Инструкция по эксплуатации вечности

— Что ты! — возмутилась Таня, прижимая руку к груди. — Исключительно эстетическое созерцание мрака. Им полезно.

Ночь в Двуречках прошла беспокойно. Синяя птица удачи села на крышу дома Семёна и отказалась улетать. Участковый написал заявление об увольнении и ушел в монастырь писать иконы черной сажей. А Таня всю ночь стояла у окна и думала о том, что быть бессмертной иногда очень утомительно, особенно когда твой единственный живой друг — агроном с прогрессирующей стадией гениальности.

Диалектика шерсти, или Крах идеализма в Двуречках

В деревне Двуречки у вампира Тани была собака.

Звали его Владимир Ильич. Или просто Ленин. Когда Таня злилась, она звала собаку просто Хасиком.

Это был хаски. Голубоглазый, наглый и черно-белый, как первый снег на свежевыкопанной могиле. Таня посмотрела в эти ясные глаза цвета июльского неба, увидела там вселенскую тоску по мировой революции.

Проблема была одна. Имя собаке дали не сразу. Сначала звали Хасиком. Но когда Хасик сожрал единственный экземпляр районной газеты «Вперед, к коммунизму!», даже не прожевав портрет председателя сельсовета, Таня поняла: это знак. Так появился Владимир Ильич.

Ленин оказался псом тонкой душевной организации. Он игнорировал палки, душил кошек и терпеть не мог запах чеснока. Зато любил книги.

Таня читала ему вслух. По ночам, сидя в старинном вольтеровском кресле (украденном из усадьбы помещика Ненашева ещё до первой русской революции), она декламировала немецкую классику. Гегель заходил лучше всего. От Канта Ленина тошнило — видимо, от обилия антиномий. А вот «Феноменология духа» ложилась на душу идеально.

— «Сова Минервы вылетает только в сумерки…» — тянула Таня, поглаживая черно-белую шерсть. Пес лежал у её ног, положив морду на лапы, и смотрел вдаль так, словно видел сквозь стены сарая классовую борьбу соседских кур.

— Вот скажи мне, Вовочка, — обращалась к нему Таня. — Почему Семен-агроном считает меня дурой? Я два века живу, знаю латынь, греческий и рецепт самогона из табуретки, а он смотрит на меня как на плесень на своих огурцах. Это отчуждение труда от средств производства?

Ленин тяжело вздыхал. Изо рта вываливался розовый язык. Идеализм во взгляде боролся с желанием украсть со стола кусок докторской колбасы.

Отношения с Семёном у Ленина были сложными. Агроном считал собаку демоном Максвелла. Потому что законы физики возле Ленина ломались. Если Сеня шел поливать огород, шланг обязательно завязывался узлом именно там, где проходил пес. Если агроном пытался поймать сбежавшего поросёнка Прошку, Ленин садился рядом и начинал методично вылизывать себе причинное место, глядя Семену прямо в глаза. Поросенок от такого экзистенциального ужаса сам возвращался в хлев и просил политического убежища.

— Татьяна, заберите своего Ульянова! — кричал Семен через забор однажды утром. — Он ведет подрывную деятельность!

Таня выглянула в окно. Ленин сидел посреди огорода Семёна. Перед ним стояла чугунная сковородка, на которой жарились яйца (Сеня забыл их на плите). Пес аккуратно придерживал ручку сковородки лапой, чтобы не упала, и внимательно следил за степенью готовности глазуньи.

— У него трудовое воспитание, Сема, — спокойно ответила Таня. — Мальчик должен уметь обслуживать себя сам. Не всё же тебе над моим пролетариатом издеваться со своим капельным поливом.

— Да он теорию прибавочной стоимости применяет! — бушевал Сеня. — Он вчера стащил у бабки Нюры тапок. Когда она пришла требовать обратно, он отдал ей левый. А правый спрятал! И требует выкуп морковкой! Это чистый Маркс!

— Это диалектический материализм, — парировала Таня. — Бытие определяет сознание. У бабки Нюры было плохое бытие, вот и получила половину правды.

Апогеем философского кризиса стал случай с участковым Петровым.

