Рубиновая для дракона

Глава 1. Ад, металл и платиновые волосы

Глава 1. Ад, металл и платиновые волосы

Торвальд

Я видел много дерьма за свои годы. Я видел, как рушатся миры, как горят города и как драконы пожирают друг друга в битвах за территории. Но такого я не видел никогда.

Женщина в серебристом комбинезоне влетела в зал через пролом в стене, который только что проделала мощным магическим разрядом, и я влюбился. Нет, серьёзно. Вот так — раз, и всё. Сердце пропустило удар, потом ещё один, а потом пустилось в галоп, как будто за мной гналась стая голодных варгов.

Она была прекрасна..

Платиновые волосы развевались за спиной, в руках она держала странный прибор, похожий на помесь арфы и плазменной пушки, а её глаза — золотые, горящие, как расплавленный металл — сканировали поле боя с хищной грацией. Она была создана для хаоса. И я хотел узнать её имя.

— Флинт! — рявкнула она в коммуникатор, даже не взглянув в мою сторону. — Я на позиции! Барьер держится, но я его сейчас разнесу к чертям собачьим!

Рядом со мной зарычал раненый гвардеец. Я мельком глянул на него — обычный перелом, не смертельно, — и снова уставился на неё.

— Кто это? — спросил я у ближайшего сапфирового офицера.

— Валерия Флинт, — ответил тот, не отрываясь от перевязки. — Старший оперативник Межмирового патруля. Говорят, стерва редкостная. И лучший специалист по артефактам во всех известных мирах.

— Стерва?

— Да. Мужиков на завтрак ест. Буквально. Слышал, она одного межмирника так отшила, что тот добровольно ушёл в отставку и поселился в пещере отшельником.

— Впечатляет.

— Вы что, заинтересовались?

— Я очарован.

Офицер посмотрел на меня как на сумасшедшего, но я уже не обращал на него внимания. Я смотрел на неё. Она тем временем вскинула свой прибор — я потом узнал, что это был резонансный деструктор, — и нажала на спуск. По залу разнёсся низкий, вибрирующий звук, от которого у меня заложило уши. Барьер, который до этого сжирал магию лорда Аметистового, пошёл трещинами.

— Давай, чешуйчатый! — крикнула она, не оборачиваясь. — Бей в трещины, пока я держу частоту!

Рейнхарт — огромный аметистовый дракон, который только что разнёс ползала в поисках своей жены — обрушил хвост на барьер с такой силой, что стена рухнула. Осколки магической энергии разлетелись во все стороны, и я инстинктивно пригнулся, прикрывая голову. Когда я поднял глаза, она уже была в центре зала, разворачивая деструктор в сторону новых киборгов, которые лезли из проёма.

— Займись ими! — рявкнул Рейнхарт, бросаясь к Лайре.

— Уже! — она сменила тональность на приборе, и из него вырвался уже не звук, а волна — ослепительная, режущая, которая смела первую линию киборгов, как карточный домик.

Я поднялся, отряхнул мундир и направился к ней. Не потому что я был нужен — она явно справлялась и без меня, — а потому что я не мог оставаться в стороне. Мой дракон внутри меня требовал подойти ближе. Понюхать. Узнать.

— Леди Флинт! — крикнул я, приближаясь. — Вам нужна помощь?

Она обернулась. Её золотые глаза впились в меня с такой силой, что я на мгновение забыл, как дышать. Она окинула меня взглядом с головы до ног — мой изумрудный мундир, мои доспехи, моё лицо, — и скривилась.

— Ты кто? — спросила она.

— Лорд Торвальд Изумрудный, — я отвесил лёгкий поклон, стараясь не улыбаться слишком широко. — Кузен леди Эстель. Командир отряда поддержки.

— Отряд поддержки? — она фыркнула. — Вы опоздали. Всё уже почти закончили без вас.

— Я заметил. Но, возможно, я успею хотя бы прикрыть вам спину?

— Моя спина в порядке. Я сама её прикрываю.

— Я не сомневаюсь. Но, — я шагнул ближе и выхватил меч, отбивая летящий в неё осколок, — иногда даже лучшим воинам нужна пара глаз сзади.

Она посмотрела на осколок, потом на меня. Её лицо осталось непроницаемым, но я заметил, как дрогнул уголок её губ. Всего на секунду. Но я заметил.

