Инструкция по эксплуатации вечности

В деревне Двуречки туман стелился так густо, что местные коты путали его со сметаной. На покосившемся заборе сидела ворона Матильда и делала вид, что она памятник самой себе.

— Мотя, — раздалось снизу хриплым контральто. — У тебя перхоть есть?

Матильда вздрогнула. Памятники не должны вздрагивать, но когда с тобой разговаривает вампир Таня, инстинкты берут своё.

— Это грация пыли, Татьяна Михайловна, — каркнула ворона, пытаясь сохранить достоинство. — А вы опять ночью чеснок сажали? Запах теперь до самого сельсовета.

— Не твоего вороньего ума дело, где я витамины беру, — огрызнулась Таня, поправляя кружевную манжету. — Мне нужно эстетики. Семен совсем обнаглел. Выстроил теплицу из поликарбоната! Я два века пугала людей бледностью, а этот агроном светится ярче моей люстры чешского хрусталя. Хочу украсить огородик. Чтобы было готично. Нужно перо. Много пера. Черного. Страшного.

Таня была вампиром старой закалки. Кровь по скидкам не брала, крестов боялась только если они плохо закреплены над дверью (вдруг упадет на голову), а вместо гроба спала в старом холодильнике «ЗиЛ», потому что там темно и прохладно.

— Так бы сразу и сказала, кровопийца ты наша бюджетная, — вздохнула Матильда. — Только мои девки просто так махать крыльями не будут. У нас профсоюз. Нам взносы нужны.

— Чем платить? — подозрительно прищурилась Таня. — Гематогеном? Или у меня где-то завалялся сушеный Иван-чай…

— Сдурела? — Матильда чуть не свалилась с забора. — Ты мне прошлый раз чая насыпала, так старая Клюквина две недели стихи Ахматовой читала задом наперед. Нет, мать. Платить будем борщом.

— Борщом?! — возмутилась Таня. — Да мой борщ это произведение искусства! Там баланс кислого и сладкого как в симфонии Чайковского!

— Вот именно, — кивнула ворона. — После твоего борща наши мужики становятся слишком задумчивыми. Сидят на березах, смотрят вдаль, философствуют о бренности бытия. Ворону это бесит. Нам нужен нормальный столовский борщ. Из кафешки «У Петровны». Она туда тушенку кидает от души. Белок, все дела.

Сделка состоялась.

На следующее утро небо над Двуречками почернело. Но это был не дождь. Это была армада местных ворон. Они шли волнами, заходили на цель аккуратными звеньями, словно штурмовики Ил-2.

Семен как раз вышел поливать огурцы. Он поднял лейку, прищурился на солнце и замер.

С неба падало черное конфетти.

— Апокалипсис, — прошептал Семен, роняя лейку. — Началось. Где тут в Библии про птиц говорилось?

Это были не просто перья. Это был арт-хаус. Вороны работали ювелирно: сбрасывали исключительно крупные, глянцевые маховые перья. Одно воткнулось прямо в помидор «Бычье сердце». Другое повисло на ухвате для печи. Третье элегантно спланировало в бочку с дождевой водой.

Таня стояла за резным штакетником, кутаясь в шаль. Лицо её выражало высшую степень удовлетворения хищника, поймавшего лань.

— Лепота, — выдохнула она. — Теперь хоть глаз радует. Семен, поди сюда, оцени инсталляцию!

Семен, белый как простыня после смены белья, подошел на ватных ногах. В волосах у него застряло перо. Он выглядел как индеец, который проиграл битву ещё до её начала.

— Тань… — голос его дрожал. — Ты чего натворила? Ко мне сейчас комиссия из района едет, субсидию на капельный полив выбивать. Они ж решат, что у меня птичий грипп случился, всё пожгут вместе с сортиром!

— Успокойся, Сеня, — ласково пропела вампирша, доставая из кармана фартука куриное яйцо. — Скажешь, что это новый тренд. Эко-стиль. Органическое земледелие. Оперение растений для лучшей аэрации почвы. Умные слова знаешь небось.

— Какие умные слова, у меня восемь классов образования! — взвыл Семен. — Меня жена из дома выгонит! Она этих птиц боится с тех пор, как ей цыганка нагадала, что помрет она от удара клювом в темечко!

Тем временем Матильда приземлилась на конек крыши вампирского склепа. Бойцы возвращались с задания. Растрепанные, довольные, пахнущие укропом и победой.