Петров пришел составлять протокол о нарушении тишины (Семен доказывал Водяному преимущество сорта «Синеглазка» громким матом). Участковый вошел в дом Тани без спроса. Это была ошибка.

На столе лежал открытый томик Гегеля. Ленин сидел рядом и читал. Ну, делал вид. На самом деле он просто водил носом по строчкам, потому что бумага пахла старой клеем и мышами, но выглядело это устрашающе.

Увидев огромного черно-белого волка, сосредоточенно уткнувшегося в «Науку логики», милиционер икнул. Потом попятился. Потом попытался вспомнить «Отче наш», но смог выдать только таблицу умножения на семь.

— Гражданин начальник, — лениво пролаял Ленин (во всяком случае, Тане послышалось именно это). — Ваша форма — это оковы объективации личности. Снимайте портупею. Будем говорить о свободе воли.

Участковый упал в обморок лицом прямо в кадку с фикусом. Фикус умер от инфаркта через два часа. Участкового откачали, но теперь он пишет стихи про березки и боится всех черно-белых вещей, включая творог и соль.

Вечером того дня Таня сидела на крыльце. Рядом примостился Ленин. Он жевал обложку от Уголовного Кодекса РФ, делая вид, что изучает поправки.

— Эх, Володя… — вздохнула Таня, запуская пальцы в густую шерсть на загривке. — Умный ты дурачок. Все-то тебя понимают неправильно. Для них ты монстр, пожирающий литературу и здравый смысл. А для меня…

Она замолчала. Над Двуречками висела огромная луна, похожая на плохо пришитую пуговицу к пальто Господа Бога.

— А для меня ты просто шерстяной идиот, который опять съел мои новые кружевные перчатки, — закончила она, щелкнув его по черному мокрому носу. — Где Гегель, там и кожа, да? Логика железная. Пойдем спать, революционер. Завтра рано вставать, будем пугать автолавку. Продавщица Зина говорит, что у неё духи французские закончились, надо проверить, не скрывает ли она товар под прилавком. Экспроприация экспроприаторов, ничего личного.

Ленин согласно чихнул, оставив на брюках хозяйки черный волос. Таня улыбнулась. Жизнь с нежитью тяжела, одинока и полна чеснока. Но когда у тебя есть собака, которая умеет смотреть на тебя так, будто понимает разницу между трансцендентным и имманентным — одиночество отступает. Даже если единственное, что эта собака действительно хочет — это сожрать Вселенную. Начиная с левого тапка участкового.

Красная Шапочка и дистилляция, или Менделеев из Двуречек

В деревне Двуречки осень пахла мокрой листвой, тоской и сивухой.

У вампира Татьяны случился творческий кризис. Кровь девственниц достать было сложно — экология села не предполагала наличия непорочных особ после открытия дискотеки в бывшем зернохранилище. Водяной пил всё, что горит, а потом плакал. Леший Игнат вообще перешел на лосьон «Огуречный» и теперь разговаривал с пнями на латыни.

Таня сидела в склепе (она называла это «лофтом с элементами готики») и смотрела на мухоморы. Их принес агроном Семен. Огромное эмалированное ведро грибов цвета вырвиглаз.

— Сема, я тебе кто? Баба Яга? — брезгливо спросила Таня, поправляя кружевную манжету. — Зачем ты притащил мне этот гербарий имени Кащенко?

— Это наука, Татьяна! — глаза Семёна горели тем самым нездоровым огнем, который бывает у людей перед революцией или запоем. — Алхимия! Мы же хотели поднять рентабельность погребальных услуг. Чего мы как лохи какие-то: просто лежим, гниём… Надо развиваться! Экспортный продукт!

Семен был гением-самоучкой. В прошлом году он вывел сорт картошки «Синий ужас», от которой слепли кроты на три километра вокруг. Теперь его потянуло на фармакологию.

— Понимаешь, — семенил Сеня по склепу, размахивая справочником грибника 1954 года издания. — Мухомор — это же кладезь! Мозг расширяет, дух бодрит. Если настоять на спирту — получится напиток богов. Амброзия! Валгалла! Индейцы так духов вызывали.

