Полная версия
– Это лишь ваше воображение, – говорю я, стараясь, чтоб голос звучал твёрдо и убедительно. – Что-то вы приписываете моим действиям, что-то случаю. Но знаете что? Если хотите поверить, что всё само собой исправится – верьте! Так проще всего. Только бесполезнее.
Она замолкает и делает шаг назад. А я понимаю, что она не нашла за что меня укусить.
– Прошу покинуть мою комнату, – добавляю я спокойным тоном, но холодным тоном, по которому они сразу должны понять, что роль жертвы точно не для меня, – Если хотите следить за моей работой, позову вас, как всё закончу. Если хотите ругать, делайте это у себя в комнате. А указывать мне, как жить и что делать, точно не стоит вообще.
Леди Норвиль открывает рот.
Закрывает.
Разворачивается и уходит. Ее свита рассыпается вслед за ней.
Я погружаюсь в работу, но ненадолго, потому что через несколько минут меня окликает голос:
– Леди Камелия, вы не должны были так…
В дверях стоит Анита, прижав руки к груди, глаза расширены. Смотрит на меня с какой-то странной смесью восхищения и тревоги.
Входит в мою комнату, аккуратно притворяя за собой дверь. Какое-то время смотрит на то, что я делаю, не осуждает, но и не бросается помогать. Ну что ж, всему свое время наверное.
– Как думаешь, донесут? – спустя несколько минут молчания спрашиваю я то, что меня саму гложет.
– Не знаю, – вздыхает она. – Могут донести. Они точно почувствовали, что стало теплее. И это их… напугало, понимаете? Здесь все боятся перемен, особенно тех, что делают другие.
Киваю. Это я уже поняла.
В голову приходит неожиданная мысль, и я решаю её проверить.
– Анита, – тихо говорю я, – скажи, а ты не знаешь, почему Джозетта не хочет топить приют нормально? она же сама здесь живет? Неужели ей нравится жить в сырости и холоде?
Моя новая знакомая топчется на месте, потупив глаза, но все-таки решается и произносит:
– У леди Джозетты в комнате свой камин. Его топят независимо от всего остального здания. И там всегда тепло. И сухо. – Анита понижает голос почти до шёпота, словно боится, что даже у стен есть уши, – И она часто не ночует в приюте. Уезжает домой. у нее свой домик есть… А нам говорит “дела в городе” и уезжает, вы же понимаете?
“О, да! Я понимаю! Еще как понимаю” – думаю я.
В голове складывается не слишком приятная картина. Джозетта экономит уголь и дрова не ради приюта, раз в ее комнате всегда натоплено. Это её личная экономия.
Так вот в чем дело! Жадность, прикрытая под вуаль благотворительности и заботы об изгнанных жёнах.
И всем ведь всё равно. Даже сами обитательницы приюта с радостью поддерживают порядки, установленные его хозяйкой! А их бывшие мужья, похоже, тоже не сильно сокрушаются от того, как тут всё устроено, а может быть, просто не интересуются этим. Изгнали и изгнали! Кто их знает, драконов этих?
Глава 15
Тишина после ухода леди Норвиль кажется звенящей. Я стою, опершись о спинку стула, и стараюсь перевести дух. Битва окончена, но дрожь в коленях никуда не делась.
— Зачем ты это делаешь? — слышу я тихий голос Аниты. — Они всё равно не оценят. Будут лишь презирать сильнее.
Я смотрю на ведро с водой, где плавают тёмные хлопья смытой плесени.
— Потому что я не понимаю, Анита, честно не понимаю. Почему все так цепляются за то, что их убивает?
Я опускаюсь на край своей кровати, вдруг ощущая всю тяжесть утраты сил. Пауза затягивается, и я осознаю, что не могу просто отмахнуться. Она заслужила объяснение.
— Ты видела эти стены? — начинаю я, глядя на только что отмытый, чистый участок камня. — Эта зелень… она не просто уродлива. Она живёт. Дышит. Она прорастает в лёгкие, очень тихо, по крупинке. Она вызывает кашель, который не проходит. Появляется слабость, которая становится нормой. Она высасывает жизнь, пока ты думаешь, что просто неважно себя чувствуешь, — я замолкаю, подбирая слова. — От этого умирают. Не сразу, не ярко. Тихо. Словно свеча на сквозняке. И здесь все вокруг делают вид, что так и надо. Что это естественный ход вещей для тех, кого бросили.
