Попаданка для суровых орков

Ничего не могу с собой поделать, пугаюсь любого шороха.

Шаэрон идет впереди, его широкие плечи чуть ли не весь коридор перегораживают. И я в очередной раз поражаюсь, какой же он огромный! Двигается размеренно, спокойно, но при этом он проверяет коридор, словно ждет за каждым поворотом притаившуюся опасность.

— Не отставай, — бросает он мне через плечо.

А я и не отстаю! Нашел глупышку!

Оба орка, я знаю, сдерживают шаг, приноравливаясь к моим шагам, идут медленно, не торопят. Я же, напротив, стараюсь шагать шире, чтоб поскорей выбраться отсюда, оказаться на улице.

Эррог идет следом за мной. Он окликает меня уже на пороге конюшни:

– Айка, держи плащ, оденешь, когда поедем! – Протягивает свёрнутую ткань.

Я моргаю, растерянно принимаю его. Но стараюсь улыбнуться, благодарная за его заботу.

Пальцы почти случайно касаются его ладони, и от этого обжигающего прикосновения меня пронзает странная горячая дрожь, будто ток пробегает по венам.

Он не смотрит на меня, просто кивает и идёт к коням, но это почему-то не облегчает, а наоборот, сбивает дыхание.

– Спасибо, – шепчу в ответ ему в спину.

Но он, похоже, не слышит меня или делает вид, что не слышит. Мне кажется, что сердится на меня за то, что им сейчас приходится уезжать. Срываться с места.

А я пытаюсь себе самой объяснить свою странную реакцию тем, что все-таки орки – очень горячие. Их тела так и пышут жаром, словно от огня от них горячо. Да и нервы мои звенят словно натянутые до предела струны. Вот и кажется, что током прошивает от любого касания!

Шаэрон впервые за вечер смотрит на меня, лишь оказавшись верхом на Ороне. Вот тогда только протягивает руку, приглашая меня.

Стоит мне подойти и вложить свою ладонь в его огромную протянутую руку, как он молниеносно наклоняется, подхватывает меня и усаживает впереди себя.

Я даже моргнуть не успеваю!

Как он уже прижимает горячей ладонью, подтягивая меня к себе вплотную.

И тут же пускает коня вскачь, подгоняет Орона, резко хлопая того по крупу. Впрочем, как и Эррог.

Они словно синхронно действуют, не сговариваясь, будто это им не нужно, как если бы они мысли друг друга читали или понимали без слов:

Быстрей, быстрей!

Оба торопятся поскорее уехать как можно дальше от таверны и выбраться из города.

И в этом я с ними согласна.

Воздух тянет осенней сыростью, горчит дымом от печных труб. Вечерний ветер гонит по улицам мусор и пыль.

Где-то вдалеке звенит шум кузницы, доносится лай собак и людские разговоры. Но для меня все звуки слышатся издалека и приглушенно, словно я под воду нырнула, а выныривать не тороплюсь, так и накрыта толщей воды.

Хоть ничего и не случилось со мной, все равно страшно у Эррога спрашивать, кто там был за дверью, и что с ними сталось. Сразу не спросила, побоялась его свирепого вида, а теперь уже глупо спрашивать. Да и не уверена я, что хочу это знать.

Все-таки кто знает, на что орки способны.

Мы выезжаем из города через боковые ворота. Улицы остаются за спиной, но оборачиваться никто из нас не собирается. Вряд ли мы когда-то сюда вернемся. Уж я точно не стану об этом жалеть.

А то, что мне было с утра еще любопытно рассматривать, сейчас хочется забыть поскорей. Вычеркнуть из памяти и город, и таверну, и незваных гостей, с которыми неизвестно, что стало.

Стоит выехать за городскую ограду, как меняется воздух. Он за стенами другой – свежий, прохладный, пахнет влажной землёй и подступающей осенью. Звуки города остаются позади, нас накрывает тишина.

Но тревога внутри меня не исчезает.

Я изредка бросаю взгляды на стремительно темнеющее небо. Его синеву словно чернилами залили, и оно погружается в темень от края горизонта к вершине небосвода.

Орки переглядываются коротко, почти незаметно, и обмениваются фразами на своём языке, который я не понимаю.

Я ненавижу это чувство: когда стоишь рядом, слышишь каждое слово, но не знаешь, о чём речь. В груди медленно поднимается холод, словно между нами невидимая стена вырастает.

Они что-то знают. Что-то, чего мне не говорят.