— Твои индейцы сейчас вызывают сантехника, потому что их типи протекает, — фыркнула Таня. — А мои духи вызывают участкового Петрова, когда чувствуют запах паленой резины. Но делать нечего. Мне скучно. Давай варить твою отраву. Только если я начну видеть розовых чертей, я им скажу, что это твоя идея.

Лабораторию устроили в бане деда Митрича. Дед сам ушел жить в теплицу, заявив, что там атмосфера чище и огурцы смотрят на него с большим уважением, чем люди.

Аппарат достался Семёну в наследство от румынских партизан. Он гудел, дрожал и выглядел как двигатель летающей тарелки, потерпевшей крушение над колхозом «Путь к коммунизму».

Процесс пошел.

Таня стояла у котла в длинном черном платье. От жара её бледная кожа приобрела благородный оттенок синеватого трупного пятна, но она держалась стойко. Семен бегал вокруг с мензуркой.

— Температуру держи! — командовал он. — Сейчас пойдут «головы». Это метанол. Им только тёщ травить. Хотя… зачем добру пропадать? Запишем на будущее.

— Голову свою придержи, Кулибин, — огрызнулась Таня, принюхиваясь. Пахло жжеными тряпками и отчаянием. — И лей уже свой яд. У меня маникюр портится от этой влажности.

Когда закапали первые капли, случилось чудо. Жидкость была не прозрачной. Она светилась. Глубоким, насыщенным, радиоактивным красным цветом. Как глаз Ленина-хаски, когда тот видит кота.

— Рубин! — ахнул Семен. — «Кровь земли»! Назовем «Двуречковский Вампирский Премиум»!

— Ты сначала попробуй, лауреат Шнобелевки, — процедила Таня. — Надеюсь, печень у тебя лишняя выросла вместе с самомнением?

Первую рюмку решили дегустировать на улице. Под старой березой. Для антуража.

Сеня выдохнул, зажмурился и опрокинул содержимое стопки внутрь.

Наступила тишина. Звенящая. Такая, какая бывает перед взрывом газопровода.

Глаза агронома медленно вылезли из орбит. Лицо стало фиолетовым. Из ушей тонкой струйкой пошел дымок.

— Хор-р-рош-шо… — просипел он голосом, похожим на звук бензопилы «Дружба». — Огонь! Душа разворачивается… а потом сворачивается обратно… Таня, я вижу молекулы!

— Какие молекулы? — напряглась вампирша. Ей совсем не хотелось платить алименты жене Семёна за преждевременную вдову.

— Азот вижу! — восторженно вытаращился Сеня. — Вон он полетел! Синенький! Таня, дай лист бумаги, я таблицу периодическую перерисую, пока помню! Там еще какой-то элемент есть… между водкой и огурцом…

Таня понюхала свою порцию. Нос вампира — тонкий инструмент. Она уловила ноты плесени, корвалола, валерианы и легкой шизофрении.

Она выпила.

Мир изменился.

Небо опустилось ниже. Береза начала играть Рахманинова ветвями. Вороны пролетали мимо задом наперед, читая стихи Бродского.

— Ого, — сказала Таня, глядя на свои руки. Рук оказалось шесть, и все они вязали крючком салфетку прямо в воздухе. — Интересный эффект. Сеня, ты какого года грибы собирал?

— Прошлого! — радостно доложил агроном, пытаясь поймать собственный галстук, который пытался уползти в кусты. — А знаешь, почему помидоры кислые? Потому что земля устала! Ей отпуск нужен! На Мальдивы! Давай отправим ей пару центнеров песка египетского, пусть отдохнет!

Через час баня деда Митрича стала центром паломничества всей нежити Двуречек.

Пришел Водяной. Выпил полстакана для сугреву. Вышел на крыльцо и начал дышать огнем. Сгорел забор участкового. Участковый выскочил с ружьем, увидел дышащего паром Водяного в красной панаме (которая раньше была вороной Матильдой) и перекрестился дробью. Промазал. Дробь пошла на посадку и проросла гаубицами.

Леший Игнат, хлебнув «Красной Шапочки» (так назвал напиток Семен), осознал смысл жизни. Смысл заключался в том, чтобы стать табуреткой. Он успешно трансформировался и сидел возле бани вторые сутки, поддерживая пьяного Кузю-домового.