Анита молча слушает, её глаза не отрываются от моего лица, но она так и не решается ничего произнести.
— Я не хочу так, — мой голос звучит тише, но твёрже. — Я не хочу, чтобы кто-то здесь так умирал. И уж тем более я сама. Бороться с этой гнилью это не значит опуститься. Это значит поднять голову, чтобы заявить: “Я здесь, я жива, и я не позволю этому месту меня съесть”. Каждый чистый квадрат стены это мой акт сопротивления установленным правилам, которые только вредят. Понимаешь?
Она медленно переводит взгляд на ведро с раствором, на щётку, на мои испачканные руки. В её глазах что-то меняется. Страх отступает, уступая место медленному, трудному осмыслению.
— Никто никогда не говорил об этом вот так, — произносит она наконец. — Все только и твердят о смирении и приличиях. А то, что мы болеем это как будто само собой разумеется. Наказание за неудачное замужество.
— Это не наказание, — возражаю я, чувствуя как внутри вспыхивает огонёк злости с новой силой. — Это халатность. И равнодушие. И мы имеем полное право это изменить. Пусть даже своими руками.
На этом разговор наш заканчивается. Я не уверена, что Анита всецело мне верит, но всё же рада такому союзнику. Весь день я провожу тщательную уборку, внимательно осматривая каждый кусочек стен, двигая мебель и избавляясь от злосчастного вредителя.
На следующее утро я просыпаюсь с неожиданно лёгким сердцем. Несмотря на вчерашний скандал, а может быть, и благодаря ему, я чувствую, что сделала ещё один шаг.
Мы с Анитой завтракаем вместе, и она уже не шёпотом, а вполголоса делится последними новостями. Рассказывает мне о том, кто что сказал, кто возмущается, а кто, наоборот, втайне одобряет эту затею. Вдруг на пороге столовой появляется Джозетта.
— Леди Камелия, к вам опять почтенная гостья, — произносит она сладким, ядовитым тоном. — Уж не намерены ли вы открыть у нас салон для приема визитов в приёмной?
Сердце на мгновение замирает. Неужели мачеха? Или Амелия, жаждущая реванша? С тяжелым предчувствием я выхожу в коридор.
В убогой приёмной, у единственного пыльного окна, стоит знакомая фигура в тёмном платье и белом чепце. При виде меня лицо Киры озаряется такой искренней, сияющей улыбкой, что на душе сразу становится светлее.
— Леди Камелия! — она делает реверанс, но я тут же подхожу и беру ее за руки.
— Кира, какая неожиданность! Всё в порядке?
— Всё сложно, госпожа, — она понижает голос, ее глаза блестят от возбуждения. — После того визита к вам леди Амелия, когда она поняла, что именно порвала, то рыдала в комнате два дня. Герцог говорит, что раз уж так вышло, то он не будет нарушать закон и подождёт положенный срок! — с восторгом шепчет Кира. — А леди Амелия плачет, кричит, что это заговор, что вы всё подстроили! Она говорит, что если бы вы подписали свиток тогда, в тот же день, господин Артур мог бы жениться на ней как на единственной жене в любое время! А теперь он и не думает этого делать!
— Господин Грэйхем велел передать лично в руки, — Кира суёт мне в руки новый, плотно свёрнутый свиток, а я теряюсь от непонимания.
Ведь только что она сказала, что он не собирается в ближайшее время брать в жёны Амелию, и ведь не может, пока срок моего пребывания в приюте не достигнет полугода. Только тогда дракон в праве взять себе вторую жену без развода с первой.
Мы говорим ещё совсем недолго. Кира спешно рассказывает о жизни в замке, о том, как Амелия пытается копировать мои манеры и терпит фиаско, о том, что герцог стал ещё мрачнее. Я слушаю вполуха, чувствуя, как свиток в моей руке жжёт пальцы.
Но она всё же уезжает, и я остаюсь одна в тишине своего заточения. Наедине со зловещим свитком из плотной бумаги и уже знакомой мне гербовой печатью господина Грэйхема.
Наконец, с глубоким вдохом, я ломаю печать и разворачиваю пергамент.
И замираю.
“Камелия,
До меня дошли слухи о твоём активном обустройстве на новом месте. Вероятно, условия содержания не столь плачевны, как о том говорят, и твоё рвение продиктовано избытком энергии, а не отчаянием.
Сообщение, переданное с моей невестой, не было тобой получено. Новое пока побудет у меня.
