Полная версия
Тут рассказчик замер, снова перекрестился и уставился взглядом в одну точку, и сидел так некоторое время, пока шинкарь не толкнул его, протягивая полстакана водки. Рассказчик перевел взгляд на него и, через мгновение выпив, продолжил.
— Значит, отворяю дверь, а там… На столе — дитя. Лежит, грудь вспорота, кровь кругом запеклась, словно кто зверя разделывал. Пошатнуло меня, все плыть начало перед очами. И глядь в сторону, где крюки подвешены для дичи. Там еще одно мертвое дитятко… Прям на крюку, словно добыча чья! Тут я и подался прочь, ноги сами понесли с этого проклятого места. Не помню, как до села добежал. Господи боже, как теперь это забыть!
Люди вокруг загудели. Одни перекрестились, другие начали перешептываться, кто-то выругался в голос.
— Вот что я скажу, панове, — раздался низкий голос Никитича, добротного казака, что стоял в стороне. Он уже натягивал свой балахон. — Пойдем поглядим, что там. А ты, Еремей, — обратился он к рассказчику, — домой иди. Хватит с тебя.
Осеннее небо затянуло серой хмарью, из-за которой едва пробивались редкие лучи. Морозный воздух, казалось, гудел от напряжения; вновь собаки подняли лай. Толпа двинулась к охотке. Кто проходил мимо своей хаты, захватил топор или ружье.
Охотничий домик построили пару лет назад. Простой сруб на краю леса, без перегородок, с одним окном. Внутри — скамьи, стол, три крюка да печурка. В нем разделывали туши, пережидали непогоду, останавливались на привал. Меж собой его все называли охоткой.
Добравшись до места, казаки остановились. На снегу остались следы Еремея. Двое подошли к окну, но оно оказалось закрыто изнутри ставнями. Никитич толкнул дверь, которая отворилась словно нехотя, со скрипом, и вошел первым, держа в руках кинжал — он всегда был у него под рукой. Внутри было темно, лишь через щели проникал слабый свет.
Первым делом Никитич бросил взгляд на стол. Пусто. Сделал еще пару шагов, посмотрел на крюки. Тоже ничего.
— Что за чертовщина?!
Он прошел и отворил ставни. Никаких мертвых детей не было, но весь стол и правда был залит кровью, и один из крюков краснел в тусклом дневном свете. Остальные тоже вошли внутрь и начали разглядывать стены и пол, но ничего более не узрели. Воздух в комнате был густым и тяжелым, словно пропитанным страхом. На полках вдоль стены пылились старые банки, а в углу стоял перевернутый стул. Кто-то из вошедших нечаянно задел его, и он с грохотом упал, заставив всех вздрогнуть.
— Эй там, потише, — хрипло сказал Никитич, осторожно обходя стол. Он молча поднял с пола кусок тряпки, пропитанный чем-то липким. Поднес ее ближе к свету, и лицо его стало напряженным.
— Здесь что-то произошло, но следов борьбы нет, — заметил он, бросив взгляд на крюк. — Либо кто-то хотел нас напугать, либо что-то очень странное творится. Расходимся! А мне надо потолковать с Еремеем. Только не трепитесь ни с кем, молчите, будто воды в рот набравши. Покумекаем, как быть.
— Тут дьяка надо, срочно! Как без него?! — возмущались одни.
— Так укатил он с дьячком по нуждам храма. Никак не начнут они службу, — вторили в ответ им другие.
Все разошлись по своим дорогам. Сгущались сумерки. Никитич, погруженный в раздумья, подходил к хате Еремея. Сквозь задернутые занавески было видно, что внутри горят свечи. Никитич постучал в дверь, с той стороны раздался женский голос — то была жена Еремея.
— Кто там?
— Никитич. К мужу твоему пришел, по делу.
Дверь открылась, Никитич вошел, после чего женщина быстро заперла ее обратно и удалилась за перегородку. Еремей сидел за столом, подперев голову руками; на столе были свеча, стакан, тарелка с нарезанными хлебом и салом да бутылка.
— Проходи, Никитич, присаживайся. Я захмелел уже порядком. Не идет из головы, шельма такая, эта картина. Как они там…
С этими словами он опрокинул очередную порцию горилки и занюхал ее корочкой хлеба.
— Только глаза закрою, и все вновь у меня перед глазами, и так ясно, что тошно делается. Что вы сделали с ними? Расскажи.