А Таня с Семёном сидели под березой и вели философский диспут.

— Вот скажи мне, аграрный ты мой сектант… — Таня пыталась попасть пальцем в луну. Луна уворачивалась. — Почему любовь проходит, а желание выпить нет?

— Любовь — это буржуазный пережиток! — стучал себя в грудь Сеня. — Главное — коллектив! Трудовой порыв! Таня, выходи за меня замуж официально. Будешь графиней Грибовской.

— Я и так графиня. Ночи. Иди лучше посмотри, твой аппарат живой стал. Он мне подмигивает и просит политическое убежище в Польше.

Утром наступило возмездие.

Оно звонилось в дверь склепа и кричало голосом участкового:

— Откройте, милиция! Я знаю, что вы всю деревню опоили! У меня курицы яйца несут квадратные! Петух кукарекает гимн Советского Союза! Дед Митрич утверждает, что он Карл Маркс и отказывается выходить из огурцов!

Таня открыла один глаз. Рядом храпел Семен. Во сне он решал дифференциальные уравнения и пускал пузыри счастья. На столе стояло пять литров «Рубинового безумия».

Таня посмотрела на бутыль. Потом на дверь, которую уже пытались взять тараном.

Решение пришло мгновенно. Женское, коварное и очень древнее.

Она схватила ведро, плеснула туда самогона, добавила для запаха немного святой воды (оставшейся с прошлого экзорцизма) и вышла на крыльцо.

Петров занес ногу для удара.

— Гражданин начальник, — сладким голосом проворковала Таня. — Давайте без протоколов. У нас тут… консервация испортилась. Грибы бродят. Выделяют токсины. Галлюциногенные. Очень опасные. Особенно для лиц при исполнении. Хотите попробовать? Букет исключительный. Послевкусие — отставка по собственному желанию и покупка домика в Сочи.

Петров посмотрел на красную жидкость. Его кадык дернулся.

— Ну-ка… дай… чисто экспертизу провести… — прохрипел он.

Через десять минут участковый сидел на завалинке, обнимал телеграфный столб и пел ему песню «Белые розы». Столб отвечал взаимностью и мигал лампочкой.

Таня вернулась в склеп. Закрыла дверь на засов. Посмотрела на Семёна.

— Продукт удачный, — констатировала она. — Конкурентов устранять можно дистанционно. Оставляем рецепт. Название утверждаем: «Двуречковский Рассвет Разума». Этикетку нарисуем страшную. Чтобы Минздрав не догадался, что это вкусно.

Агроном во сне улыбнулся и перевернулся на другой бок. Ему снились танцующие интегралы. Надвигающаяся зима перестала казаться такой уж холодной.

Деконструкция огурца, или Анатомия разрыва в Двуречках

В деревне Двуречки осень пахла мокрой шерстью и крахом надежд. У вампира Тани закончилось терпение.

Оно не просто закончилось — оно умерло, мумифицировалось и лежало где-то под диваном, рядом с засушенной летучей мышью по имени Герасим. Вся совместная жизнь с агрономом Семёном дала трещину. Трещина начиналась от крыльца склепа (Таня принципиально отказывалась называть это «коттеджем») и уходила прямо к грядке с переросшим кабачком.

— Я так больше не могу, Сема, — сказала Таня ледяным голосом. От этого голоса у Семёна скисло молоко, которое он даже ещё не купил. — Мы чужие люди. Ты человек земли, я — дитя ночи. У нас разная групповая принадлежность крови. И вообще, ты храпишь.

Семен сидел на перевернутом ведре посреди огорода. В руках он держал лопату, как Гамлет — череп Йорика. Лицо его было цвета свеклы после третьего стакана самогона.

— Танюх, побойся дьявола… То есть, себя саму. Какой храп? Это у меня лёгочное! Компрессионное! Когда я сплю, я проветиваю альвеолы!

— Мне всё равно, что ты там вентилируешь! — отрезала Таня, кутаясь в шаль (хотя ей никогда не было холодно; холодно было её душе). — Ты превратил мою вечность в филиал колхоза «Светлый путь»! Я просыпаюсь среди ночи не для того, чтобы пить кровь юных дев, а чтобы слушать про фосфорные удобрения! Фосфор, Семен! Моему организму две сотни лет, мне кальций нужен для блеска клыков, а не твой NPK!

