Полная версия
Искренне не понимаю, что за несправедливость. Почему такие, как она, вынуждены прозябать в каком-то приюте? Почему при живых родителях она заперта там при непонятных правилах?
— А заверните мне, пожалуйста, ещё выпечки. Хочу попробовать разные начинки, — указываю я на невероятно красивые пышки. — Только отдельно.
— Чайная лавка у нас в городе только одна, но вы следите там, чтобы листья крупные сыпали в мешочек, а то незнакомцам любят там мешочек крошками набивать.
— Спасибо, — благодарю я мужчину и забираю свои покупки.
Сколько всего оказывается можно узнать, просто прогулявшись по лавочкам.
Глава 10
Чаепитие, служившее для меня лишь прикрытием для вылазки в город, все-таки приходится проводить. Но я решаю для себя, что мне и это на руку. Пусть Джозетта думает, будто я смирилась и пляшу под ее дудку.
Я расставляю вазочки с выпечкой на больших длинных столах. Рассыпчатое печенье и кексы выглядят изумительно, а пахнут так, что у меня рот моментально наполняется слюной.
Завариваю чай для всех обитательниц приюта. И словно по команде, что всё готово, мои сёстры по несчастью начинают заполнять столовую.
Кто-то смотрит надменно, оценивающе, видимо, мысленно прикидывая сколько я потратила денег и не сэкономила ли на столь важном мероприятии. Кто-то дружелюбно и открыто, радуясь хоть какому-то разнообразию. Но на большинстве лиц скука и смирение, они словно тени своей прежней жизни, когда они были еще жёнами драконов.
– Как чудесно, что вы справились, леди Камелия! – пропевает словно птица Джозетта, – Девушки, дорогие, давайте поблагодарим нашу сестру за её щедрость и дружелюбие.
Мне хочется фыркнуть и закатить глаза, и я все силы трачу на то, чтоб не сделать этого, в то время как по залу прокатывается неясный гул из, состоящий из “спасибо”, и “ах, как мило”, кто-то даже хлопает в ладоши.
Но я не смотрю на них, я ищу глазами Аниту, дочь булочника. Почти сразу вижу ее. Она, столкнувшись со мной взглядом, робко улыбается. Мне кажется, что она еще моложе меня, худенькая, в очень простом платье, она выглядит уставшей и изможденной. К счастью, места по обе стороны от нее пустуют и я решительно направляюсь к ней.
Она не поднимает глаз от тарелки, когда я сажусь рядом, и на секунду я почти боюсь, что она сейчас расплачется.
– Это откуда? – спрашивает тихонько она, не поворачивая головы, будто боится верить своим глазам.
– Из пекарни на городской площади, от вашего отца, если я не ошибаюсь.
– Не ошибаетесь, – робко, едва слышно произносит девушка и на душе у меня сразу становится легче от осознания, что я правильно угадала. – Он что-то говорил?
– О, да! – Отвечая я, тепло улыбаясь ей, будто моя улыбка в силах ее хоть немного согреть, – Он сказал, что вы лучшая дочь на свете, и он будет рад, если у вас в приюте появится подруга.
– Спасибо! – шепчет она, – я очень по нему скучаю.
– Анита, а это место всегда было таким? – спрашиваю её я.
– Сколько я здесь живу, всегда, – отвечает она без раздумий, – мы все тут сами делаем. И вроде бы справляемся, но сырость и холод – это беда, которую нам не победить.
– Почему никто не чинит?
Она едва усмехается:
— А кому мы нужны? Тут только один старый печник на весь город. И тот говорит: «Пока трубы греют хоть как-то, ничего чинить не стану. Работающее чинить – только портить!».
– Но можно же… попросить?
– Нам запрещено. Всё должно идти через Джозетту.
Ухх! До чего она меня начинает бесить эта Джозетта, просто местный божок какой-то! Установила власть, да только во вред ей пользуется, нет чтоб отопление чинить, они чаепития устраивают.
Если отопление слабое и сырость, вот и болеют несчастные обитательницы приюта.
И что с этим делать, я пока ума не приложу.
Но на следующий день меня ждет новое испытание. Неожиданное и неприятное. Визит моей сестрицы Амелии. В отличие от маменьки, она не брезгует зайти внутрь приюта, но, судя по всему, лишь для того, чтобы убедиться, что слухи не врут, и тут действительно ужасно.
– Добрый день, моя дорогая! – заявляет она с порога. – Рада видеть свою любимую сестричку?