— Ладно, — буркнула она. — Прикрывай. Но если подставишься — я тебя сама пристрелю.

— Договорились.

Следующие десять минут мы сражались бок о бок. Она работала деструктором, я — мечом и магией. Мы двигались синхронно, как будто тренировались вместе годами. Я прикрывал её левый фланг, она — мой правый. Я сбивал киборгов с ног, она добивала их резонансными ударами. Это было похоже на танец. Самый возбуждающий танец в моей жизни.

— Неплохо, — сказала она, когда последний киборг рухнул на пол. — Для дракона.

— Для человека тоже неплохо, — ответил я. — Ты красиво двигаешься.

— Я красиво убиваю.

— Это одно и то же.

Она фыркнула, но на этот раз — почти смеясь. И в этот момент я понял: пропал. Окончательно и бесповоротно.

Когда битва закончилась, и Лайра в образе ртутной драконицы растворила Ксавьера в лужицу на полу, мы стояли у выхода из зала, грязные, потные, но живые. Валерия вытирала пот со лба и смотрела на мокрое пятно, оставшееся от Ксавьера, с выражением смешанного отвращения и удовлетворения.

— Ну, — сказала она, — это было… познавательно.

— Ты как? — спросил я.

— Жива. Зла. Хочу в душ и выпить.

— Я знаю отличное место. — Я улыбнулся. — Сады Нефритовых. Вино, вид на озеро и никаких киборгов.

Она посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Я чувствовал, как она оценивает меня — не как мужчину, а как угрозу. Как противника. И, кажется, я прошёл проверку.

— Завтра, — сказала она наконец. — Сегодня я слишком устала, чтобы терпеть твои комплименты.

— Мои комплименты — это часть моего обаяния.

— Твоё обаяние сейчас на нуле. Завтра, Изумрудный.

Она развернулась и ушла, не оглядываясь. А я остался стоять, глядя ей вслед, и чувствуя, как в груди разрастается тепло.

— Ты влюбился, — раздался голос сбоку.

Я обернулся. Кайдан Сапфировый стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с выражением человека, который только что увидел своё отражение в прошлом.

— С чего ты взял? — спросил я.

— У тебя глаза горят, как у меня, когда я впервые увидел Адэль. И ты улыбаешься как идиот.

— Я не улыбаюсь.

— Улыбаешься.

Я хотел возразить, но понял, что он прав. Я улыбался. Как влюблённый дурак.

— Чёрт, — сказал я.

— Чёрт, — согласился Кайдан. — Добро пожаловать в клуб.

Глава 2. Болото, пиявки и тактический провал

Глава 2. Болото, пиявки и тактический провал

Торвальд

Прошло три недели после битвы с Ксавьером. Три недели, три дня и примерно четырнадцать часов с того момента, как я впервые увидел Валерию Флинт.

И за это время я успел:

- Выяснить её полное расписание (не сложно — она была педантична до зубного скрежета).

- Узнать, в каком кафе она пьёт кофе по утрам («У Хромого Зика» — отвратительное место, но я терпел).

- Попытаться заговорить с ней в коридорах Межмирового Офиса не меньше двенадцати раз.

- Получить одиннадцать «отвали, чешуйчатый», один «ты ещё здесь?» и ноль — внимание, ноль — согласий на свидание.

Я был в отчаянии. Мой дракон внутри рычал и требовал действий. Я же, как цивилизованный лорд, пытался действовать в рамках приличий. Но приличия, как выяснилось, работали примерно так же хорошо, как бумажный зонтик под водопадом.

— Ты опять за ней ходишь? — спросил Рейнхарт, когда я в очередной раз «случайно» оказался в том же крыле здания, где располагался кабинет Валерии.

— Я патрулирую территорию, — ответил я, не моргнув глазом.

— Ты патрулируешь коридор перед её кабинетом. Третий раз за день.

— Это стратегически важный коридор.

— Там только её кабинет и туалет.

— Туалет — стратегически важное помещение.

Рейнхарт посмотрел на меня с выражением человека, который узнал себя. Вздохнул. Покачал головой.

— Торвальд, ты влюбился как мальчишка. Это одновременно умилительно и жалко.

— Я не влюбился. Я заинтересован. Это разные вещи.