Я желаю лично удостовериться, что твоё положение соответствует твоему статусу. Мы встретимся, когда я разберусь с делами.
Артур Грэйхем”
Глава 16
И что мне теперь с этим делать? Я совершенно не понимаю, как реагировать на это письмо. И зачем достопочтенный супруг Камелии послал письмо со служанкой? Еще и сам приехать собирается. Спрашивается – зачем? При том, что бумаги на развод не передал.
Что это всё значит?
В голове множество вопросов рождается, но все остаются без ответа.
Задумчиво подхожу к окну. Хоть и приходится приложить немалые усилия, но в итоге распахиваю рамы. Старые, перекошенные, они с трудом поддаются, впускают в комнату свежий осенний воздух.
Вдыхаю его полной грудью.
А еще вижу, как со двора приюта, запряженная парой лошадей, выезжает карета с гербом герцога Грейхема.
Надо же, как интересно, герцог отправил служанку в собственной карете. Может, конечно, это у них тут заведено так. Но что-то мне подсказывает, что не так всё просто. Надо будет разузнать у Киры при случае, если она снова как-нибудь приедет ко мне.
Мои мысли прерывает внезапное появление на пороге моей комнаты Джозетты, чтоб она была неладна! Что за талант появляться, когда ты совсем не нужен?
Но она уже стоит на пороге, деваться некуда.
Из-за того, что она толчком распахивает дверь, легкие шторы на окнах взмывают вверх чуть ли не до потолка, а сама дверь захлопывается за ее спиной резко и гулко, заставляя Джозетту вздрогнуть.
Одета она в платье с множеством рюшей и оборок, словно они могут сделать ее милей. Зато выражение лица неизменно такое, от какого даже у каменной статуи зачесалась бы спина.
За леди Джозеттой комнату заполняет вполне осязаемый шлейф из злости и надушенной сладости одновременно.
– Леди Камелия, – произносит она так, будто “леди” – это оскорбление. – До меня дошли весьма любопытные слухи.
– Правда? – спрашиваю я самым невинным тоном, на который способна. – А я думала, что истиные леди никогда не опускаются до веры слухам.
Джозетта багровеет, мне даже на минуту кажется, что сейчас пар у неё из ушей пойдет. Но она быстро берет себя в руки, и делает вид, что я ничего не говорила, а она ничего не слышала.
– Так вот некоторые обитательницы нашего гостеприимного приюта утверждают, что вы … моете стены!
Она делает паузу. Вероятно, во время которой я должна была по её мнению или разразиться слезами, утверждая, что всё это – пустые наговоры или, что еще лучше, упасть в обморок.
Но я, конечно же, ничего из этого не делаю.
– Моете. Стены! – повторяет она таким тоном, будто я поймана на людоедстве.
– Верно, – отвечаю я. – Стены были покрыты плесенью. Я лишь хочу от нее избавиться и всё. В приюте стало теплей, так что всё должно подсохнуть.
И сразу понимаю – не стоило этого говорить. Её глаза, вечно полуприкрытые и лениво-тяжёлые, вдруг поднимаются на меня резко, точно у кобры, что почуяла движение и готовится к броску.
– Стало теплее, – медленно повторяет она, – это точно. Очень показательно, что этот странный погодный сюрприз совпал с вашим приездом. Даже окна открываете!
Мне хочется закатить глаза. Она всегда найдет в чем меня обвинить. Но сейчас мне не до её обвинений. В конце концов, окно можно и закрыть, что я и делаю.
Чувствую, как по спине пробегает холодок от её взгляда. Пытаюсь немного сгладить впечатление от своих слов:
– Возможно, это просто благоприятная погода, которая готова мне помочь избавиться от плесени.
– Погода, да, благоприятствует, – деланно мурлычет она, но я вижу, что уголок её рта дёргается, выдавая раздражение. И следующую фразу она чеканит словно суровый командир перед новобранцами: – Мне кажется, леди Камелия, вы слишком много на себя берете. Вам надо проявить больше смирения с вашим новым статусом!
И тут я совершаю куда большую ошибку. Слишком устаю от ее тона, от этого её взгляда свысока, от её манер, и от демонстрации бесконечного превосходства на фоне гниющих стен и умирающих обитательниц приюта.
Поэтому выдаю, не подумав, желая поскорей завершить этот неприятный разговор:
– В любом случае, я лишь привожу свою комнату в порядок перед визитом моего мужа. Других проживающих тут это никак не касается. Могу закрывать дверь, чтоб не смущать их мытьем стен.