— Говоришь, мол, помнишь все, перед глазами стоит? Это хорошо. Скажи мне, Еремей, ты к домику зачем потащился?
— Никитич, я ж говорил, что увидел след кровавый и он вывел меня туда. Почему спрашиваешь?
— А в охотку ты сразу зашел?
— Да я, можно сказать, и не заходил. Стол-то супротив дверей стоит! Не возьму я в толк, к чему эти вопросы?
Язык его немного заплетался, глаза опухли и налились кровью, а вокруг них пролегли черные круги.
— Не кипятись, Еремей. Хочешь знать, что мы сделали? Ничего. Не было там никаких детей, хотя крови предостаточно.
При этих словах Еремей, собиравшийся плеснуть еще горилки в стакан, чуть не выронил бутылку и вперил глаза, больше напоминающие пустые глазницы скелета, на Никитича.
— Как это ничего? Почему? — прохрипел он.
— Еще ответь мне, как ты разглядел стол и крюк, если толком не входил внутрь? Там же не видать ни черта!
— Как это не видать?! Стол же недалеко от окна! Вот в солнечном свете и увидел! Ты хочешь сказать, что я выдумал все?! Или что?!
Подбородок Еремея затрясся, слюна пеной повисла на усах, вены на шее повздувались.
— Ты успокойся. Говорю тебе как есть. Пришли. Кровь есть, тел нет. Окно ставнями изнутри забрано.
Некоторое время Еремей вновь сидел молча, уставившись куда-то. Потом перекрестился, сплюнул и сказал шепотом:
— Вот те крест, Никитич, не привиделось мне это. Ты и сам кровь видел, говоришь. Бесовщина какая-то… А окно открыто стояло; и сейчас перед глазами оно открыто у меня. Все силы нечистой проделки!
— Выходит, что кто-то был после тебя. Он все убрал и закрыл окно. Ума не приложу, что творится.
Он взял из рук Еремея стакан, налил и выпил залпом. На столе, дрожа и кривляясь пламенем, догорала свеча.
— Ладно, буде. Утро вечера мудренее. Отдыхай, да и я пойду к себе. Голова кругом от этого всего.
Никитич вышел и побрел к себе. Воздух стал еще морознее, а с неба начали срываться и порхать над всей округой, словно перышки из перины, первые снежинки.
Ночью ему снился сон. Будто он у охотничьего домика, дверь и окно заперты, вокруг тьма и не видать ничего. А из домика свет яркий-яркий льется и крики раздаются; а он пытается, но никак не может войти, и чувствует, что от этого зависит чья-то жизнь, а внутри паника у него. Так и проворочался до утра.
Метель
Встав утром и сделав все дела, решил Никитич зайти к соседу своему, Михо. Знал он его с давних пор, воевать приходилось вместе. Потом долгое время ничего о нем не слышал, а однажды Михо заехал с чумаками к ним в село. И только последние лет пять как обосновался здесь и занялся кузнечным делом.
Выйдя за порог, Никитич увидел занесенные снегом улицы, припорошенные деревья и изгороди. Воздух был легкий, дышать им было как праздник. С разных сторон слышался лай собак, из труб над хатами тянулся сизый дымок.
— Вот и стало все белым-бело.
Он достал из кисета щепотку табаку, понюхал и чихнул так громко, что каждая соседская собака выскочила из своей конуры и стала ругаться на него.
— А ну, угомонились, шельмы лохматые! — пробасил он и пошел к соседу.
От снега и собак мысли вернулись к охотничьему домику. Похоже, что Еремей говорил правду. Кто-то запер окно после его ухода и забрал покойников. Но что за дети? Ни у кого из сельчан ребятишек не пропадало. С этими мыслями он ступил на крыльцо Михо. Не успел и дотянуться до ручки двери, как та распахнулась, и пред ним предстал хозяин жилища. Если голову Никитича уже вовсю разукрасила седина, то Михо обладал рыжеватой шевелюрой. Был он на восемь лет моложе своего друга.
— Добре, Никитич. Проходи.
— Добре, Михо. Как ты?
Никитич прошел внутрь, на ходу стягивая с себя овечий тулуп.
— Все хорошо. Вчера в кузнице задержался малость. А так, дай Бог, все хорошо.
Утрамбовывая табак в люльке, Михо пригласил гостя за стол. По хате то тут, то там валялись какие-то железяки, быт здесь был прост и не тронут женщиной. Никитич сел, сказал, что ничего не хочет, а для горилки еще рано и есть у него дело.