— Ага. Конечно.

Он ушёл, а я остался стоять в коридоре, пытаясь придумать новый предлог, чтобы заговорить с ней. Но тут дверь её кабинета распахнулась, и она вышла сама.

Валерия Флинт в рабочем костюме — облегающие чёрные штаны, высокие ботинки, куртка с нашивками Патруля — была зрелищем, от которого у меня перехватывало дыхание. Её платиновые волосы были стянуты в тугой хвост, на лице — ни грамма макияжа, под глазами — тени от недосыпа. И она все равно была прекрасна.

— Опять ты, — сказала она, заметив меня. — Ты вообще здесь работаешь или просто живёшь в коридоре?

— Я ждал тебя, — честно признался я.

— Зачем?

— У меня есть информация о возможном местонахождении остаточных артефактов Ксавьера. Я подумал, что тебе будет интересно.

Она приподняла бровь. Её золотые глаза сузились.

— Информация? Откуда?

— Мои разведчики нашли следы магической активности в болотах на границе миров. Я подумал, что мы могли бы проверить это вместе.

— Мы?

— Ну, я и мой отряд. А ты — как специалист по артефактам. Чисто профессиональное сотрудничество.

Она смотрела на меня долго, очень долго. Я чувствовал, как она просчитывает варианты — согласиться, чтобы отвязаться, или послать меня подальше, чтобы я наконец отстал.

— Ладно, — сказала она наконец. — Но если это окажется ложной тревогой, я лично привяжу тебя к дереву в этом болоте и оставлю пиявкам.

— Договорились.

Я улыбнулся. Она фыркнула и пошла в сторону портального зала.

Болото было отвратительным. Я ненавидел болота. Но я был готов терпеть любую гадость, лишь бы провести с ней больше времени. Мы шли уже третий час. Валерия двигалась впереди, её сканер магических аномалий мерцал зелёным — мы приближались к цели. Мой отряд растянулся цепочкой позади, но я специально держался рядом с ней.

— Ты дышишь мне в спину, — сказала она, не оборачиваясь.

— Я слежу за твоей безопасностью.

— Моя безопасность в порядке. Отойди на метр.

— Никак не могу. Это противоречит моим инстинктам.

— Твои инстинкты — это проблема твоего дракона, а не моя.

— Мой дракон считает иначе. Он говорит, что ты пахнешь…

— Если ты скажешь, что я пахну цветами или чем-то подобным, я тебя пристрелю.

— …озоном и порохом, — закончил я. — И немного кофе. Это приятный запах.

Она замолчала. Я не видел её лица, но заметил, как её уши слегка покраснели. Прогресс. Мы вышли к полуразрушенному храму, заросшему мхом и лианами. Сканер Валерии запищал громче — аномалия была прямо здесь, внутри.

— Похоже, ты был прав, — признала она. — Здесь что-то есть.

— Я всегда прав.

— Не зазнавайся.

Мы вошли внутрь. Храм был старым — очень старым, — его стены покрывали руны, которые я не узнавал. Валерия сразу же принялась за работу — сканировала стены, читала символы, бормотала что-то себе под нос. Я же наблюдал за ней.

— Ты пялишься, — сказала она, не поднимая головы.

— Я восхищаюсь.

— Это одно и то же.

— Нет. Восхищение — это более интеллектуальный процесс. Пяление — это просто пяление. Я нахожусь на стадии интеллектуального восхищения.

— Ты издеваешься?

— Ничуть.

Она закатила глаза и продолжила работу. Я отошёл к дальнему концу зала, делая вид, что изучаю стены, но на самом деле просто пытался унять сердцебиение. Оно колотилось как бешеное каждый раз, когда она оказывалась рядом.

— Смотри, — вдруг сказал я.

Она подошла ближе. Я стоял у алтаря, держа в руках обломок каменной таблички, покрытый древними письменами. Её глаза горели азартом — тем самым, который я видел у неё в бою.

— «Когда адамантий встретит изумруд, спящая кровь пробудится», — прочитала она вслух. — Что это значит?

— Понятия не имею, — честно признался я. — Но я подумал, что тебе будет интересно.

— Мне?

— Ну, ты же специалист по артефактам. И вообще — умная женщина.