Ох-х! Вот это я сказала. Глаза Джозетты расширяются буквально на долю секунды, но мне этого хватает. Она вскидывает подбородок, и вся её манерная злость мигом превращается в липкий страх и холодный расчёт.
На лице хозяйки приюта расползается широчайшая улыбка, словно я ей сообщила невероятно радостную весть.
– Ваш … муж? Герцог Грейхем? Сюда? С какой целью?
Пока она произносит эти слова, у меня внутри всё падает в пропасть.
Дура! Абсолютная дура! Зачем я это сказала?!
– Возможно, привезти прошение о разводе, чтобы я его подписала. – добавляю я осторожно и вежливо, но уже поздно.
Слова сказаны, и их уже не вернуть.
Улыбка Джозетты становится сладкой и очень, очень настороженной одновременно.
– Ах, как чудесно, что господин герцог не забывает о благополучии своей почти бывшей жены, даже сам готов ехать с прошением. Ох, как это мило, дорогая моя! – произносит она подчеркнуто нежно, чуть ли не поёт соловьём. – Тогда ваши старания совершенно, асолютно оправданы!
Она делает реверанс такой глубокий, что я слышу, как трещит её корсет.
– Леди Камелия, вынуждена покинуть вас, хотя в другой бы раз с удовольствием поболтала. Но сейчас, увы, неотложные дела!
Последние слова она произносит уже перешагнув порог.
Уходит.
На этот раз не хлопает дверью, не шипит, не делает едких замечаний. Тихо исчезает в коридоре.
И именно эта тишина меня пугает посильней её обычных ядовитых замечаний.
Зато утро начинается не с пения птиц, а с крика Джозетты, разносящегося по коридору:
– Скорей вставайте! Просыпайтесь!!!
Глава 17
Крик Джозетты пронзает утреннюю тишину, как гонг, вырывает из постели, заставляет сердце колотиться от испуга. Я выскакиваю в коридор, ещё не до конца проснувшись, и замираю.
Передо мной разворачивается сюрреалистичная картина. Джозетта, похожая на разгневанную матрону, расставляет по стенам бледных, испуганных женщин с вёдрами и тряпками в руках.
— Всем взять инвентарь! — её не слишком мелодичный голос пронзает утреннюю тишину, словно скрежет вилки по тарелке. — Гостиные, коридоры, кладовые! Каждый кусочек! Я хочу видеть стены, которые не посмеют покраснеть от стыда перед высоким гостем!
Её взгляд, острый как шило, находит меня и на её губах играет сладкая, ядовитая улыбка.
— И вы, конечно же, леди Камелия, присоединитесь. Это ведь ваша инициатива. Покажете пример.
Слова нашей надзирательницы звучат как приговор мне, но я не собираюсь показывать ни ей, ни остальным страха. Я молча подхожу к стопке вёдер и беру своё. Вода внутри уже мутная от разведённой соды. Рядом, на грубом деревянном подносе, лежат маленькие мешочки с алой Своеженицей.
Работа начинается в гробовой тишине, прерываемой лишь шлёпаньем тряпок и скрипом половиц.
Но я чувствую на своей спине жар их взглядов. Каждый взгляд – это их немой укор. Благодаря словам Джозетты, они считают меня виновницей этого принудительного труда.
И вот в самой большой гостиной, под высоким, заплесневевшим потолком, тишину разрывает леди Норвиль. Она не просто бросает свою тряпку в ведро. Она швыряет её с таким звонким всплеском, что все замирают.
— Это унизительно! — её голос дрожит от сдавленной ярости.
Я тут же заглядываю внутрь зала, где она стоит в самом центре выпрямившись во весь свой немалый рост, и её пальцы сжимаются в кулаки так, что костяшки белеют.
— Я не служанка! — Яростно выкрикивает женщина. — Я не буду, как последняя нищенка, ползать по этим стенам! Вы не имеете права требовать этого!
Джозетта появляется в дверях, как по волшебству. Она не спешит. Её лицо выражает лишь спокойную, ледяную учтивость.