Мысленно благодарю её, что мне пришлось ломать голову, кто это вообще такая. Хотя некоторое сходство с маменькой имеется.
– Ох, какие у вас тут запахи! – жалуется она, жеманно морща носик, – бедные изгнанницы, сложно наверно выживать в таких условиях?
При этом она, конечно, выглядит так, словно пришла на бальный зал, а не в приют для несчастных женщин.
Дорогой дорожный плащ, нарядные туфельки со сверкающими пряжками, неуместно пышное платье. Волосы уложены идеальными волнами, а глаза полны торжества.
– Сестрёнка… – голос её капает мёдом, но я чувствую жало. – Ты отлично выглядишь. Тебе даже идёт этот печальный серый и простое платье.
Я смотрю на неё спокойно, хоть она и скоро лопнет от ощущения превосходства.
И даже мое молчание не может прекратить ее поток болтовни:
– Думаю, ты должна быть рада за меня, у меня теперь лучшие в королевстве платья. Артур приказал отдать твою спальню мне. Я собираюсь сделать в ней грандиозную перестановку, обтянуть все шелками…
Перебиваю ее стрекотание, с трудом вспоминаю имя, как её маменька называла – Амалия? Амелия? Наугад спрашиваю:
– Амелия, дорогая, а не подскажешь ли, ты уже замужем?
Она сразу замолкает, сверкает глазами и поджимает губы. Зацепило все-таки.
– Что за глупость, Камелия? – произносит она недовольно, – быть невестой герцога уже невероятно почётно! И я, в отличие от тебя, эти почести не посрамлю!
– Значит, всё еще не жена, – уточняю я с самым невинным видом.
– Камелия! Подготовка к свадьбе может идти полгода или даже год, а может и больше! Будто ты не знаешь! Всё должно быть идеально! Это не твоя скоропалительная свадьба! – фыркает она. – Герцога тянет ко мне!
Вот так заявление, я удивленно смотрю на сестрицу.
– Что ж, если его так тянет, зачем ему медлить? Препятствий ведь больше нет!
******
Девочки и небольшой подарок – промики для истории Касии Рин
"Служанка Генерал-Дракона"
H95qsmns
zmaemozT
Глава 11
Я вижу, как лицо сестры настоящей Камелии искажается гримасой отвращения и она зачем-то лезет в мешочек, исполняющий здесь по всей видимости роль сумочки.
Невольно делаю шаг назад, хотя в этом мире перцовый баллончик вряд ли уже изобрели, и настороженно смотрю на девушку передо мной.
К огромному изумлению, она просто достаёт свёрток и бросает его на ближайший стол.
— Если бы не поручение герцога, — выдыхает она с яростью. — Я бы разорвала это послание и не зашла бы даже сюда.
— Ты для него ещё и посыльная, — не могу сдержать колкого замечания, хоть это и низко опускаться до её же методов.
Однако при одном лишь виде сестры Камелии у меня клокочет ярость в глубине души. Как она могла вообще так поступить по отношению к своей старшей замужней сестре? В голове не укладывается. И ведь ни слова не слышно о том, что ей нравится Артур. Зато титул герцога звучит явно чаще, чем следовало бы.
От моих слов её лицо багровеет, внешний вид знатной леди растворяется в потоке ярости. Амелия стремительно подходит к столу, куда бросила свиток и начинает рвать его, даже не сломав печати.
Кусочки плотной бумаги опадают на пол словно опавшие листья, а моя не дорогая сестра удаляется из помещения с блеском превосходства в глазах и высоко вздёрнутым носиком.
Я из чистого любопытства решаю посмотреть,что же было в том письме, да и разбросанную бумагу убрать и выкинуть нужно, и замираю, читая заголовок сия документа.
Меня невольно пробирает смех.
Официальное уведомление о разводе по обоюдному согласию, которое я должна была подписать лично и отправить по всей видимости своему всё ещё мужу.
От смеха с ресниц слетает пара капелек слёз. Молодец, сестрёнка. Сама свою же свадьбу и откладываешь. Интересно, почему герцог отправил именно её?
Судя по реакции, Амелия явно не знала, что в свёртке. А господин Артур всё ещё мой муж.
— Госпожа Камелия? — слышу рядом голос Аниты и тут же на него оборачиваюсь. — Всё в порядке?
— Да вот просто… Мне уведомление о разводе подписать нужно было, а моя сестра его сама же и разорвала. А ведь именно она желает стать женой моего мужа.