Она посмотрела на меня. На этот раз — без раздражения. Без сарказма. Просто посмотрела, как будто видела впервые.

— Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что позвал.

У меня сердце остановилось. Потом забилось снова — в два раза быстрее.

— Всегда пожалуйста, — ответил я.

Мы вышли из храма, когда солнце уже клонилось к закату. Валерия убрала табличку в поясную сумку, и мы направились к точке эвакуации. Я шёл рядом с ней — не сзади, не спереди, а именно рядом, — и чувствовал, как между нами что-то меняется.

— Ты завтра свободна? — спросил я, когда мы уже почти дошли.

— Я занята.

— А послезавтра?

— Тоже.

— А через неделю?

— Торвальд, — она остановилась и повернулась ко мне. — Ты не отстанешь, да?

— Нет.

— Даже если я скажу, что ты мне неинтересен?

— Скажешь?

Она посмотрела на меня. Долго. Пристально. Потом её губы дрогнули.

— Чёрт, — сказала она. — Ладно. Завтра. Ужин. Но если там будут свечи и цветы, я уйду.

— Никаких свечей и цветов, — пообещал я. — Только вино и разговоры.

— И никаких серенад.

— Никаких серенад.

— И ты не будешь пялиться.

— Я буду восхищаться.

Она фыркнула и пошла в портал.

А я остался стоять посреди болота, грязный, мокрый, с пиявкой на штанине, — и чувствовал себя самым счастливым драконом во всех известных мирах.

Визуалы. Торвальд

Торвальд

Немножко жарко стало

Глава 3. Тени прошлого

Глава 3. Тени прошлого

Валерия

Я ненавидела это чувство.

Оно приходило всегда после хорошего вечера. После того, как я позволяла себе расслабиться. Улыбнуться. Сказать кому-то «спасибо» и почти не пожалеть об этом. После того, как этот невыносимый изумрудный дракон смотрел на меня так, будто я была не старшим оперативником с репутацией стервы, а чем-то... драгоценным.

Вот и сейчас — я сидела на полу своей холостяцкой квартиры в Межмировом секторе, прижимая к груди старенький планшет с потрескавшимся экраном, и чувствовала, как где-то в груди разрастается знакомая, липкая пустота.

Экран планшета тускло светился. На заставке была фотография: старый деревянный дом, залитый солнцем, сирень у крыльца и две фигуры — мужчина и женщина, оба седые, оба смеющиеся, оба держащие меня за руки. Маленькую девочку в цветастом сарафане, с косичками и огромными золотистыми глазами, которые смотрели в объектив без единой тени той стали, что появилась в них позже.

Я провела пальцем по экрану, стирая невидимую пыль. Фотографии было почти двадцать лет. Сделанная настоящим фотоаппаратом, не голографией, напечатанная на старой глянцевой бумаге и потом оцифрованная мной, когда я поняла, что это всё, что у меня осталось.

Мама. Папа. Дом.

Я закрыла глаза и провалилась в прошлое.

Моё детство пахло земляникой и типографской краской.

Мама, Ирина Петровна, была библиотекарем в маленькой деревне в России, в моем мире. Она приходила с работы, пахнущая пылью веков и ванилью, которую прятала в кармане, чтобы угостить меня. Мама умела слушать. По-настоящему. Когда я, семилетняя, взахлёб рассказывала ей про драконов, которых только что вычитала в одной из её книг, она не отмахивалась, не говорила «это сказки, доча». Она садилась рядом, смотрела мне в глаза и спрашивала: «А какой он был, этот дракон? Золотой? Синий? А может, изумрудный?»

Папа, Сергей Иванович, работал на местном заводе — старом, советском, с гудком в шесть утра и запахом машинного масла, который не выветривался из его рабочих рук даже после мытья с хозяйственным мылом. Он был молчаливым, большим, медлительным, как лось, и при этом умел делать невероятные вещи. Мог починить любую сломанную вещь — от утюга до трактора. Мог построить скворечник, который потом не сдувало самым сильным ветром. А ещё он каждое воскресенье водил меня в лес.

— Валерка, смотри, — он показывал на высокую сосну. — Видишь, как корни вросли в землю? Крепко. Как у дракона, которого ты любишь. Чтобы никакой ветер не свалил.

— Пап, драконы не живут на соснах.