— Не нашел себе еще жинку? Все один да один.
— Пока нет. Ты сватом, что ли, пришел?
— Да упаси тебя, какой из меня сват. А пришел я к тебе вот зачем…
И он рассказал Михо обо всем, что произошло накануне, ни о чем не забыв.
— Ну дела… — протянул Михо, дослушав рассказ, и пыхнул люлькой, при этом морщась на один глаз. — И это у нас на селе. Многое я слышал, и о духах, и о силе нечистой. А тут явно сам сатана постарался. Что делать теперь? Может, сходим еще раз в охотку?
Но не успел Никитич ответить, как с улицы донесся дикий женский вопль: «Убили! Люди добрые, убили!»
Никитич и Михо лишь переглянулись меж собой и выбежали из хаты как были. Там уже начала собираться толпа, взволнованные люди обступали кричавшую женщину. Подойдя вплотную, Михо увидел, как ее трясет. В ужасе она бормотала так быстро, что мало какие слова можно было разобрать, только «детки», «убили», «река», «дура такая». Никитич приблизился к бабе вплотную, взял под локти и как следует тряхнул пару раз, затем шикнул:
— А ну, угомонись! Давай с начала и по порядку. Что стряслось, чего визжишь?
— Пошла я, значит, на реку, воды набрать. А там, боженьки, во льду в крови все!..
С этими словами женщина закрыла лицо руками и зарыдала.
— Так, — не выдержал Никитич, — а ну-ка давай ко мне. Отваром тебя напою, тогда и расскажешь все.
Взяв вместе с Михо бабу в охапку, они повели ее через зевак. На крыльце, пропустив Никитича с женщиной внутрь, Михо гаркнул на толпу:
— Расходься! Неча глазеть.
После этих слов запер дверь на засов.
Никитич возился с отваром, Михо кое-как оторвал руки женщины от лица и втиснул в них стакан воды. Та, сделав глоток, сжала стакан трясущимися руками.
— Ой, мил люди, шо ж творится-то… Дети ведь! Подошла к берегу и глядь, кто-то лежит у берега, да в лед вмерзшие уже! Я чуть не упала там же. Ноги подогнулись, но устояла. Двое деток, вокруг кровища, волосы снегом припорошены. Ой, святы-святы, шо ж такое!..
В этот момент Никитич протянул ей отвар. Та, перекрестившись, начала пить. А допив, уронила голову на руки и разрыдалась. Михо вскочил и стал заправлять табаком свою люльку. Никитич отвел его поодаль:
— Ну, что скажешь?
— Да думаю, на реку идти надо. Ты останешься? Там народ еще толпится.
— Ты иди, а я тебя догоню.
Михо вышел на улицу и отправился к реке, до которой было менее двух верст. Шаг его был широк и быстр, тело напряглось. А вокруг все бело, и не будь случившегося, могла выйти добрая прогулка; приятно было ступать на свежий, мягкий снег. Солнце скрывалось за тучками и не искрило на снегу. На подходе к реке Михо никого не встретил. Видел ли кто еще этих несчастных?
Спуск к реке был пологим. Михо еще не подошел к тропинке, ведущей к воде, как увидел розовые следы у проруби. Осторожно приблизившись, он сначала осмотрелся. Следы были только одни — к берегу и обратно, видимо, той несчастной. На снегу четко проступали кровавые пятна, но тел не было. Михо присел на корточки и призадумался, еще раз осматривая все вокруг. Внезапно за спиной послышалось тяжелое, сбивчивое дыхание. Он резко обернулся и увидел, как Никитич медленно спускается по тропинке.
— Ну, что здесь?
— Ересь какая-то. Вон, видишь, кровь, следов нет, и никого.
— Давай подойдем к проруби.
— Поберегись, лед еще не схватился как следует.
Они неторопливо с двух сторон приблизились к проруби. Лед то и дело потрескивал под ногами. Михо склонился над алыми пятнами, убеждаясь, что это кровь; Никитич же заглянул в полынью.
— Может, их течением унесло под лед?
— Может быть. Да только как? Она сказала, они вмерзшие были, и кроме крови никаких следов нет; ни волос, ничего.
— Да чего там баба наговорила. Она чуть рассудка, должно быть, не лишилась. А они в воде были.