— Вы совершенно правы, леди Норвиль, — произносит она медовым голосом. — Принуждать вас я, конечно, не могу. Это дело добровольное и богоугодное. Однако… — она делает театральную паузу, оглядывая зал, — …гость, который к нам едет, ожидает определённого порядка. Тот, кто не готов участвовать в поддержании чести нашего скромного заведения, очевидно, не разделяет наших общих устремлений. А потому… таким особам, пожалуй, не стоит беспокоить себя выходами в город в течение всего этого месяца. Чтобы не отвлекаться от размышлений о собственном достоинстве. В тишине и уединении.
Воздух выходит из лёгких леди Норвиль со свистом. Её лицо из багрового становится пепельно-серым. Месяц взаперти. Месяц без даже призрачной возможности увидеть мир за стенами, без шанса купить ту самую ленточку или передать письмо.
Она молча, с ненавистью глядя на Джозетту, поднимает с пола свою тряпку. В её движениях больше нет прежней грации — только сломленная, яростная покорность. Она возвращается к стене и с таким остервенением начинает тереть заплесневелый угол, будто пытается стереть в порошок саму хозяйку приюта.
Работа идёт дальше, но напряжение теперь висит в воздухе плотнее сырости. Я мою свою часть стены, стараясь не встречаться ни с чьим взглядом.
Это я, своим неосторожным словом, запустила этот маховик унижений.
И тут из соседней маленькой гостиной раздаётся приглушённый, но отчётливый возглас: “О, милостивая Мать!”
Все замирают. Джозетта стремительно исчезает в дверном проёме, и через мгновение оттуда доносится её придушенная ругательство. Я следую за другими.
Картина, которая открывается, на миг выбивает у меня дыхание. Стена в углу комнаты… она не просто чистая. Она ярко-малиновая, с причудливыми, стекающими вниз разводами, будто по камню пролилось вино или… кровь. На полу стоит перевёрнутое ведро, из которого растекается лужа того же зловещего цвета. Рядом, в ужасе прижавшись к противоположной стене, стоит одна из самых молодых обитательниц приюта, Элис. Её руки и передник тоже покрыты малиновыми пятнами.
— Я… я просто хотела, чтобы наверняка, — бормочет она, и слёзы катятся по её щекам, оставляя чистые полосы на испачканном лице. — Мешочек развязался… я нечаянно…
Джозетта молча смотрит на стену.
— Всё, — тихо, но так, что слышно всем, произносит она. — Все… свободны. Леди Камелия. — Она поворачивает ко мне своё бледное лицо. — Поскольку это вы являетесь экспертом по стенам… разберитесь с этим пятном.
Глава 18
Джозетта разворачивается и выходит из гостиной, посчитав, что проблема решена.
Запах сырости от мокрых стен, а еще запах свежей, горьковатой Своеженицы висит в воздухе, пробирается в легкие.
Вокруг меня звенящим кругом висит мёртвая тишина, девушки смотрят на меня осуждающе, будто я виновата и во всех их бедах, и в испорченной стене.
Стена в гостиной и вправду выглядит жутко, поверх серо-зеленых разводов плесени, теперь малиновые разводы.
– Что ж! – вздыхаю я, – значит решу и эту проблему!
Не оставляю себя времени на сомнения и сожаления, да и находиться под осуждающими взглядами других обитательниц приюта очень неприятно. Распрямляю плечи и решительно направляюсь к комнате Джозетты. Скорей всего, она удалилась именно туда.
Мне хочется кричать от несправедливости, но я сдерживаюсь изо всех сил, скандалом тут ничего не добьешься. Аккуратно стучу в дверь.
– Войдите! – раздаётся тягучий, притворно-вежливый голос хозяйки.
Я открываю дверь и ступаю на порог комнаты, где Джозетта сидит за столом, перебирая бумаги. Поднимает на меня глаза, в которых арктические льдины колышатся.
– Леди Камелия, чем обязана? – спрашивает меня удивлённо, как будто мы только что с ней не виделись и она меня не подрядила отмывать стену, испорченную благодаря стараниям юной Элис.
Решаю ей подыграть, хоть внутри все в яростный вихрь закручивается от возмущения. И я делаю реверанс.
– Мне необходимо срочно выйти в город, – говорю я ровно, – Нужно средство, которое поможет вывести пятна Своеженицы.
– Вот я так и знала, что будут проблемы от вашей затеи! – упрекает меня она. – Вы это заварили, вы и…
Не даю ей закончить свою мысль, которая и так понятно написана у нее на лице, перебиваю:
– Как скажете, леди Джозетта, – в моем голосе сплошное смирение. Потом подпускаю в него немного яда, самую малость, когда хлопая ресницами, вздыхаю: – Это ведь лучшая гостиная приюта, уверена, что мой пока еще муж выберет её при визите. Как жаль, что она останется в таком состоянии, ведь просто водой и мылом это не отмыть, как ни старайся.