— А ты откуда знаешь? Может, они и живут. Просто мы их не видим.

Мы были бедными. Не нищими — у нас всегда была еда, крыша над головой и даже пара лишних рублей на мороженое в сельпо, — но бедными. Мама вязала мне свитера из перепущенных ниток. Папа чинил велосипед, который был старее его самого. На Новый год я получала не голографические игрушки, а книги. Книги с картинками, где драконы летали над замками, а принцессы не ждали спасения, а сами сражались.

Я была доброй. Невероятно, раздражающе доброй.

В школе меня дразнили «библиотечной мышкой», потому что я носила очки в толстой оправе (зрение упало в десять лет — слишком много читала при плохом свете), стеснялась отвечать у доски и всегда, всегда подкармливала бездомных собак на задворках. Я могла расплакаться, если видела, как кто-то обижает котёнка. Могла отдать последний бутерброд однокласснику, который забыл поесть. Могла простить. Я умела прощать.

— Ты слишком мягкая, — говорила мне бабушка, пока мы пололи грядки. — Тебя мир съест.

— Не съест, — улыбалась я. — Если я буду доброй, и мир станет добрее.

Какой же я была наивной дурочкой.

Всё изменилось, когда мне было шестнадцать.

Не в один день. Не из-за одной трагедии. Просто постепенно, как вода точит камень. Мир показал мне свои зубы, и они оказались куда острее, чем я думала.

Первым ударом стала болезнь мамы. Рак. Быстро, агрессивно, без вариантов. Я помню, как она сидела на кухне после очередного сеанса химии — лысая, худая, с огромными глазами, в которых всё ещё теплилась жизнь. Она сжимала мою руку своими холодными пальцами и шептала:

— Лерочка, ты держись. Ты сильная. Я знаю.

Я не была сильной. Я была шестнадцатилетней девчонкой, которая каждую ночь рыдала в подушку, чтобы не разбудить отца. Которая после школы бежала не гулять с подружками, а в больницу, за двадцать километров на электричке. Которая научилась готовить, стирать и убирать, потому что папа работал в две смены, чтобы оплатить лекарства.

Мама умерла в сентябре. Бабье лето, золотая листва за окном палаты, запах хлорки и её последний вздох. Она улыбнулась мне. Перед тем как закрыть глаза, она улыбнулась.

— Ты моё солнышко, — сказала она. И всё.

Я не плакала на похоронах. Стояла у могилы, держала папу за руку, и чувствовала, как внутри меня что-то ломается. Не сразу — маленькая трещинка. Но она была.

А вот папа сломался. Он не пил, не уходил в запой — он просто... угас. Перестал чинить вещи. Перестал разговаривать. Сидел вечерами на кухне, смотрел на пустой стул напротив и молчал. Я пыталась до него достучаться — не получалось. Он был как дом, из которого вынули несущую стену.

Через полгода его сократили на заводе. Оптимизация. Новые хозяева. Старые кадры не нужны. У нас не было сбережений — всё ушло на лечение мамы. Не было работы. Не было будущего. Я бросила школу (десятый класс, почти аттестат) и пошла работать. В местный магазин — продавщицей за копейки. Мне было семнадцать.

А потом случилось второе.

Помню этот день поминутно. Холодный ноябрь, снег с дождём, серое небо. Я возвращалась из магазина поздно вечером — папа попросил принести хлеба. Дорога проходила через пустырь. Там было темно, фонари не горели уже года три, но я не боялась — знала каждый кустик, каждую кочку.

Они выскочили из-за гаража. Трое. Пьяные или под чем-то — я не разбирала. Но их глаза... я запомнила их глаза. Злые. Голодные. Такие глаза бывают у тех, кто потерял всё и хочет отнять последнее у другого.

Меня били. Долго. Сначала по лицу, потом по животу, потом ногами, когда я упала. Я не кричала — не было сил. Я только закрыла голову руками и молилась, чтобы они остановились. И не трогали меня. Они остановились. А затем.. Один, самый наглый, самый отвратительный начал разрывать мою одежду. Я думала они закончат , отобрав последнее: сумку, часы (дешёвые, папин подарок), и, кажется - это всё, что у меня было. Но нет...