— Как же жаль! — искренне всплескивает руками и бросается на пол собирать обрывки. — Печать пострадала, — с ужасным сожалением в голосе произносит она. — А сколько вы за неё заплатили? Да так быстро…
— Нисколько, — удивлённо произношу я, откровенно не понимая её вопроса.
— Но как же… Мужья за развод просят определённую сумму. Мой вот запросил пять золотых, хотя сам при свадьбе моему отцу заплатил только три. Так ещё и приют всегда ставит условие заплатить ему столько же за содержание.
— Но я думала, что все здесь уже официально разведены, — поражённая такой новостью, я застываю. — Подожди, а что же мужья?
— Если в течение полугода жена находится не при муже, то он имеет право взять вторую жену.
И тут до меня доходит вся жестокая правда этой ситуации. И слова мачехи об отказе от имени, видимо она решила предупредить заранее, чтобы я добровольно подписала этот документ.
И о том, почему девушка не может даже в семью вернуться. Все они застряли в подвешенном неопределённом состоянии, в котором уже не жена, но ещё не свободная женщина.
— А что, если мы сами выкупим эту свободу? — вдруг меня посещает до простоты гениальная идея.
— Откуда же? — Анита тревожно смотрит на меня. — Вот муж леди Норвиль затребовал сорок золотых, а это значит, что и приюту она должна ещё столько же.
— А если мой муж не спросит с меня ни монеты, сколько спросит приют?
— Я не знаю, — девушка совсем теряется. — Такого на моей памяти ещё не было ни разу. Но считается, что если из такого места девушку забирает возлюбленный, так он доказывает силу своих чувств к ней.
И они конечно же этих возлюбленных никогда не найдут, сидя взаперти и с единственной возможностью выйти отсюда лишь для закупки печенья и чая.
— У нас любимых есть лишь мы сами. С этим точно нужно что-то решать, — твёрдо объявляю я и осторожно беру Аниту за плечи. — Ты разве не хочешь помочь своему отцу и скорее выйти отсюда?
— Хочу, — кивает девушка, всё ещё глядя на меня непонимающим взглядом. — Только вот как… Мой муж присылает мне гроши. Я едва могу исполнить обязательные требования одного чаепития раз в месяц.
— Мы что-нибудь придумаем, — киваю я. — А сейчас, можешь мне помочь? Нам нужно просушить стены, прежде чем избавляться от плесени. А для этого потребуется сильнее топить несколько дней.
— Помогу. Но я очень сомневаюсь, что старик Гильом согласится нам помогать, он один внучку воспитывает, а леди Джозетта выгонит его, если ослушается её приказа.
— В таком случае нам просто нужен один весомый аргумент. Проводи меня к нему, пожалуйста.
*******
Глава 12
Хорошо всё-таки, что Анита согласилась меня проводить, одна бы я дорогу к котельной никогда не нашла.
Сначала мы идем по обычному коридору, потом ныряем в неприметную дверь, которая к тому прикрыта потрепанным гобеленом. За ней открывается другой коридор: темный и сырой, словно мы в каком-то заброшенном здании, а не “приличном учреждении для знатных леди”
С каждым шагом во мне все больше поднимается злость: как можно держать несчастных женщин в таких условиях и делать вид, что это благородное дело?
Анита идёт на полшага впереди, оборачивается и вздрагивает от каждого звука, словно боится, что нас кто-то увидит.
– Здесь почти никто не ходит, – поясняет она, указывая на дверь в углу, – Только Гильом. Он... он не любит гостей.
– Мы будем очень вежливы, – улыбаюсь я в ответ, – и убедительны.
Котельная встречает нас запахами угля, едкого дыма и влажности. В самой середине установлена огромная печь, от неё идет слабое тепло, едва ощутимое, такое же жалкое и неправдоподобное, как и попытки приюта выглядеть приличным местом.
У массивной двери печки на низком стульчике сидит седой мужчина. Он поднимает глаза на нас, привлеченный стуком двери, закрывшейся за нами с громким хлопком, на его лице мелькает раздражённое удивление.
– Чего вам? – произносит он недовольно, – сюда леди не ходят.
– И вам добрый день! – отвечаю я, проигнорировав его замечание. – Меня зовут Камелия Грейхем.
Он хмыкает, бурчит под нос, но нам с Анитой прекрасно слышно каждое слово:
– Вот еще не хватало герцогской жены под ногами!