— Ну как? — спросила предводительница, чистя клюв о шифер.

— Барражировали плотным строем, — доложила молодая ворона Даша. — Семен исполнил пантомиму «Умирающий лебедь». Еле ноги унесли, он веником махал, кричал что-то про прокуратуру.

— Деньги принесла? — деловито поинтересовалась Матильда.

Таня вынесла кастрюлю. От неё шёл пар такой плотности, что рядом можно было сушить белье. Внутри, в гуще свекольного великолепия, жиринки складывались в смайлик.

Матильда заглянула внутрь, уважительно кашлянула и протянула крыло:

— По-братски, Тань, половник оставь. И лаврушку мы тоже конфискуем, нам для гнезд надо, ароматерапия.

Вампирша лишь рукой махнула.

— Забирайте. Лишь бы огород Семена соответствовал моим высоким стандартам меланхолии.

Вечером Таня сидела в кресле-качалке посреди своего жутковато-прекрасного сада. Перья колыхались на ветру, создавая зловещую музыку. Жизнь налаживалась. Если не считать того, что местная детвора перестала лазить за яблоками через её забор, а стала приносить их добровольно, оставляя на крыльце вместе с записками: «Только не насылайте птиц, мы больше не будем».

А Семен получил субсидию. Глава администрации оказался большим любителем современного искусства и долго жал ему руку, говоря: «Свежо, смело. Этот ваш „Перо-дром“ очень концептуален. Мы вас на областную выставку выдвинем».

Так благодаря вампиру Тане деревня Двуречки чуть не стала культурной столицей региона. Хорошо, что вовремя одумались.

Кровь, пот и телевизор в Двуречках

В деревне Двуречки июль всегда пахнет пылью, свежескошенным пыреем и безнадёгой. Но этим летом всё было иначе. Этим летом над деревней стоял густой чесночный дух пополам с валерьянкой.

У вампира Тани на подоконнике расцвела герань — примета к нервному срыву. Чемпионат мира по футболу шёл уже третью неделю, и Таня чувствовала себя так, словно её пропустили через мясорубку «made in Belarus».

— Сеня, я больше не могу, — простонала она, поправляя кружевную салфетку на телевизоре «Горизонт». Экран рябил так, будто внутри жила семья привидений-радистов. — Если этот аргентинец ещё раз упадёт и схватится за коленку, я выпью его вместе с бутсами! Где справедливость? Я два века жду суженого, а он там изображает инфаркт из-за скользкого газона!

Агроном Семен сидел рядом на табуретке, обхватив голову руками. На нём не было лица. Лицо осталось где-то под диваном после матча Бразилия — Япония.

— Это тактическая симуляция, Татьяна, — убитым голосом ответил он. — Он ищет пенальти. Душа художника требует одиннадцатиметрового.

— Ему нужен не пенальти, ему нужен экзорцист! — фыркнула Таня. — Сема, передай чипсы. Только осторожно, у меня от твоих движений давление скачет. У меня гемоглобин падает от этого зрелища.

Семен был человеком тонкой душевной организации и обладателем единственной спутниковой тарелки на всю округу. Когда начались матчи, деревня вымерла. Даже свиньи перестали хрюкать, потому что дед Василий поставил динамик в свинарник, чтобы хряки тоже сопереживали атаке на фланге.

Проблема была в том, что жили они вдвоём: древняя нежить, питающаяся эстетикой и редкими каплями крови (по праздникам), и агроном-самоучка, который разговаривал с помидорами исключительно матом, когда думал, что никто не слышит. А тут футбол. Катарсис длиной в месяц.

— Ты зачем кричишь «Судью на мыло»? — шипела Таня, когда Семен начинал краснеть как свекла. — Какое мыло?! Мыло это натриевая соль жирных кислот, оно скользкое, судья поскользнется и сломает позвоночник! Мы будем виноваты в членовредительстве сотрудников правопорядка! Хочешь, чтобы участковый Петров опять протокол писал? У него почерк корявый, намучаемся потом подписи подделывать.

— Да какой Петров, Таня! — ревел Семен, размахивая кулаком перед экраном. — Офсайд же был! Куда ты пасуешь, дерево осиновое?! У тебя мама есть?! Ей стыдно за тебя!