Я лежала в грязи, разбитая, и смотрела в чёрное небо. Снег падал на лицо, таял и смешивался с кровью. И в этот момент я поняла: доброта — это роскошь. Роскошь, которую могут позволить себе только те, у кого есть сила её защитить. А у меня силы не было. Совсем.

Меня нашёл патруль. Не местный — межмировой. Случайно. Рядом с пустырём оказался скрытый портал, и двое оперативников вышли на проверку сигнала как раз в тот момент, когда грабители убегали. Они задержали тех, вызвали скорую и полицию(земную, нормальную), и один из них — женщина с зелёными глазами и спокойным, глубоким голосом — опустилась рядом со мной.

— Тебя как зовут? — спросила она.

— Валерия, — прошептала я разбитыми губами.

— Валерия, ты смелая. Ты выжила. Ты позволишь тебе помочь?

Её звали Лара. Она была из Межмирового патруля, специалист по аномалиям. И она предложила мне шанс. Не просто залечить раны — уйти. В другие миры. Учиться. Стать кем-то, кто никогда больше не окажется в грязи, беспомощный и никчёмный. Стать тем, кем больше никто не сможет воспользоваться.

— Ты подходишь, — сказала она, когда тесты показали мой магический потенциал. — У тебя сильный резонанс с артефактами. Мы сделаем из тебя отличного оперативника.

Папа не стал меня удерживать. Он только кивнул, когда я рассказала ему, глядя в пол. «Езжай, Валерка. Там тебе будет лучше, чем здесь». Он умер через год. Инсульт. Мне сообщили в Академии, я прилетела на похороны — одна, в чёрном платье, с выправкой, которой у меня раньше не было. И снова не плакала.

После похорон я вернулась в Академию и сказала себе: хватит. Хватит быть той мягкой, доброй девчонкой, которую бьют, унижают, забирают последнее. Доброта — это люкс. А я теперь бедная. Беднее, чем когда-либо. У меня нет ни дома, ни семьи, ни даже могилы, куда я могла бы прийти и поплакать.

Есть только я. И я должна быть сильной.

Глава 4. Как я стала стервой академии

Глава 4. Как я стала стервой академии

Валерия

Академия Межмирового Патруля была не местом для слабаков. Там мне сразу установили глазные импланты (золотые глаза мне очень подошли). Зрение вернулось. Я видела все очень четко. Не помню, когда последний раз так хорошо видела. Но, только чтобы понять, что меня ненавидят, зрение не особо было нужно.

Меня ненавидели с первого курса. За то, что я была землянкой. Самой обычной. И все равно училась лучше всех. Я зубрила ночами. Тренировалась до седьмого пота. Осваивала артефактику, которой другие уделяли внимание только на лекциях. Я была навязчивой. Одержимой. Я должна была стать лучшей. Лучшей — чтобы никто больше никогда не посмел смотреть на меня свысока.

В меня влюбился однокурсник. Лоренс. Симпатичный парень. Добрый. Он носил мне кофе, помогал с домашними заданиями, смотрел влюблёнными глазами. А я... я позволила себе чуть-чуть расслабиться. Всего на несколько месяцев.

Лоренс оказался предателем. Не потому что хотел меня обидеть — просто ему предложили повышение. Место в престижном отделе. А для этого нужно было «поделиться информацией» о моём секретном проекте — устройстве для нейтрализации магических полей, которое я разрабатывала втайне от всех.

Он скопировал мои чертежи. Передал их начальству. Выдал за свои.

Я узнала об этом случайно — услышала разговор в коридоре. Лоренс стоял, опёршись на стену, и говорил своему другу: «Да не парься, она же землянка. Кто ей поверит? Скажет, что украл — её же засмеют. У неё даже родных нет».

Я не стала кричать. Я просто ушла в свою комнату, села на кровать и смотрела в стену четыре часа. А потом собрала вещи, перевелась на другой факультет и поклялась себе: больше никогда. Никогда не открываться. Никому.

На четвёртом курсе я была уже не той девчонкой, которая пришла из российской глубинки. Я была Валерией Флинт (фамилию отца я оставила на Земле) — лучшим специалистом по артефактам за последние несколько лет. Я была резкой, саркастичной и держала всех на расстоянии вытянутой руки. Если кто-то пытался подойти ближе — я отшивала его так, что он бежал в другую галактику.