Агроном тяжело вздохнул. Земля ушла из-под ног. Буквально: он покачнулся на ведре.

— Ну куда я пойду, Тань? Кикимора Зинка опять болото приватизировала, Водяной запил синтетическим антифризом… Домового Кузю жена выгнала за то, что он носки прячет в четвертое измерение. Некуда мне идти. Оставь хоть диван.

— Диван останется мне! — взвизгнула Таня. — Он антикварный! Эпоха Николая Кровавого! На нём Распутина пытались травить, между прочим, обивка до сих пор слегка светится цианидом! А ты иди… иди к своему председателю! Обсуждайте с ним диалектику урожая!

Разрыв всегда начинается с мелочей. Сначала они перестали вместе смотреть телевизор. Потом разделили пульт. Затем Сеня начал пересчитывать свои помидоры поштучно.

Жизнь превратилась в ад коммунальной квартиры.

Водяной Степан, пришедший занять сто рублей до зарплаты (зарплату ему платило Министерство Обороны Рыб), застал сцену:

Ленин (хаски) грыз томик Шопенгауэра в углу. Ленин считал, что если хозяева сошли с ума, нужно срочно повышать уровень образования.

Сеня стоял над бочкой с квашеной капустой и разговаривал с ней.

— Вот скажи мне, капуста… Она думает, она аристократка. Графиня Монте-Кристо. А сама спит в холодильнике «ЗиЛ», которому место на свалке истории! Где справедливость?

Капуста пузырилась сочувственно.

Таня тоже страдала. Но по-своему.

Она достала старый гримуар, стряхнула пыль веков и начала составлять список требований при разделе имущества.

Склеп. Полностью. Семену оставить сарай с лопатами.

Кот Матроскин. Потому что кот любит только тех, кто кормит, а Сеня вечно забывает купить «Вискас».

Участок с могилой неизвестного купца. Там герань растет лучше всего.

Душу Семена. Чтобы не повадно было.

Проблемы начались, когда дело дошло до бытовой техники.

— Холодильник мой! — кричал Сеня из теплицы. — Я его сюда на горбу пер из райцентра, когда Брежнев еще жив был!

— Этот холодильник помнит татаро-монгольское иго! — парировала Таня с крыльца. — В нём Екатерина Вторая устриц хранила! Вернее, могла бы хранить, если бы дожила! Это музейный экспонат!

— Экспонат?! Да у него дверца на одном честном слове и изоленте держится! Забирай свой экспонат, пусть он тебя ночью сожрет своими фреонами!

Самым тяжелым стал разговор о Ленине (собаке).

— Хаски остается со мной, — заявила Таня. — У нас общая эстетическая платформа.

— Владимир Ильич пойдет со мной! — уперся Сеня. — Кто его будет по утрам выводить? Ты же на солнце вспыхиваешь, как китайский фейерверк! Собака страдает без меток территории!

— Метки буду ставить я! Издалека! Плазменными шарами!

Апогей наступил вечером.

Таня решила сварить борщ. Последний совместный ужин. Романтический финал эпохи.

Она рубила чеснок, представляя, что это голова участкового. Сеня чистил картошку, глядя на картофелину как на предателя.

И тут случилось ЭТО.

Таня потянулась за солью. Рука задела банку с сушеными жабрами русалки (приправа для особых случаев). Банка полетела вниз.

Инстинкты сработали быстрее мысли.

Сеня бросился наперехват. Не дать разбиться стеклу. Старый хозяйственник внутри него взвыл от ужаса при виде падающей тары.

Они столкнулись лбами над полом.

Звук был такой, будто два арбуза решили сыграть в регби.

Наступила тишина.

Таня сидела на полу, потирая стремительно растущую шишку. Синяки у неё сходили веками, этот обещал остаться навсегда. Красивый, фиолетовый, в форме созвездия Большой Медведицы.

Сеня сидел напротив, выкатив глаза. Из носа у него шла кровь. Густая, красная, крестьянская кровь группы B.

Он посмотрел на свою окровавленную руку. Потом на неё.

