тоном, хотя сердце уже ухнуло куда-то в пятки.

— Пришёл сказать, что вчерашний вечер был прекрасным, — он шагнул внутрь и положил букет на край моего стола, прямо на отчёт о незаконных модификациях. — И принёс тебе цветы. Полевые. Я сам их собирал, между прочим. В Нефритовых лугах. Там сейчас такое разнотравье...

— Торвальд, — перебила я, стараясь не смотреть на ромашки. — Давай договоримя, что это был просто ужин. Не более.

— Ты поцеловала меня.

— Я ошиблась.

— Дважды за вечер? Ты сначала поцеловала, потом сказала, что ошиблась. Ошибка — это один раз. Два — это закономерность.

— Это была закономерная ошибка, — отрезала я, но голос предательски дрогнул.

Он улыбнулся. Широко, открыто, и от этой улыбки у меня пересохло во рту.

— Валерия, — тихо сказал он. — Ты мне нравишься. И я не собираюсь делать вид, что ничего не было. Но если ты хочешь, чтобы мы никому не говорили — я согласен. Пусть это будет нашим секретом.

Я смотрела на него и чувствовала, как рушатся все мои защитные барьеры, один за другим. Этот дракон был хуже любой магии. Он действовал не силой, не хитростью — он действовал простотой. Искренностью. И этими дурацкими ромашками.

— Хорошо, — услышала я свой голос. — Тайно. Никто не узнает.

— Никто, — согласился он.

— Если ты кому-нибудь расскажешь, я придушу тебя во сне.

— Договорились.

Он развернулся и вышел из кабинета, оставив меня наедине с букетом ромашек и отчётом, который теперь был весь в пыльце. Я смотрела на цветы и чувствовала, как уголки губ сами собой ползут вверх.

— Чёрт, — прошептала я. — Чёрт, чёрт, чёрт.

И спрятала ромашки в ящик стола, под замок.

Первые две недели наших тайных встреч были похожи на шпионский роман.

Мы встречались в неожиданных местах: в заброшенных портальных залах, на крышах магических башен, в маленьких кафе на границе миров, где никто не знал ни драконьих лордов, ни оперативников Патруля. Я приходила первой, проверяла, нет ли «хвоста» (паранойя — моё второе имя), он появлялся через пять минут, и мы просто... были вместе.

Сначала я пыталась держать дистанцию. Садилась напротив, а не рядом. Не смотрела в глаза. Отвечала односложно. Но он был неумолим — каждый раз приближался чуть ближе, каждый раз находил повод коснуться моей руки, каждый раз говорил что-то такое, отчего я забывала, зачем я здесь и почему должна его ненавидеть.

— Ты сегодня устала, — заметил он однажды, когда мы сидели в «Дырявом Котле» — так себе забегаловка на нижнем уровне Арканиса, где подавали отвратительный кофе, но зато никто не пялился.

— Я всегда уставшая , — ответила я, делая глоток этой бурды. — Это моё нормальное состояние.

— Твоё нормальное состояние — быть на взводе, контролировать всё вокруг и никому не доверять, — он спокойно посмотрел на меня. — Я прав?

— Ты в психологи заделался?

— Я дракон. Мы чувствуем такие вещи.

Я замолчала. Он был прав. Я действительно не доверяла никому. И ему — в том числе. Но с каждой нашей встречей этот недоверие давало трещину.

— Расскажи мне что-нибудь, — попросил он. — Что-то, что ты никому не рассказывала.

— Зачем?

— Хочется узнать тебя поближе. Настоящую.

Я сжала кружку так, что она чуть не треснула. Настоящую. Ту самую, с косичками и добрыми глазами? Ту, что умерла много лет назад на пустыре, под снегом?

— Я была другой, — сказала я наконец. — Раньше. Я верила в людей.

— А теперь?

— Теперь я знаю, что люди — дерьмо. Кроме нескольких исключений.

— Я вхожу в исключения?

— Пока нет.

Он не обиделся. Он улыбнулся и сказал:

— Тогда я постараюсь.

И от этих слов у меня защипало в глазах.

Время шло. Мы встречались уже почти месяц. Я привыкла к его присутствию — к его голосу, к его запаху (лес, зелень, что-то свежее, как после дождя), к его манере говорить «ты прекрасна» каждые пятнадцать минут. Я даже начала отвечать — не комплиментами, нет, но хотя бы не посылала его в болото.

Однажды он показал мне свой любимый сад. Не парадный, не тот, что в Нефритовых горах, а маленький, заброшенный, на задворках Изумрудного дворца. Там росли дикие розы, и пахло так, как пахло в моём детстве — как будто мамиными пирогами, хотя пирогов, конечно, не было.

— Ты часто сюда приходишь? — спросила я, присаживаясь на старую каменную скамью.

— Когда грустно, — признался он. — Или когда нужно подумать. Это моё место силы.

— А теперь ты привёл меня.

— Теперь я привёл тебя.

Он сел рядом, вплотную. Я чувствовала тепло его плеча через тонкую ткань рубашки.

— Торвальд, — сказала я.

— М?

— Мы слишком быстро движемся.

— Позволь возразить. Мы вообще не движемся, — сказал он. — Мы сидим на скамье.

— Ты понял, о чём я.

Он повернулся ко мне. Его глаза — изумрудные, глубокие — смотрели серьёзно.

— Валерия, я не тороплю тебя. Я просто... хочу быть рядом. Сколько понадобится. Год, два, десять. Я никуда не уйду.

— Ты не можешь это обещать.

— Могу. И обещаю.

У меня внутри что-то оборвалось. От того, что он говорил это так просто, так легко, будто ничего другого и быть не могло.