– Уже почти бывшей, – поправляю его спокойно, – но я не за тем сюда шла, чтоб мой статус обсуждать. Кто мой почти уже бывший муж совсем сейчас не важно!
Гильом щурится, с любопытством разглядывая меня, будто решая, сразу меня выгнать или дать шанс пару слов сказать, все-таки такой настойчивости не каждый день увидишь.
Я делаю вид, что не замечаю его раздумий или недовольства и подхожу ближе к печке, разглядывая её.
– Она вроде бы не такая и старая, чтоб плохо гнать воздух, – говорю я ему, словно оцениваю машину перед покупкой. – Почему же тогда в комнатах холодно.
– А это не ваше дело, уважаемая леди Грей-как-вас-там? Грейхем!
– Вот теперь как раз моё! – восклицаю я горячо, – в моей комнате плесень на стене, и без нормального прогрева ее не вывести. Надо высушить хорошенько…
Одна бровь старика медно ползёт вверх.
– Откуда вам известно?
– В местах похуже бывала! – в этот момент в моей памяти всплывают мокрые стены бабушкиной дачи после паводка.
У старика глаза на лоб лезут, да только мне все равно. Главное – своего добиться, а уж потом “приличия” – те, что не позволяют дамам разбираться в том, как бороться с плесенью.
– Здание нужно протопить посильней, несколько дней, чтоб стены просохли и тогда лечение даст толк.
Гильом фыркает, но я успеваю, что в его взгляде успевает мелькнуть тень уважения:
– Умная что ли? – спрашивает он хоть и невежливо, но беззлобно.
– Да! – отвечаю не тая, подмигиваю ему, – Но это опять же не по сути. Главный вопрос вот в чём: можете ли вы топить сильнее?
С него мигом слетает вся легкость, что вдруг образовалась между нами. Он резко мотает головой.
– Э, нет! Я себе не враг! Приказ Джозетты – экономить уголь! Зима длинная. Если сделаю по-другому, она меня точно выгонит!
Вместо ответа я достаю маленький свой мешочек и вынимаю оттуда серебряную монету. От золотой старика мог бы хватить удар. Серебро тихо звякает, когда я кладу монету на угол стола, стоящего неподалеку от печки.
Гильом замирает.
– Это на неделю, – Говорю мягко, – Если прогреете сильнее до наступления холодов.
Он смотрит на монету неверящим взглядом, словно давно такого не видел, затем переводит взгляд на меня.
– Ваша светлость хочет, чтоб я нарушил приказ?
– Я хочу избавиться от плесени! Хочу, чтобы в приюте женщины не болели и не умирали. А вы просто делайте свою работу. Тут на уголь хватит на неделю точно. А может и побольше.
Старик цокает языком, качает головой, но взгляд его меняется.
– Еще будет? – спрашивает наконец решившись.
– Будет, – обещаю я. – Но небольшими частями, так, чтобы вы не спешили тратить, а я не осталась без защиты.
Гильом вдруг хрипло смеётся:
– Хитрая ты!
– Опыт! – равнодушно пожимаю я плечами.
Он хватает монету двумя руками, вертит ее, пробует на зуб и просматривает на свет, словно боится, что сейчас она исчезнет.
– Ладно! Будет тебе прогрев! – соглашается наконец.
Анита, стоявшая в дверях, и про которую мы почти забыли в пылу наших переговоров, потрясенно ахает. Она похоже никогда не слышала, что кто-то может просто так договориться со старым Гильомом.
Я же протягиваю ему руку:
– Спасибо большое! Очень ценю, что вы согласились.
Старик несколько секунд стоит в недоумении, а потом всё ж решается пожать её.
В то время как Анита, уже не в силах справляться со своим волнением, тянет меня за юбку к дверям:
– Камелия! Нам пора, пошли скорей! Пока никто не хватился.
Мы выходим из котельной, и коридоры больше не кажутся мне такими узкими и темными. Может быть, всё дело в том, что внутри у меня расправляет слабые тонкие крылышки надежда на лучшее? А может быть, мне просто приятно думать о том, что спать мы будем в тепле.
Глава 13
Анита, всё ещё не в силах справиться со своим волнением, тянет меня за рукав от дверей котельной.
— Камелия! Нам пора, пошли скорей! Пока никто не хватился.
Её пальцы слегка дрожат, и я понимаю, что для неё эта вылазка и мой разговор с Гильомом – настоящее приключение, граничащее с мятежом.