Я отчаянно блефую. После более чем странных визитов моей маменьки и сестрицы, веры в то, что вдруг сам Артур пожалует, у меня нет ни капли.
Но на Джозетту действует не хуже заклинания. Её брови приподнимаются от пробудившегося интереса, я почти чувствую, как в в её голове что-то щёлкает, когда она складывает два плюс два.
Она его боится! Безумно!
И теперь после вчерашнего признания, она воспринимает каждый свой шаг как подготовку к официальной проверке.
– Разумеется! – говорит она, поднимаясь. – Разумеется, я не могу препятствовать делу, столь важному для репутации и доброго имени нашего приюта.
Я почти выдыхаю с облегчением, но она заявляет, видимо желая оставить последнее слово за собой:
– Но вы не пойдете одна, леди Камелия.
Едва в ответ не закатываю глаза. Но держусь.
Вздрагиваю от неожиданного стука и звука распахивающейся двери. Мы обе оборачиваемся. В дверях стоит Элис. Она бледная, как полотно, сжимает свои руки в кулаки, как ребёнок, который решился на очень опасный подвиг.
– Вы подслушивали? – Взвивается Джозетта.
Я не всё-таки не выдерживаю и закатываю глаза. Элис пунцовеет как листья клёна в октябре, сипло выдавливает:
– Нет… да… Не важно! Я… это я во всём виновата. И значит, я должна помочь исправить то, что натворила, – дрожащим голосом.
Джозетта переводит с нее взгляд на меня, потом обратно на неё, словно подозревает нас в тайном сговоре испортить стену с целью выбраться в город, но не находит ничего и медленно, хищно улыбается:
– Прекрасно! Идите вдвоём! Но поторапливайтесь! У нас всех очень много дел. Особенно у леди Камелии! – не может удержаться она от шпильки.
И только недюжинная сила воли может заставить меня промолчать.
Дорога до города уже знакомая, ветки деревьев смыкаются над нами, заслоняя свет солнца и погружая нас в довольно густую тень. Элис идёт рядом, тихая и молчаливая, несколько раз оглядывается боязливо по сторонам, словно боится, что кто-то посмеет её остановить или что она сама решилась выйти за забор приюта.
Но постепенно её плечи расправляются и даже дыхание становится легче. Будто обстановка приюта наконец отпускает её, перестаёт давить.
– Леди Камелия! – бормочет она, краснея. – Спасибо, что позволили мне пойти с вами.
– Я ничего тебе не позволяла, – улыбаюсь я ей, – это ты себе позволила пойти.
Она краснеет еще сильней:
– Я бы одна ни за что не решилась. А вы такая сильная и смелая. не боитесь ничего!
Я жму плечами. Спорить с ней не хочется, но и соглашаться особо не с чем. Я ещё как боюсь, просто не намерена здесь сгинуть и готова за свою жизнь побороться.
Пару минут идём молча, пока я не решаюсь спросить её:
– Элис, а почему ты здесь?
Она вздрагивает и даже как будто сбивается с шага. А когда мне уже начинает казаться, что не ответит на мой вопрос, она произносит:
– Как и все. Была замужем за драконом. Но мне кажется… он сказал, что я слишком человечка для него. Он улетал, пропадал неделями, а я уговаривала его остаться, а потом ждала. Он сильный и смелый, а я… я … я боюсь высоты, и грозы, и его ярости. Он сказал, что жена не должна бояться. Что я слабая, недостойная…
Она совсем сникает. Еще немного и заплачет. Голос несчастной дрожит. Я быстренько меняю тему:
– Элис, я понимаю, ты недавно в приюте, но может быть, ты знаешь, давно его стены покрылись плесенью?
– Я точно не знаю, но слышала, как леди Норвиль говорила, что раньше такого не было.
Но больше ничего добавить не может, и мне приходится довольствоваться теми крохами информации, что у нее есть.
Хозяйка хозяйственной лавки, где я в прошлый раз брала Своеженицу, всплёскивает руками, когда слышит про малиновую стену:
– Ох, деточки, что же вы там устроили? Я же говорила: щепотку! Своеженица трава сильная! Ох-ох! – Качает она головой.