Потом он сделал то, чего не делал двадцать лет.

Он улыбнулся. По-настоящему, без своего обычного агрономического страдания.

— Помнишь, — прохрипел он, зажимая нос пальцем, — как мы первый раз встретились? Ты тогда пыталась высушить кружева на моем пугале. Напугала ворон так, что дед Василий неделю думал, что ослеп, потому что птицы исчезли.

Таня замерла. Шишка пульсировала в такт сердцу, которого у неё не было. Она вспомнила. Сеня тогда был молодой, в телогрейке, пахнущий потом и землей. Он смотрел на неё не как на чудовище, а как на бабу, которая неправильно вешает бельё.

— Дурак, — тихо сказала она. — У меня кружева были ручной работы. Венецианские.

— И ты ими чуть мое огородное чучело не удавила от злости, потому что я сказал, что твоя правая грудь… ну, … выше левой.

Они посмотрели друг на друга.

На полу валялась разбитая банка. Сушеные жабры рассыпались вперемешку с пылью веков.

— У тебя нос сломан, — констатировала Таня, наклоняясь к нему. Нос Семёна действительно смотрел немного вбок, придавая лицу философское выражение.

— Починишь? — жалобно спросил агроном. — Только без твоих этих… некромантских штучек. А то прошлый раз ты мне палец пришивала, и теперь он по ночам танцует лезгинку сам по себе.

Таня вздохнула. Вечность снова показалась длинной. Очень длинной. И чертовски скучной без этой глупой человеческой физиономии рядом.

— Подставляй лицо, садовод-любитель, — буркнула она, доставая из кармана фартука катушку суровых ниток и цыганскую иглу. — И запомни: если ты ещё раз скажешь, что мои помидоры кислые, потому что я их кровью поливала, я зашью тебе рот. Вместе с ушами.

Сеня покорно подставил нос.

Где-то в сенях вздохнул хаски Ленин, закрыл лапами морду и принялся перечитывать «Критику чистого разума». Разум был грязный, но другой философии в Двуречках всё равно не водилось.

Багаж кармического веса, или Прощание славянки в Двуречках

В деревне Двуречки осень наступила внезапно, как инфаркт. Небо затянуло так плотно, что казалось — кто-то просто забыл оплатить счета за электричество на небесах.

У вампира Татьяны было лицо человека, у которого украли любимую игрушку прямо из гроба. Агроном Семен стоял посреди двора с огромным клетчатым баулом. Сумка выглядела так, будто в ней пытались вынести содержимое всего колхоза «Светлый путь», но вор передумал и забрал только самое тяжелое.

— На кого ж ты меня покидаешь, сокол мой сизый? — трагичным басом произнесла Таня, кутаясь в шаль, хотя температура её тела обычно поддерживалась на уровне комнатной прохлады склепа. — Уезжаешь в свою командировку… В этот твой Воронеж. Джунгли бетона и асфальта.

— Татьяна, ну хватит уже Станиславского включать, — буркнул Сеня, пытаясь застегнуть молнию на сумке. Молния сопротивлялась, намекая, что носки внутри взбунтовались. — Это Всероссийский симпозиум по повышению жирности сметаны! Раз в пять лет бывает! Мне там медаль дадут! Возможно, даже шоколадную!

— Знаю я ваши симпозиумы, — фыркнула Таня. — Нажретесь кефира до зеленых человечков и будете обсуждать кривизну коровьего вымени в условиях глобального потепления. А обо мне ты подумал? Я же существо тонкой душевной организации. Мне нужен уход. И свежая кровь. Группа B минус. Василий-пастух опять женился, говорит — жена не разрешает вену показывать. Бюрократия везде!

Семен выпрямился, вытер пот со лба кепкой и посмотрел на Таню взглядом мученика, идущего на расстрел, но надеющегося выжить назло всем.

— Тань, я всё подготовил. Инструкция на холодильнике. Магнитиком прижата. Там 40 страниц мелким почерком. Читай внимательно.

Таня презрительно дернула плечом.

— Сема, я два века жила без твоих советов. Я помню падение Рима, видела динозавров (правда, издалека и очень пьяная), а ты меня учишь, как крышку унитаза опускать?