Таня тяжело вздыхала. От криков Семена у неё начиналась мигрень, а при мигрени вампиры становятся невыносимо вежливыми.

— Семё-ё-ён, — тянула она медовым голосом, от которого обычно молоко сворачивалось в радиусе километра. — Не позорь деревню. Возьми себя в руки. Вспомни про фотосинтез. Представь, что мяч — это колорадский жук. Ты же умеешь их давить методично, без истерик.

К середине чемпионата проблемы стали глобальными.

Во-первых, закончились семечки. Вся деревня щелкала их так громко, что перебивала комментатора. Пришлось вводить нормирование: стакан в руки, беременным и сердечникам — полстакана.

Во-вторых, пропал кот Матроскин. Оказалось, дед Митрич забрал его к себе в баню, потому что «кот орал громче телевизора, мешал смотреть комбинационную игру в центре поля».

В-третьих, у Тани начали расти клыки. Просто так, от стресса. Она смотрела на своё отражение в выключенном экране и видела Дракулу в период менопаузы.

— Всё, — объявила Таня однажды утром. На столе стояла бутылка святой воды (для протирки очков) и банка огурцов. — Финал завтра. Я или сойду с ума, или переквалифицируюсь в болонку. Выбирай, Семен.

Семен посмотрел на неё мутным взглядом человека, который забыл, как зовут жену.

— В финал вышли те, кого мы проклинали весь месяц, — сказал он философски. — Жизнь циклична, как полив огорода. Будем болеть зло, но интеллигентно.

Финал выдался жарким.

Когда назначили дополнительное время, в доме Тани лопнул графин.

Когда били серию пенальти, у Семена пошла носом кровь. Настоящая, красная, густая.

Таня посмотрела на эту кровь, сглотнула слюну и отвернулась. Профессиональная деформация ничто по сравнению с ударом Красавчика.

— Мазила! — выдохнула она, отворачиваясь от экрана. — Семен, дай тряпку, у тебя декольте всё закапало.

— Это нервы, — прохрипел агроном, запрокидывая голову. — За державу обидно. И за Роналдо и Месси обидно. Великие были человеки… то есть футболисты.

Матч закончился далеко за полночь.

Деревня Двуречки легла спать выжатым лимоном.

Таня сидела на крыльце, курила электронную сигарету (пар со вкусом малины успокаивает нервную систему нежити) и смотрела на луну.

Подошел Семен. Сел рядом. Помолчали.

— Знаешь, Тань, — вдруг сказал он тихо. — А ведь наш урожай картошки в этом году рекордный. Потому что я удобрения вносил строго по таймингу матчей. Пока штрафные били — рассыпал селитру. Пока VAR смотрели — окучивал. Идеальная логистика.

Таня покосилась на него. В свете луны лицо агронома казалось одухотворенным.

— Футболист из тебя, Сема, конечно, как из меня балерина Мариинского театра. Но удобритель ты гениальный. Пойдем спать. Завтра огород полоть. И купи наконец антенну получше, смотреть невозможно, глаза вытекают.

Они пошли в дом. В темноте сеней Семен наступил на хвост невидимого кота. Кот взвыл фальцетом.

Где-то вдалеке, на другом конце света, миллионеры снова делили круглый кусок кожи. А в Двуречках жизнь шла своим чередом — странная, смешная и удивительно настоящая.

Капельный полив вечности

В деревне Двуречки агроном Сеня был человеком государственным. В смысле, он так о себе думал. У него имелись резиновые сапоги сорок восьмого размера, кепка с надписью «Росагрохим» и плантация помидоров сорта «Бычье сердце», которые по габаритам напоминали скорее печень нерадивого тракториста.

У вампира Тани было всё: бессмертие, кружевные манжеты, депрессия в легкой форме и хроническая нелюбовь к физическому труду.

Соединить их в одной точке пространства-времени мог только июльский зной и закон подлости.

— Татьяна, — голос Семёна сочился патокой и угрозой. Он стоял на крыльце склепа (Таня называла это «коттеджем в готическом стиле») и смотрел на хозяйку сверху вниз, что удавалось ему редко. — Я отбываю в область. Конференция по повышению урожайности брюквы методом поглаживания. На три дня.

— Наконец-то, — выдохнула Таня, не отрываясь от книги «Сто оттенков бледного». — Хоть посплю в тишине. Не будешь ходить надо мной со своим барометром и ныть, что циклон идет из Саратова.