Я и том, что они переглядываются только догадываюсь. По напрягающимся мышцам Щаэрона, что я чувствую спиной. По тому, как его ладонь чуть сдвигается на моем животе, самую малость, но я чувствую каждый миллиметр этого движения.

– Нам нужно уйти подальше, – тихо говорит Эррог на общем языке, когда дорога выходит на открытое место.

И орки скачут, словно не замечая, как вечернее небо тащит за собой низкие чернильные облака, ветер становится холоднее, и вдруг где-то далеко слышится первый раскат грома.

Глава 11

Первый раскат грома прокатился, кажется, прямо над нашими головами. Такой оглушительный, что я невольно вжимаюсь в мощную грудь орка за моей спиной ещё сильнее.

Он, словно ощутив это, крепче прижимает меня рукой, которая всё это время уже даже немного привычно лежит на моей талии.

Ветер усиливается, становится всё холоднее и первые холодные тяжёлые капли шлёпаются на землю, оставляя крупные тёмные пятна. А уже через мгновение небо превращается в сплошную стену воды.

Шаэрон слегка склоняется, словно пытаясь создать для меня небольшое укрытие. Не помогает. Ливень слепит, бьёт по лицу.

Но орки не сбавляют хода. Взглядами выискивают укрытие в сплошной пелене дождя.

— Там, в той стороне дым, — вдруг кричит Эррог, предодолевая шум стихии.

Он резко сворачивает с дороги, и Шаэрон, не отпуская меня ни на миг, следует за ним.

Мы несёмся к едва заметному просвету между деревьями к одинокому покосившемуся дому на окраине земель. Из трубы валит жидкий мокрый дым, говорящий о том, что внутри кто-то есть.

Хозяином оказывается худой и обозлённый на весь мир старик, который открывает дверь лишь после настойчивого властного стука Эррога.

Его глаза раскрываются от удивления при виде двух орков, он становится настороженным, но серебро, блеснувшее в руке Шаэрона делает своё дело лучше любых разговоров.

— Пущу только в амбар, — бурчит он,хватая монеты. — И чтобы тихо! И к утру чтоб вас не было!

Мы наконец проскальзываем внутрь старого, местами прохудившегося амбара. Здесь пахнет пылью и немного сыростью, но в целом достаточно место чтобы и лошадей разместить. И даже небольшой очаг устроить.

Амбар стоит прямо на земле, лишь по бокам находится пол.

Эррог первым делом начинает заниматься лошадьми, снимая с них сёдла и попоны, протирая спину. А Шаэрон надвигается ко мне с видом грозной тучи, что во тьме этого помещения кажется ещё страшнее.

— Раздевайся, — властный рокочущий голос заставляет всё внутри сжаться в жалкий комочек страха.

Я замираю, чувствуя, как жар стыда пробирается сквозь ледяной озноб, но даже в этой темноте виду его твёрдый и ясный взгляд.

— Мокрая одежда убьёт тебя быстрее любого клинка, — уже мягче добавляет орк и стягивает с себя мокрую рубаху.

Его обнажённый торс в полумраке кажется высеченным из камня, а мускулы играют при каждом движении. Я невольно ловлю себя на мысли, что уже некоторое время просто стою, не сводя взгляда с его плотного пресса, который чувствую своей спиной во время дороги.

Я отступаю в самый дальний тёмный угол и быстро одеревеневшими от холода пальцами снимаю с себя промокшее до нитки платье. На мои плечи тут же ложится сухая рубашка, от которой исходит приятный, но незнакомый аромат. Не Шаэроном.

— Это запасная рубашка Эррога, — тут же поясняет орк, пока я плотнее кутаюсь в неё.

Она невероятно велика, пахнет дымом, травами и ещё чем-то терпким. Пытаюсь как можно более незаметно стянуть и нижнее бельё. А затем из сумок достают моё тяжёлое одеяло. Я закутываюсь в него до самого подбородка и усаживаюсь на край деревянного пола, используя его как низкую скамью.

Орки тем временем разводят костёр в старом жестяном тазу на песчаной полосе в центре абмара. Благодаря щелям дым уходит из помещения, но здесь становится заметно теплее.

Их мощные торсы освещены пламенем, а зелёная кожа лоснится. Во время движений их шрамы и татуировки кажутся мне живыми.

Никто не нарушает молчание. Лишь снаружи всё также воет ветер и барабанит дождь. Лошади мирно жуют сено, издавая по-странному успокаивающие звуки.

Шаэрон развешивает одежду на высоких деревянных балках, и от вида его спины перехватывает дыхание.