— Нет. Она сказала, что снегом были припорошены. Значит, не полностью в воде, а лежали на льду, либо частью в воде. Но что за чертовщина?! Куда ж они опять делись?
— Тьфу-тьфу-тьфу, нечисть какая-то. Знаешь, что я кумекаю, надо нам, как и собирались, к охотке сходить. Там сам еще глянешь.
— Добре. Только зайдем ко мне, ружье прихвачу. Береженого Бог бережет.
Резво они вернулись к хатам. Там до сих пор толпился народ, обсуждая произошедшее. Михо быстро прошел к себе и вышел с заряженным ружьем, сжимая в кулаке пару патронов.
Время подобралось уже к полудню. Казаки двинулись в сторону леса, некоторые особо любопытствующие — следом, приставая с расспросами.
Но до околицы с ними дошли не все; кто свернул домой, кто отправился по делам. Уже на подходе к лесу Никитича окликнули по имени. Народ остановился, повернув головы в сторону голоса, и все взгляды устремились на приближающегося человека. Это был Еремей. Подойдя ближе, он стянул шапку, чтоб утереть пот, и тут все, как один, уставились на его голову.
— Вот прибег, зараз как услышал. Глянь, что сотворилось со мной, совсем инеем покрылся! Земля побелела, и я вместе с ней. Да и здоровье мое сдало за ночь. Насилу догнал вас. Я тоже хочу узнать, что же это творится. Я ведь не глупая баба и не пьяный, чтоб небылицы сочинять. Пойдемте, панове, поглядим. Хочу уразуметь, что за дьявольщина такая.
И вот шестеро казаков подошли к охотничьему домику. В лесу было тихо-тихо, ни ветерка, лишь только стрекотание сорок разносилось время от времени в верхушках деревьев и что-то громыхнуло в охотке, будто стол подняли и бросили. Остановились в двадцати шагах от домика. Все замерло, словно сам лес хотел увидеть, что творится внутри.
— Так, казаки, вы вдвоем обходите с одной стороны охотку. Никитич и Еремей — с другой, — сказал Михо, — а я зайду внутрь. Ты, Левко, — велел он рослому парубку с копной белокурых волос, — будешь у двери. Внутрь не заходи, пока я не скажу. Вдруг если нечисть какая окажется и побежит через меня к выходу, встретишь его.
Казаки начали обступать охотку со всех сторон. Каждый только и слышал, что стук сердца и свое дыхание да легкий скрип снега под ногами. В охотке настала могильная тишина, словно шум померещился им.
Михо подошел к двери, та была не заперта. «Дьявол там или зверь какой?» — думал он. Резко толкнув ее, он вскочил внутрь. Дверь, распахнувшись, ударилась и захлопнулась за его спиной. Казаки, обежавши охотку, встретились у окна, убедились, что ставни затворены. Никитич кинулся к двери, у которой как вкопанный стоял Левко. Он толкнул дверь, но та не поддалась. Тогда он навалился на нее всем телом, но и тогда не поддалась дверь; запертой изнутри оказалась. Левко, разбежавшись, ударил плечом. Засов отлетел в сторону, и парень оказался внутри. Все казаки вошли внутрь, но Михо никто не увидел. Никитич прошел к окну и открыл ставни. Дневной свет ленивой серой массой расплылся по комнате.
Домик был пуст. Ни Михо, никого более в нем не было. Казаки осмотрели стены, пол и потолок — ничего. И спрятаться некуда было.
— Гляньте, братцы, — Еремей, стоявший у стола, указал на него. По грубому дереву тянулась струйка крови. Более кровавых следов они не нашли.
— Проклятое место! Гиблое место! — запричитал один из казаков и начал быстро-быстро креститься. Левко выскочил на улицу и вновь обошел домик, но ничего и никого не увидел. Все казаки вышли за ним. Кто закурил, кто понюхал табака. По земле мелкими песчинками закружила легкая поземка. Потом ветер задул чуть сильнее.
— Что за чертовщина? Никак метель занимается, только ведь и ветра не было.