— Ага, — кивнул Сеня. — Значит, я оставляю хозяйство на вас. Вот ключи от сарая. Там вилы, грабли и… ну, вы знаете. Ваша полочка с пакетиками крови группы Бэ. Только водяному не давайте, а то он прошлый раз мешал её с самогоном деда Митрича, потом два часа плакал в крапиве и читал Есенина жабам.

— Не учи мертвую щуку плавать, — огрызнулась Таня. — Иди уже, спасай свою брюкву. Надеюсь, она подавится тобой на конференции.

Семён ушел, хрустя гравием. Через пять минут в окно постучали.

— Татьяна! — просипел агроном через стекло. — Чуть не забыл! Самое важное!

Таня закатила глаза так сильно, что чуть не увидела собственный затылок.

— Что? Наш огородный Пентагон захватили тля?

— Поливать! — трагическим шепотом произнес Сеня. — Огород! Вечером! Солнце село — включаешь насос «Малыш». Три часа льешь. Потом перерыв. Потом еще час. Это называется «интенсивная гидратация корневой системы». Поняла? Запиши.

— Сема, — медленно сказала Таня, открывая дверь. От неё пахло вековой пылью и легким раздражением. — Я существо ночи. Моя корневая система питается исключительно страданиями девственниц и капустой кольраби. Зачем мне твой насос? У меня есть летучие мыши, они могут…

— Никаких мышей! — отрезал Семен, тыкая пальцем ей в грудь. Палец попал во что-то холодное и неприятно упругое. — Мыши загадят теплицу. Только насос. Шланг синий. Лейка красная. Если помидоры завянут — я вернусь из области раньше срока. А когда я возвращаюсь раньше срока, у нас в Двуречках обычно пропадают кошки и участковый Петров начинает заикаться. Ты этого хочешь?

Таня посмотрела на небо. Солнце висело над лесом раскаленным медным тазом. Вампирское чутье подсказывало: если выйти сейчас, кожа пойдет пузырями быстрее, чем суп в микроволновке.

— Ты уходишь или нет? — спросила она. — У меня там пауэр-аэробика теней начинается по телевизору.

Семен уехал.

Ночь упала на Двуречки внезапно, как кирпич на голову.

Таня вышла на крыльцо. Воздух пах мокрой землей и грядущим ревматизмом.

Насос «Малыш» выглядел как орудие пыток инквизиции. Инструкция к нему была написана языком, понятным только инженерам завода «Красный Факел» и сумасшедшим.

— Так, — бормотала Таня, натягивая Семеновские резиновые сапоги прямо поверх похоронных туфель. — Включаем в розетку… Ой.

Розетка находилась снаружи. Дождь, прошедший утром, сделал её похожей на аквариум. Таня осторожно сунула туда вилку. Раздалось громкое «БЗДЫНЬ!», запахло озоном и жареным мясом.

Таню тряхнуло. Её прическа «Ранний Ренессанс» превратилась в «Побег из Электрошока».

— Ладно, — пробормотала она, ощупывая дымящиеся кудри. — Магия земли сработала. Земля теперь знает, что я стараюсь.

Она дернула за шнур пуска. Насос взвыл голосом грешника в котле. Из трубы хлынула вода.

Не струйкой. Ниагарой.

Шланг вырвался из рук Тани и начал жить своей жизнью. Он извивался, как водяной удав, сбил крынку с молоком с забора, помял любимые флоксы Семёна и попытался захлестнуть самого агронома, который чудился Тане в каждом кусте малины.

Полчаса ушло на борьбу с гидротехникой.

Когда фонтан удалось усмирить, Таня направила струю на грядки.

И тут началось самое страшное. Интенсивная гидратация.

Через полчаса полива Таня поняла, что стоит посреди болота. Сапоги утонули по колено. Помидоры «Бычье сердце» начали подозрительно пузыриться. Один лопнул с влажным хлопком, забрызгав кружевные манжеты томатным соком.

— Кровавый Мэри какой-то, — поморщилась Таня. — Сема, чтоб тебе на конференции кровать без простыни досталась.

К трем часам ночи сад превратился в филиал Венеции. Вода стояла по пояс. Леший Игнат, вышедший до ветра, посмотрел на этот пейзаж, икнул и молча ушел обратно в туман, решив, что река Вонючка вышла из берегов.