Настоящее воплощение мощи, способной разрушать или защищать.

Эррог пододвигает котелок с водой и брошенными в него травами. Аромат горьковатый, согревающий.

Он зачерпывает целую кружку и вручает её мне.

— Пей. Медленно.

Я беру кружку, слегка обжигая пальцы и делаю маленький глоток. Тепло разливается по желудку, прогоняя внутреннюю дрожь.

Так и сидим у маленького, но жаркого костра. Шаэрон вдруг протягивает мне кусок вяленого мяса и чуть чёрствую лепёшку:

— Ешь.

Я протягиваю руку, и наши пальцы на миг соприкасаются. Его кожа тёплая и шершавая, а мужчина задерживает взгляд на мне.

В его тёмных глазах, отражающих пламя творится что-то мне неизвестное, и, не выдержав это, я опускаю глаза, тихо благодарю.

Эррог сидит как обычно молча напротив, доедает кусок вяленого мяса. Кожей чувствую его взгляд, скользящий по мне. Изучающий.

В голове всплывают слова, брошенные ими той звёздной ночью.

Что они имели в виду, обсуждая она ли я? Что это для них значит? И почему Шаэрону не хотелось бы, чтобы я кем-то оказалась?

Они кого-то ищут? Или, может быть, как-то узнали о моей тайне?

Быть такого не может!

Я встряхиваю головой, словно пытаясь прогнать сон и шумно втягиваю воздух.

Мужчины это понимают по-своему.

— Ложись спать, Айка, мы подежурим, — повелительно произносит Шаэрон, указывая на сухой угол в амбаре.

Я решаю не спорить, да и после отвара постепенно начинает клонить в сон.

Глава 12

Просыпаюсь от яркой вспышки света, белой как раскаленный клинок.

В ту же секунду небосвод раскалываются оглушительным треском. Весь амбар дрожит, будто его ударили гигантским молотом.

Я рывком сажусь в своей импровизированной постели. Орки давно уже на ногах.

Похоже, и не ложились вовсе.

Вторая вспышка озаряет воздух почти сразу же. И вслед за ней слышится долгий ревущий гул. Совсем рядом что-то ломается с чудовищным треском. Это совсем не похоже на раскаты грома.

Звук от удара такой сильный, что у меня все внутри ухает вниз. Я в испуге сжимаюсь и закрываю голову руками, если сдерживаюсь, чтоб не завизжать от страха.

Амбар будто подпрыгивает, мусор и пыль осыпается со старых балок.

Эррог одним рывком поднимается на ноги, быстрым движением подбрасывает хвороста в почти потухший костер, и шагает к дверям амбара.

Шаэрон тоже поднимается и направляется туда же. Оборачивается на меня, бросает мне тихо, словно не хочет, чтобы я окончательно проснулась:

– Спи, Айка, мы только проверим, что там стряслось.

Отдергивает засов, и внутрь сразу врывается порыв сырого холодного воздуха вместе с несколькими каплями дождя.

Я поворачиваю голову к открытой двери, но мне с моего места видно только маленький кусок двора, остальное закрыто чем-то тёмным и огромным.

Натягиваю на себя одеяло, кутаюсь в него, как в плащ, и недолго думая, топаю за мужчинами, нырнувшими в пелену дождя, но останавливаюсь на пороге.

Теперь мне становится понятно, отчего я ничего не видела. Прямо перед дверью, упираясь ветвями в землю и стену, лежит огромное поваленное дерево, вспоровшее двор, словно консервный нож.

Всюду по двору разбросаны обломки черной коры и целое море опавшей листвы и обломанных при падении веток.

Ствол полностью перегородил двор, забив проход к дому и к дороге. Даже сквозь шум дождя я слышу, как по ту сторону от дерева на крыльце дома мечется старик:

– Да чтоб меня! Это что за напасть такая?! Тут же не пройти ни за что! Ни мне, ни скотине… Пропадем мы, как есть пропадем. Как с такой бедой справиться?

– Справимся! – спокойно перебивает его стоны Шаэрон, окидывает поваленный ствол взглядом. Прикидывает, как его сподручней сдвинуть, затем командует старику: – Иди в дом, мы сами управимся.

Судя по гулкому хлопку двери, старик послушно исчезает внутрь дома.

– Надо упор, — произносит Эррог, – тогда порубить на части проще будет.

– Подхватим здесь, на счёт три, – отзывается Шаэрон. – Потом клин воткнешь тут.