В этот момент задуло еще сильнее, и все поняли, что погода начинает портиться. Вокруг стали подниматься снежные вьюны, лес будто ожил. Деревья качались и скрипели, переговариваясь между собой. Еремей оглянулся и произнес:
— Надо возвращаться. Идемте отсель. Пока леший еще не выскочил. А то…
Но не успел он договорить, как поднялась такая метель, что казаки из-за ветра не смогли устоять на месте. Шатаясь, будто пьяные, они пытались удержаться на ногах. Не говоря более ни слова, все бросились в сторону села. Но бежать не получалось. Пурга, казалось, наметала сугробы ровнехонько под их ноги. И всего через каких-то пять минут все шагали по колено в снегу, а ветер хлестал лица ледяными розгами. Тяжело дыша, Никитич пытался окликнуть или услышать кого-нибудь. Но едва он открывал рот, чтоб позвать казаков, как тот набивало снегом, а шум ветра закладывал уши. Страшная мгла оторвала его от всех. Ничего не видно вокруг, только белая стена со всех сторон. «Лишь бы добраться до села», — думал он про себя. Грузно шагая, он наткнулся на преграду, протянув руку, замерзшей ладонью нащупал кладку. «Хата, чья-то хата! Дошел!» — радостно и удивленно выдохнул он. Не отрывая рук от стены, опираясь на нее, он пошел вдоль, чтоб постучаться, попасть внутрь. Но, сделав несколько кругов вокруг хаты, он так и не нашел ни двери, ни одного окошка.
— Да что ж это за чертовщина! — от досады Никитич ударил несколько раз о стену кулаком.
Метель не стихала. Нахлобучив тулуп до ушей, побрел дальше. Сколько времени он блуждал, нельзя было сказать, но сил уж совсем не оставалось. Задыхаясь и кое-как переступая ногами, казак вовсе потерял надежду. Ветер свистел в ушах, холод пробирал вспотевшее тело. И вот когда Никитич, вконец изнемогший, в очередной раз провалился в сугроб и упал на живот, где-то совсем рядом послышался собачий лай. Кое-как он встал и пошел в ту сторону. Вся одежда, что была на нем, пропиталась потом, тело горело жаром…
Метель стихла так же неожиданно, как и началась. Ни ветерка, полный штиль, и ни одна снежинка не стремится, порхая, достичь земли. После того как Никитич, раздирая глаза от застывшего снега, осмотрелся, он понял, что находится на одной из сельских улиц и до его хаты всего каких-то сто шагов. Ноги подгибались, руки окоченели от холода, но он встал, сутулясь и качаясь. Доковыляв до дома, дрожащими руками отпер дверь и ввалился внутрь, упал на пол как был. Через пару минут, отдуваясь и тяжело дыша, перевернулся на спину и из последних сил ногой захлопнул дверь.
Никитич провалился в бездонную тьму, и опять ему снился тот же сон. Вновь и вновь он тщетно пытался попасть в охотничий домик, и страх сжимал его сердце посильнее любого холода…
Когда он очнулся, за окном было уже темно, вдалеке слышался собачий лай. Никитич бросил взгляд на ходики — маленькая стрелка подбиралась к десяти часам; тело его горело. Достав бутылку горилки, он налил полстакана и выпил залпом, после чего, утрамбовав трясущимися руками табак в люльку, стал возиться с травяным отваром, чтоб не слечь от хвори. Слабость вместе с жаром растеклись по телу, голова была словно в тумане, но мысли о произошедшем не давали покоя, вызывая головную боль. Он сел на край кровати и небольшими глотками начал пить горячий отвар. Допив, прикрыл глаза, и тело повело в сторону. Завалившись на кровать, Никитич вновь погрузился в сон.
Мима
Рано утром, сквозь сон, еще до того, как разомкнуть веки, Никитич услышал стук сначала в окно, затем в дверь. Стучавший обнаружил, что дверь не заперта, и вот на пороге встал взволнованный Левко. Копна его волос была взлохмачена, а в глазах стояло явное беспокойство.
— Еремей умер. Замерз на окраине села. Ты как, дядько?
Никитич сел на кровати и обхватил руками тяжелую голову. Жар спал, но тело захватила противная слабость. Подняв глаза на гостя, он проговорил охрипшим голосом:
— Умер… Как же так? Ты как добрался до дома?
— Да сам не понял. Вас потерял, плутал-плутал, увидал огонек через метель. Оказалась хата, пересидел там, пока не утихло. Остальные тоже добрались. Сам чуть, как собака, не околел, но хозяева отпоили. А ты, дядько, как выбрался?
— Так же плутал. Сам не пойму, как в селе оказался. Уже готов замерзнуть был. Жалко Еремея. Кто его нашел?
— Да наши и нашли. Из сугроба руки торчали.
— Михо! К нему заходил?