Водяной Степан высунулся из бочки для сбора дождевой воды, принюхался и сказал:

— Хозяйка, у тебя тут уровень поднялся. Заходи ко мне, в дурачка перекинемся. А то скучно одному утопленников ждать.

Наконец, мучения кончились. Таймер щелкнул. Насос затих с таким стоном облегчения, что его хотелось пристрелить из осинового кола.

Таня вылезла на сухое место крыльца. Она была похожа на болотную кикимору после неудачного развода. Сапоги остались где-то на середине участка.

Утром приехал Сеня.

Он вышел из автобуса, бодрый, загорелый, пахнущий успехами отечественного бахчеводства. Подошел к калитке и замер.

Его глазам предстала дельта реки Нил. Между островками сухой земли торчали верхушки помидорных кустов. На одном из них, словно русалка на ветвях, сидела абсолютно счастливая Кикимора Зина и ловила рыбу шляпой. Водяной организовал заплыв на выживание между теплицей и сортиром.

Сеня шагнул вперед и тут же потерял туфлю. Выругался матом, от которого у ворон повылетали яйца из гнезд прошлых сезонов.

Из дома вышла Таня. Чистенькая, причесанная, пьющая томатный сок из бокала.

— Доброе утро, начальник, — промурлыкала она. — Как конференция? Брюква аплодировала стоя?

— Та-а-аня, — простонал Сеня, глядя на свой уничтоженный огород. — Что… что здесь произошло? Тут же озеро! Мой лук всплыл!

— Я выполнила инструкцию, — гордо заявила вампирша. — Интенсивная гидратация. Корневая система просто обязана быть благодарна. Правда, часть корней решила эмигрировать в сторону пруда, но это естественный отбор, Дарвин одобрил бы.

— Где насос?!

— Испустил дух, — вздохнула Таня. — Просил передать, что уходит в лучший мир, где розетки заземлены, а садоводы понимают толк в эстетике некроза.

Сеня сел прямо в лужу. Достал из кармана чекушку, хлебнул и уставился в одну точку.

— Всё, — сказал он мертвым голосом. — Завтра сажаю асфальт. Или кактусы. Тебе премию выпишу. Мешок чеснока прошлогоднего. Чтоб жизнь медом не казалась.

Таня улыбнулась уголком рта. Жизнь в Двуречках определенно налаживалась. Главное — никогда не признаваться, что ночью она случайно пустила воду не из шланга, а прорвала старый сельский водопровод, который председатель деревни искал пятнадцать лет. Но это уже совсем другая статья расходов.

Офсайд из преисподней, или Танин «Зенит»

В деревне Двуречки осень наступила внезапно и как-то боком. Листья падали не вниз, а куда-то в сторону сельсовета, намекая на политические перемены.

У вампира Татьяны Михайловны случился экзистенциальный кризис. Кровь девственниц пить было негде — экология уже не та, да и с девственницами в Двуречках после открытия местного клуба стало туго. По ночам Таня бродила по своему запущенному кладбищу, пинала надгробия и чувствовала себя глубоко несчастной.

— Смысл жизни потерян, — жаловалась она ворону Матвею, который подрабатывал местным почтальоном и заодно разносил сплетни. — Всё тлен. Футбол смотреть надоело, Семен-агроном опять напился браги и орёт матерные частушки про вратаря Акинфеева. Хочу самореализации.

— Так иди работать, — каркал Матвей, пряча голову от ветра. — У нас в сельпо продавщица уволилась. Говорит, печень просится на пенсию.

— Продавать водку трактористам? — фыркнула Таня. — Это моветон. Мне нужно что-то… великое. Чтобы дух захватывало. И чтобы у Семёна челюсть отвисла до пупка.

Идея пришла к ней во вторник, когда луна была похожа на плохо пропеченный блин. Местная нежить совсем распустилась. Леший Игнат спивался прямо в лесу, пугая грибников белочкой собственного производства. Кикимора Зина целыми днями сидела в болоте, листала глянцевые журналы о ремонте и ныла, что хочет джакузи. Водяной просто лежал на дне пруда лицом вниз, изображая экологическую катастрофу.

Таня собрала их на поляне методом принудительного вызова (просто выкрикивала имена так страшно, что эхо плакало).