Они становятся напротив друг друга, упирают ноги глубже в мокрую землю, сцепляют ладони на нижней части ствола и толкают его вверх, пытаясь приподнять.

Медленно, но неуклонно.

Я вижу, как напрягаются их плечи и спины, как на висках вздуваются жилы. У меня в груди всё замирает, это выглядит как нечеловеческое усилие. Не может быть столько силы в двух мужчинах – справиться с такой махиной, поваленной ветром и молниями!

Но стоит мне только подумать об этом, как дерево на миг вздрагивает, словно в растерянности, а потом… покорно поддаётся.

Дождь слабеет, уже не хлещет струями, будто тоже от изумления прекращается, восхитившись тем, что орки вызов стихии бросили и победили!

– Клин! – бросает коротко Шаэрон.

Эррог уже готов.

Я даже не успела заметить, как у него в руках оказывается огромный камень. Он одним резким движением забивает его под приподнятый ствол. Дерево замирает на новом месте, послушное их воле.

Орки выпрямляются. В их руках сразу топоры оказываются. Так ловко и быстро, словно по волшебству. Ни одной минуты промедления!

Первый удар делает Шаэрон. Топор вонзается со всей силы с глухим звуком. Эррог тут же делает замах и второй удар приходится в следующий миг на то же место, куда только что ударил Шаэрон. Словно они делали так тысячу раз! Удары слаженные, быстрые. Мощные.

И минуты не проходит, как дерево оказывается перерублено пополам. А они уже наносят удары в другом месте.

Я невольно любуюсь, как перекатываются мышцы на их плечах и обнаженных торсах, как играют жилы на руках. Редкие капли дождя скатываются по их телам, но они словно и не замечают этого вовсе.

Щепки летят во все стороны по двору. Ствол стонет под ударами и поддается, поддается, разламывается на ровные куски, не выдержав огромной силы орков и остроты их топоров.

Меня завораживает их работа, я не могу отвести взгляд. Мне кажется, что и часа не проходит, как огромного дерева, что перегораживало стволом весь двор, больше нет.

Оно разрублено на ровные куски, ветки обрублены и сложены рядом.

Шаэрон, словно играючи, легко подхватывает кусок бревна и ставит его так, чтоб разрубить на дрова. Он чуть ли не жонглирует им, так легки его движения.

Уверена, я б и на сантиметр это бревно не смогла сдвинуть, как бы ни упиралась. А он подкидывает с легкостью, и тут же замахивается топором и рубит чурбан до основания, потом еще и еще, пока перед ним не оказывается куча дров.

Лица обоих орков сосредоточены, а в каждом движении – полная уверенность в себе и в друг друге.

Скоро весь двор свободен, а в углу под навесом у амбара сложена высоченная поленница из дров. Я наконец решаюсь выйти из амбара, чтобы позвать приютившего нас хозяина полюбоваться на работу орков. Но едва заношу руку, чтобы постучаться, как дверь передо мной распахивается, и в тот же миг из дома на крыльцо показывается старик.

Он словно глазам своим поверить не может, несколько раз обводит взглядом двор. Трясет головой в изумлении. И потом недоверчиво чешет затылок, задумчиво, словно про себя произносит:

– Ну надо же! Орки! Кто б мог подумать, что такие заботливые. Все ж знают, что орки только земли грабят, да девок воруют!

Я замираю на месте от его слов, только успеваю заметить, как чернеет взгляд у Эррога. Он стискивает челюсти и пальцы на древке топора.

– Мы расплатились за ночлег, – рычит он, изо всех сил сдерживая злость.

– Да-да, конечно! – Спохватывается старик. Виновато машет руками: – Я не со зла, простите! Язык старый, дурной! Спасибо вам, ребятишки! Вот прямо как есть по-людски спасибо! А давайте я вас чаем угощу, да накормлю? Пойдемте в дом!

*****

Мы тут с Таей спорим, не можем прийти к одному мнению: какой лучше? Кто больше на нашего Эррога похож?

Глава 13

Старик, бормоча что-то под нос и всё ещё качая головой от изумления, почтительно отступает, пропуская нас в дом.

Мы входим в тесноту низкой избы, пропахшей дымом, травами и чем-то кислым. Всё здесь говорит об одинокой, бедной старости, но после амбара и ливня кажется невероятным уютным гнёздышком.

Орки протискиваются внутрь, согнувшись, чтобы не задеть головой закопчённые балки потолка. Они кажутся ещё более огромными, неземными в этой крошечной, приземлённой обстановке. Я жмусь позади, всё ещё кутаясь в одеяло поверх чужой рубахи.