— Да нет, прямехонько сюды. Пропал же вчера он в охотке.
Никитич, крякнув, встал и накинул на плечи тулуп.
— Пойдем, поглядим. Вдруг и он воротился.
Захватив со стола люльку, он вышел на улицу, Левко — следом.
Природа молчала, медленно, словно пух, падали крупные хлопья снега, небо было неясным. Никитич постучал в дверь, подкуривая люльку. Никто не ответил, дверь оказалась заперта.
— Нет его. Пропал, значит.
— Что делать-то теперь? Можно вашего табачку?
Никитич протянул Левко кисет.
— Как бабка твоя-то?
Мать Левко умерла от чахотки какой-то. Вырастила его мать погибшего батьки. Про бабку ходили разные слухи, мол, силы черпает в колдовских зельях и доживет с ними до ста лет. Как бы там ни было, а хлопца подняла, хоть он казался Никитичу не от мира сего, малость блаженный. А как год назад схоронил невесту свою ненаглядную, так и совсем замкнулся в мыслях.
— Жива. Тянет свой век.
Никитич посмотрел на небо. «Какая благодать в природе и такая бесовщина творится. Михо, что за дьявол сграбастал тебя?»
— Ладно, Левко, ты иди. А я подумаю. Никому не трепись особо, хотя, поди ж ты, все и так узнают. Отсыпь табаку, если надо. Я пока дома буду, слабы ноги.
Так они и разошлись. Никитич вернулся домой, поел и стал размышлять, что же теперь делать. Но сколько он чего ни думал, кроме как вновь сходить в охотничий домик, так и не придумал. Тревожно сделалось ему, но что за казак даст пропасть другу да забоится? Решив, что ближе к обеду отправится в охотку, он выпил еще отвару и лег на кровать. Тихо тикали ходики, изредка доносился собачий лай, иногда казалось, что он слышит, как падает снег; так Никитич и уснул. И вновь сон вернул его к охотничьему домику. Только на этот раз из него раздавался сдавленный крик Михо, который просил о помощи и часто повторял одно и то же слово: «Мима, мима, мима».
Открыв глаза, по освещению в комнате Никитич понял, что обед уже проспал. Казак резко встал, отчего голова закружилась, но в то же время заметил, что слабость отступила. Быстро оделся, сунул кинжал за пазуху и вышел на улицу. Там по-прежнему было спокойно, так же тихо падал снег. Сделав глубокий вдох, Никитич сжал кулаки в рукавицах и твердым шагом направился к охотке. Никого не стал звать, вспоминая смерть Еремея, думал: ежели суждено сгинуть, то одному; а ежели посчастливится найти Михо, тогда послушает, что он скажет, и будут решать, что с бедой делать.
На подходе к лесу казак встал, посмотрел в небо, огляделся. Погода так же была спокойна, вокруг никого. Когда он добрался до места, было около пяти часов. Подобно вору, обошел он домик кругом, окно было распахнуто, внутри царила тишина.
Как только Никитич вошел внутрь, его взгляд сразу упал на надпись на стене. Казалось, кто-то пальцем, обмоченным в крови, вывел странное слово: «МИМА». Он медленно оглядел стены, пол, потолок — ни малейшего следа, ничего, кроме этой зловещей надписи.
Выйдя из домика, Никитич вновь обошел его кругом, пристально вглядываясь в каждый угол, вслушиваясь в тишину. Ветер затих, метелью больше и не пахло, но тревога не отпускала. Убедившись, что буря не надвигается, он отправился обратно в село.
На ходу мысли вихрем носились в его голове: откуда эти детки? Какая нечистая сила скрывается за всем? Куда исчез Михо? Что ему теперь делать? Сон, надпись, кровь — все казалось частью неразрешимой загадки.
«МИМА…» Слово это эхом отдавалось в сознании, будто само пыталось шепнуть разгадку, но вместо ответа лишь усиливало холодный, липкий страх.
На обратном пути казак решил зайти в шинок, чтоб хоть немного отвлечься от своих дум. Там он застал запряженный тройкой могучих коней добротный возок. Видать, чумаки проездом, после торговли отдыхают.
Посреди шинка возвышались два массивных дубовых стола, за которыми обычно все и рассаживались. За одним из них разместились трое парубков и седовласый пан, на вид лет этак сорока пяти. Компанию им составляли один из казаков, что был у охотничьего домика во время метели, и местный житель Макар, проживавший неподалеку от Никитича.