— Господа алкоголики, тунеядцы и лица без определенного места утопления! — начала она, взобравшись на старый пенек. — Докатились. Позорите звание нечистой силы. От вас покойником не пахнет, от вас перегаром несет!

— Имеем право, — икнул Леший Игнат, пытаясь сохранить вертикальное положение. — Мы существа тонкой душевной организации. Творческие.

— Творчество я вам устрою, — многообещающе улыбнулась Таня, демонстрируя клыки. — Я организую футбольную команду. Будем играть в местной лиге пенсионеров против команды «Трудовые Резервы» колхоза «Светлый путь». Они думают, мы только цепями греметь умеем. Покажем им тактику мелкого фола.

Нежить замерла. Первым опомнился Водяной. Он булькнул так, что со дна поднялась тина сорокалетней давности.

— Тань, ты сбрендила? У меня ноги мокрые постоянно, какие бутсы? Я себе ревматизм заработаю, кто будет карасей гипнотизировать?

— Ты будешь вратарем! — отрезала Таня. — У тебя руки длинные, скользкие. Мяч прилипнет намертво. Плюс фактор запугивания: выплывешь из ворот — любой нападающий описается и попросит замену. Стратегия!

Кикимору Зину поставили на левый фланг защиты.

— Почему я?! — квакала она, поправляя накладные ресницы. — У меня маникюр! Шеллак между прочим! Я его в топях заказывала, редкий цвет «Болотная тоска»!

— Именно поэтому, — хищно сузила глаза Таня. — Будешь шипами царапаться. Никакой судья не докажет, что это не естественные водоросли. А если начнут удалять — плачь. Скажи, что у тебя дети головастики остались некормлеными. Судьи любят сироток.

Лешего Игната определили в нападение. Во-первых, он умел путать следы. Противник бежит за мячом, а оказывается в крапиве за пределами стадиона. Во-вторых, Игнат мог превращаться в корягу. Представьте картину: идет атака, защитник замахивается для удара, а «мяч» вдруг встает, показывает зубы и говорит человеческим голосом: «Дай пас, сволочь».

Сборы проходили тяжело.

Водяной отказывался бегать кросс, аргументируя тем, что гравитация — это буржуазный пережиток, и вообще, он амфибия, ему положено ползать. Пришлось Тане пригрозить, что сольет воду из пруда и отправит его в баню к Митричу париться. Помогло мгновенно.

Зина порвала три пары колготок об кусты, пока училась делать подкат. Но когда поняла, что можно безнаказанно валять соперниц в грязи, вошла в раж.

Игнат тренировался лучше всех. Он научился принимать форму футбольного мяча. Правда, катился всегда не туда, обычно в магазин за чекушкой, но потенциал был виден.

Матч состоялся в субботу.

Стадион колхоза «Светлый путь» гудел. Команда «Трудовые Резервы» вышла в новенькой форме, лоснясь от машинного масла и борща. Их капитан, кузнец Захарыч, жевал травинку и смотрел на соперников с ленивым интересом сытого медведя.

Свисток судьи утонул в гробовой тишине.

На поле вышли они.

Впереди шел бледный, элегантный Леший в слишком коротких трусах поверх треников (других не нашлось). За ним ковылял Водяной, оставляя мокрый след, от которого газон сворачивался в трубочку. Замыкала шествие Кикимора Зина, которая успела где-то стащить блестящие гетры.

— Батюшки светы, — перекрестилась баба Нюра на трибунах. — Это чегой-то такое зеленое?

— Это легионеры, — важно пояснил дед Василий. — Из Африки приехали. Или из Австралии.

Первый тайм стал шоком для всей области.

«Трудовые Резервы» владели инициативой ровно три минуты. На четвертой минуте Игнат превратился в куст шиповника прямо на линии штрафной. Нападающий колхозников запутался в ветках, начал чесаться и пропустил гол. 1:0 в пользу нежити.

Второй тайм начался с катастрофы.

Водяной замерз. Октябрь всё-таки. Его пальцы перестали гнуться, превратившись в ледышки. Когда летел опасный мяч, вратарь вместо того, чтобы поймать его, просто покрылся инеем и впал в анабиоз. Мяч медленно закатился в ворота. 1:1.

— Вася, включай форсаж! — орала Таня с кромки поля, размахивая берцовой костью вместо палки тренера. — Дыши на него паром! Ты же водяной, а не холодильник марки «Саратов»!