— Садитесь, садитесь, гости дорогие! — суетится хозяин, смахивая со стола крошки и расставляя глиняные кружки. — Сейчас чайку заварю, самого лучшего! С мёдом! И лепёшки остались, ещё тёплые.

Он хлопочет у печи, а я наблюдаю, как орки усаживаются на грубую лавку. Она тревожно скрипит под их весом, но выдерживает. Они сидят молча, их взгляды скользят по хижине, оценивающие, привыкшие к опасности, но сейчас спокойные. Работа во дворе сняла остатки напряжения после вчерашнего вынужденного побега из города и тревоги.

Вскоре на столе появляется дымящийся чайник, грубые лепёшки и маленькая глиняная плошка с мёдом. Запах травяного чая смешивается с дымом и становится таким уютным, что у меня наворачиваются на глаза слезы. Просто чай. Просто лепёшка. А чувствуешь себя как на пиру.

— Угощайтесь, не стесняйтесь! — старик подливает нам чаю. Его руки трясутся то ли от возраста, то ли от пережитого волнения. — Вы мне жизнь спасли, честно. Одному бы мне с той махиной не справиться до весны. А так и дров на зиму запас есть, и двор чист.

Мы пьём чай. Он обжигающе горячий, горьковатый, но мёд делает его сладким и каким-то целительным. Я с наслаждением чувствую, как тепло разливается по всему телу, прогоняя последние остатки холода.

— Вам в дорогу надо, — старик вдруг оживляется, его глаза начинают блестеть. — Погода утихомирилась, но осень она коварная. Сейчас, сейчас...

Он копается в сундуке у печи, что-то шуршит, бормочет, и наконец возвращается с небольшим свёртком в руках.

— Вот, возьмите. Сало засоленное. Силы придаст в пути. И лепёшек этих, — он суёт в тот же свёрток ещё пару лепёшек. — Небогато, но от души.

Эррог кивает, коротко и уважительно.

— Благодарим.

— И ещё, — старик замирает, и на его лице появляется странное выражение из смеси сомнения и любопытства. — Вещица у меня одна есть. Необычная. Лежит без дела годы, а выкинуть рука никак не поднимается.

Он снова ныряет в сундук и на этот раз возвращается с чем-то, завёрнутым в мягкую, потертую кожу. Осторожно разворачивает.

На его ладони лежит камень. Непростой камень. Он размером с куриное яйцо, идеально гладкий, словно отполированный водой за тысячи лет. Цвета тёмного мёда, а в самой глубине, если приглядеться, будто мерцают крошечные золотистые искорки.

— Красивая безделушка, — произносит Шаэрон.

— Да не про красоту речь! — оживляется старик. — Говорят, с желаниями она связана. Или с удачей. Или ещё с чем. Я уж и не помню. Отец моего деда её нашёл, наверное. Никто толком не знает, как работать с ней. Пробовали и на солнце её класть, и в огонь, и на ночь под подушку. То ли не работает, то ли мы просто не умеем. Продать пытался. Кто два медяка даст, кто пять. А кто и вовсе плечами пожимает, говорит, обычный булыжник. Но мне чуюется, что нет.

Он протягивает камень Шаэрону.

— Вы люди... существа, — оговаривается он. — Дорожные. И видится мне, что не простые. Может, вам она и пригодится. Может, доберётесь до места, где умные люди подскажут, что за штука такая. А мне уж от неё толку нет. Пусть с вами идёт, раз уж так сошлось.

Шаэрон медленно, почти с благоговением, берет камень. Он перекатывает его в своей огромной ладони. Искринки в глубине камня на мгновение вспыхивают чуть ярче, будто отзываясь на его прикосновение. Мне кажется, это лишь игра света, но сердце замирает.

— Спасибо, — говорит Шаэрон, и его голос звучит особенно глубоко. — Мы сохраним его.

Он не кладёт камень в сумку, а заворачивает обратно в кожу и убирает за пазуху, ближе к телу.

Мы допиваем чай. Старик продолжает бормотать что-то о дорогах и о том, чтобы мы берегли себя. Орки молча кивают. Вскоре мы собираемся. Вещи высохли уже, лошади отдохнули и накормлены.

Прощаясь, старик стоит на пороге своего дома, теперь с чистым двором и запасом дров на зиму, и машет нам вслед.