— Спасибо, что пошла со мной, — говорю я, когда мы выбираемся в знакомую, пусть и потрёпанную, часть коридора. — Я бы одна дорогу ни за что не нашла.
— Я я рада, что смогла помочь, — она смотрит на меня с лёгким изумлением, словно привыкла, что её помощь никому не нужна. — Вы... вы так с ним разговаривали. Как будто он не печник, а важный господин.
— Он и есть важный господин, — пожимаю я плечами. — От него сейчас зависит, будем ли мы спать в сырости или в тепле. Таких людей нужно уважать. А иногда и оплачивать их уважение к нам. И ещё можно на “ты”.
Она кивает задумавшись. Мы проходим мимо высоких арочных дверей, и я замедляю шаг.
— Это библиотека? — интересуюсь я, высматривая укромные уголки этого места.
— Да. Но там не очень уютно.
— Всё познаётся в сравнении, — улыбаюсь я и толкаю тяжёлую дверь, а Анита робко следует за мной.
— Джозетта говорит, что здесь мы находим утешение, — тихо произносит она.
— В смирении или в несбыточных мечтах? — не удерживаюсь я от колкости, проводя пальцем по потёртому золочёному тиснению на одном из романов. «Сердце дракона». Иронично.
Внезапно я замечаю, что Анита замирает у одной из полок и с нежностью смотрит на особенно потрёпанный томик в синем переплёте.
— Это твоя любимая? — спрашиваю я мягче.
Она вздрагивает, словно пойманная на чём-то запретном, и кивает.
— «Песнь лунного света». Здесь все девушки её по десять раз перечитали. О принце, который находит потерянную принцессу и, ну, вы знаете.
Догадываюсь. Но глядя на её глаза, в которых на мгновение вспыхнул огонёк, я понимаю, что для неё это не просто сказка. Это глоток воздуха.
— Расскажешь мне её? — вдруг прошу я. — Я многое забыла после падения с лестницы. А слушать, как кто-то рассказывает историю, куда приятнее, чем читать проповеди о смирении.
Глаза Аниты округляются от удивления, а затем в них загорается настоящий, живой свет.
— Конечно! — восклицает она. — О, это самая прекрасная история на свете!
Мы устраиваемся на подоконнике, и она начинает рассказывать. Её голос тихий, но полон эмоций. Я закрываю глаза и слушаю не столько сказку о принце и принцессе, сколько звук дружбы, который я уже и не надеялась здесь услышать.
Когда мы наконец выходим из библиотеки, в коридорах уже горят вечерние светильники. На душе у меня необычно и тепло, и спокойно. Наверное впервые в этом мире.
***
Словно по мановению волшебной палочки, в приюте становится ощутимо теплее уже на следующий день. Я чувствую это, едва проснувшись. Влажный, промозглый холод, въевшийся в стены, отступает, уступая место ровному теплу, растекающемуся внутри стен приюта, словно по огромному живому организму. Моё сердце поёт от этого простого, но такого важного достижения. Первый шаг сделан.
Теперь нужно сделать второй. Самый грязный и самый очевидный.
После завтрака, который я проглатываю почти не глядя, я отправляюсь в свою комнату за холщовой сумкой и достаю оттуда щётку с жёсткой щетиной и свёрток с тряпками, купленными в городской лавке. В кармане платья лежат два маленьких мешочка: с содой и с той самой красной Своеженицей.
Развожу в ведре тёплой воды раствор. Щепотка Своеженицы, как и велела мудрая торговка, чтобы не окрасить стены в багровый цвет. Горсть соды. Вода мутнеет, но остаётся прозрачной. Беру первую тряпку, самую грубую, окунаю и, сделав глубокий вдох, приступаю к делу.
Я старательно счищаю с поверхности стен своей комнаты тонкие прожилки плесени. Это, конечно, не самое приятное занятие, но оно действует на меня невероятно удовлетворяюще. Каждый смытый участок для меня словно маленькая победа. Я так увлекаюсь, что не слышу приближающихся шагов. Не замечаю, как в коридоре тишина сменяется тихим шепотом.
— Леди Камелия? Что это вы делаете? — Голос леди Норвиль разносится по моей комнате, доносясь из-за открытой двери. Та самая дама, муж которой за свободу просит сорок золотых.