Мы выезжаем на дорогу, уже подсушенную появившимся из-за туч солнцем. Я оглядываюсь на него, на этот одинокий домик, и чувствую странную грусть. Такой чужой и, кажется, злой старик, вдруг оказывается в один момент каким-то родным.

А потом мои мысли возвращаются к камню. К этому маленькому, тёплому теперь сокровищу, что лежит за пазухой у Шаэрона. К его мерцающим искоркам.

Что, если это правда не просто камень? Что, если он и правда может что-то? Исполнять желания? Приносить удачу?

Глава 14

Правда, думаю я об этом недолго. В голове возникают недавние воспоминания о том, как орки только что седлали коней.

Движения ровные, отточенные, по которым видно, что они торопятся, хотят уйти со двора как можно скорей. Буквально пара минут проходит, как все уже было собрано и мы готовы тронуться в путь.

Я без раздумий шагаю, привычно направляясь к Орону, готовая к тому, что Шаэрон вот-вот протянет мне руку, и в следующий миг я окажусь верхом, прижатая, как всегда, мужской горячей ладонью к его мощной груди. Но застываю на месте, не дойдя несколько шагов, когда в спину мне летит низкий голос Эррога:

– Давай ко мне, Айка! Надо дать Орону отдохнуть. Все-таки уже три дня двоих везет. А ну как дорогу размыло грозой? Ещё тяжелей ему будет. Да и быстрей мой Даран! – произносит он последнюю фразу, как самый главный аргумент в давнем споре.

– И что с того? – Спокойно возражает Шаэрон.

Смотрит поверх моей головы на спорящего с ним Эррога.

– Мы теряем темп, – поясняет тот охотно, словно только этого и ждал. – А мы должны торопиться. Да и ехала Айка все это время с тобой. Моя очередь!

Я слышу в его голосе какие-то новые ноты, которые не могу до конца разобрать. Но становиться причиной ссоры мне не хочется. Мнусь между двумя конями и сидящими на них орками, не в силах сделать шаг ни к одному из них, переступаю на месте.

Мну пальцами платье, потупив голову.

К счастью, это недолго продолжается.

Шаэрон хоть и нехотя, но соглашается:

– Хорошо! Иди к нему, Айка. – он ободряюще мне улыбается, – Это ненадолго, все равно нам третий конь нужен. Так что сейчас и поедем покупать.

– И то верно! – Заметно повеселев, подхватывает идею Эррог. Лучше чем в Черном ручье до границы Северных земель, а то и дальше возможно – не будет коней, – убежденно заявляет он.

Даже я слышала о конях Чернореченских, что во всем Королевстве и на Диких землях лучше их не найти.

Разворачиваюсь и иду в обратную от Шаэрона сторону, к Дарану.

Эррог быстро свешивается вниз с коня, ловко подхватывает меня подмышки и усаживает перед собой. Я даже моргнуть не успеваю, а уже верхом на коне оказываюсь…

Вот и сейчас я прижата к его мощной груди. Кажется, слишком крепко, и гораздо сильней, чем Шаэрон это делал.

Но я убеждаю себя, что мне все это лишь кажется. С чего бы Эррогу так стискивать меня?

Кони скачут резко, но мне теперь чудится, что эта скорость слишком мала для орков.

Не будь меня с ними, они бы скакали гораздо, гораздо быстрей. С каждым шагом я ощущаю, что долг мой, и без того неподъемный, растет все больше.

Хочу сказать, что мне не обязательно сидеть с ними верхом. Хочу предложить, что я могу идти пешком хоть весь день. Или вообще могут оставить меня у дороги. Но, просто представив их лица, когда я произнесу это, понимаю – бесполезно, не согласятся они. Только заругают.

Так что помалкиваю.

Все равно мне не понять, зачем им возиться со мной? Только оттого, что я случайно скатилась буквально в руки Шаэрону, когда рассчитывала отсидеться в камышах, убегая от стражников?

В голове ни одной идеи на этот счет нет. Но я рада, что они не отказываются от меня, и мы держим путь вместе. Без них я бы точно пропала уже!

Тем временем дорога, по которой мы едем, постепенно становится ровней и приятней, высыхая под лучами солнца. Копыта коней больше не вязнут в грязи. И они оба – и Орон, и Даран – начинают скакать быстрей.

Эррог держит меня так крепко, словно опасается, что я буду норовить упасть с коня при малейшей возможности. Мне даже обидно становится. Уж что-что, а ездить верхом я умею и самостоятельно. Правда, с момента попадания в этот мир ни разу верхом не сидела, пока орков не встретила.