В коридоре стоит она сама с идеальной осанкой и холодным взглядом, а за её спиной я замечаю в приглушённом свете ещё несколько обитательниц приюта. На их лицах читается смесь ужаса, брезгливости и самого настоящего осуждения.
— Я борюсь с плесенью, леди Норвиль, — отвечаю я как можно спокойнее, хотя внутри всё закипает от того, что они вот так смеют открывать двери в мою комнату. — Как и говорила. С помощью соды и трав.
Одна из её идеально выщипанных бровей ползёт вверх.
— Как трогательно. Прямо ангел-хранитель нашего скромного пристанища. Однако, позвольте заметить, даже ангелы не пачкают свои ризы. Есть определённые границы, которые леди переступать не должна. Максимум, что мы можем, это пройтись по полу влажной тряпочкой. Со смирением. А не вгрызаться в стены с таким дикарским рвением. Это выглядит отчаянно. А отчаяние так неблагородно.
Она делает лёгкий, изящный жест рукой, будто отгоняя неприятный запах.
— Вы только посмотрите на себя. Руки. Платье. Выставлять это на всеобщее обозрение… Неужели вы не думаете о том, какой пример подаёте другим нашим сёстрам? Они и так сломлены. А вы предлагаете им опуститься ещё ниже?
От её слов воздух словно становится гуще, а девушки за спиной дамы едва слышно перешептываются, осуждая меня за неподобающий вид.
— Я предлагаю им дышать, — отвечаю я не слишком громко, дабы не нарушать эти странные границы приличия, ради соблюдения которых они готовы жертвовать своими жизнями. — Дышать, а не медленно задыхаться и бесконечно болеть. Скоро зима. И ни одна из вас даже не задумывается о том, как её пережить.
— Границы, дорогая, — она мягко улыбается, но в этой улыбке я чувствую некое предупреждение, — это всё, что у нас осталось. Последний оплот. И вы так яростно его подрываете. Ради чего? Чистого угла в комнате, которую всё равно никогда не увидит ни один приличный человек?
Глава 14
Леди Норвиль замирает в дверях, словно мраморная статуя, и смотрит на меня так, будто я только что свалилась в лужу и вымазалась в грязи на глазах у всего высшего света. Остальные дамы, собравшиеся позади неё, быстро растекаются вокруг ее силуэта, будто какая-то жидкость занимают всё свободное пространство, лишь бы лучше видеть сцену.
В воздухе повисает осуждение. Густое, словно пар от кипящего бульона, невозможно не вдохнуть или не заметить.
– Леди, дорогая, – она манерно касается кончиками пальцев вышитого воротничка своего платья, – леди не должны так … усердствовать. Это некрасиво и недостойно!
Её голос звучит для меня словно холодный сквозняк. хочется поежиться. А еще больше – закрыть дверь и больше не впускать. Я на секунду закрываю глаза и делаю вдох, приказываю себе выпрямить спину и не чихать. Запах соды и Своеженицы щекочет нос, но я держусь.
– Эти правила, леди Норвиль, – произношу я как можно чётче, – не сделают воздух в приюте суше. И не спасут вас от сырости, которая уже въелась в стены и проросла плесенью. Боюсь, что она затронула и мебель, и матрасы, и одежду, и … вас самих.
По дамам словно слабый ветер прокатывается среди сухих листьев, все разом начинают шептаться между собой.
– Да как вы смеете такое говорить? – фальцетом взвивается дородная дама, имя которой я не запомнила еще.
– Я смею говорить, потому что хочу здесь жить, а не помирать понемногу, – говорю я и бросаю демонстративно тряпку в ведро, а потом также демонстративно отжимая её, что вода с розоватым оттенком громко плещется в гробовой тишине.
Вообще, наверняка, я могла остановиться на фразе “хочу здесь жить”, произвела бы уже ей фурор, но меня не остановить:
– Считайте меня дикаркой. Но ваша изысканность не высушит стены и прогреет трубы!
Несколько девушек быстро отводят глаза, леди Норвиль поджимает губы.
И тут я чувствую, что язык мой меня подвёл! Я точно сказала лишнее.
– Трубы? – переспрашивает одна, – вы заметили кстати, что трубы прогрелись?
– И правда, – шепчет другая, – сегодня с утра было намного теплее, чем обычно.
Вот дьявол! Чёрт-чёрт-чёрт!
– Хотите сказать, что это тоже ваших рук дело? – моя оппонентка презрительно кривит лицо, словно ей даже мысль об этом неприятна и вызывает рези в животе.
