Инструкция по эксплуатации вечности

Сельская милонга, или Как Костян с нежитью рассвет встречали

В клубе сегодня было не протолкнуться. В смысле, не от людей, а от отсутствия воздуха и присутствия специфического запаха. Таня, вампир из Двуречек, поправляла на себе платье из паутины. Платье было модным, но слегка покусывало за лодыжки — моль в этом году в гардеробной расплодилась знатная, с клыками.

— Костя, ну ты где? — прошипела она в темноту, поправляя клыки, которые от волнения начали шататься. — У нас через пять минут «Дискотека 80-х, 90-х и Эпохи Позднего Мезозоя» заканчивается! Милонга на носу!

Из подсобки, гремя костями и роняя челюсть, вывалился Костян. Костян был нежить, но в душе — романтик. Он носил шарф из старой занавески и считал себя эстетом. В руках он держал баян, который нашел в болоте. Инструмент был расстроен до такой степени, что даже комары вокруг него летали зигзагами.

— Я готов, Танюх! — прогудел он, пытаясь приладить челюсть на место с помощью изоленты. — Только баян не строит. Он строит только козни.

На импровизированном танцполе уже топтались Старые Мертвецы. Это была та самая категория нежити, которая умерла так давно, что уже и не помнила, от чего именно. Они были медлительны, но упорны. Их фирменный стиль танца назывался «Танго с падением». Суть заключалась в том, чтобы красиво упасть на партнёра.

Зазвучала музыка. Это была не просто мелодия танго. Это был саундтрек к концу света, сыгранный на расстроенном баяне и расстроенных нервах.

Костян обнял Таню за талию (точнее, за то место, где у неё когда-то была талия до того, как она стала вампиром). Таня положила руку ему на плечо (на то место, где у него когда-то было плечо до того, как оно рассыпалось).

— Раз-два-три… — прошептал Костян.

— …и мы рассыплемся! — закончила Таня.

Они сделали шаг. Вернее, попытались. Нога Тани отвалилась по колено и укатилась под стол к диджею-скелету. Костян галантно поднял её и приладил обратно ржавым шуруповёртом.

— Прошу прощения. Нервное.

Старые Мертвецы тем временем демонстрировали высший пилотаж. Один из кавалеров так страстно прижал свою даму к себе, что у той отвалился череп. Дама не растерялась: взяла череп под мышку и продолжила танцевать с ещё большим надрывом.

Милонга была в самом разгаре. В воздухе пахло пылью, тленом и валерьянкой (которую Костян тайком хлебал для храбрости). Это было самое страстное танго в истории Двуречек.

Но тут случилось страшное.

Внезапно входная дверь клуба распахнулась от порыва ветра. В проёме показался край неба. Он был не черным. Он был розовым.

— Утро! — взвизгнула Таня так пронзительно, что у ближайшего зомби треснул позвоночник.

Нежить замерла в самых нелепых позах.

— Бежим! — скомандовал Костян, роняя баян прямо на ногу Тане (та даже не поморщилась).

Началась паника. Это было похоже на «Титаник», только наоборот: все бежали не к шлюпкам, а от солнечного света. Старые Мертвецы забыли про грацию и ломанулись к выходу толпой. Таня схватила свою отвалившуюся ногу и помчалась к выходу на одной конечности быстрее олимпийского чемпиона.

Через минуту клуб опустел. На полу остались лежать лишь пара фаланг пальцев да баян Костяна.

С первыми лучами солнца вся компания уже была на кладбище.

— Ну что… — тяжело дыша (насколько это возможно без легких), сказал Костян. Он прислонился к покосившемуся кресту и пытался найти свою челюсть в траве. — Было весело.

— Ага… — кивнула Таня, прилаживая ногу обратно уже более основательно. — Но в следующий раз надо бронировать зал без окон.

Старые Мертвецы молча улеглись в свои уютные склепы.

— А всё-таки… — мечтательно протянул кто-то из-под земли голосом с сильным эхом, — милонга удалась…

И только рассветное солнце равнодушно освещало табличку на воротах: «Кладбище села Двуречки. Тихий час: круглосуточно».

Как отец Никодим с нежитью боролся

В селе Двуречки, что стоит на слиянии двух рек и одного оврага, назрел серьёзный идеологический конфликт. Местная нежить окончательно обнаглела. Если раньше скелеты и вурдалаки вели себя прилично — тихо лежали в могилах, изредка пугая грибников скрипом суставов, то с недавних пор они ударились в разврат и веселье.

Первыми забили тревогу бабки у магазина «Хозтовары и Надежда».

— Это что ж такое творится, Петровна? — возмущалась Клавдия Семёновна, поправляя платок и косясь на витрину с водкой. — Я вчера за рассадой в теплицу пошла, а там Костян, упырь наш, с Танькой-вампиршей танго крутят! Прямо на грядках с укропом! У меня от их па-де-де все огурцы в обморок попадали.

— А в клубе что ли? — подхватила Петровна, доставая кошелёк. — Там же теперь проходу нет! Вчера старые мертвецы милонгу устроили. Я хотела на «Давай поженимся» посмотреть, а там вместо Гузеевой скелет с баяном. И пахнет от них… не по-божески. Пылью и тленом. У меня от этого запаха давление подскочило и кот сбежал.

Слухи дошли до отца Никодима. Отец Никодим был попом, но с широкой, как Волга, душой. Он верил в Бога, но ещё больше верил в то, что после шести вечера вера должна подкрепляться чем-нибудь сорокаградусным для лучшего усвоения благодати. В миру его звали просто «батюшка», а за глаза — «забулдыга», но беззлобно.

Выслушав делегацию из трёх бабок, отец Никодим тяжело вздохнул. Он как раз собирался обедать. На столе стыла яичница из десяти яиц с салом и стояла недопитая кружка кваса.

— Вот ведь незадача, — протянул он, почесывая пузо под рясой. — А я-то думал, они смиренные. Лежат себе.

— Лежали! — хором подтвердили бабки. — А теперь пляшут! И главное, без музыки. Костян на баяне играть не умеет, он только пугает. А они всё равно дрыгаются. Это ж какой пример молодёжи?

Отец Никодим нахмурился. Вопрос был серьёзный. Если нежить не остановить, скоро и живые начнут так же — без музыки и смысла.

— Ладно, — махнул он рукой. — Идите по домам. Я сейчас облачение надену и пойду порядок наводить.

Батюшка надел рясу поверх майки-алкоголички, взял кадило (внутри которого по случаю субботы уже тлел уголёк), полил его самогоном для дезинфекции и запаха, и вышел на крыльцо.

Солнце клонилось к закату. Из-за кладбищенской ограды доносились подозрительные звуки: глухой стук костей о кости и какое-то заунывное мычание.

— Эге-гей! Нежить! — крикнул отец Никодим басом. — А ну прекратить шабаш!

Из-за покосившегося креста высунулась голова Тани-вампирши. Глаза её горели красным.

— Батюшка? А мы тут… это… физкультурой занимаемся. Для здоровья полезно. Суставы разминаем.

— Я вам сейчас так размну! — Никодим грозно потряс кадилом. Из него вырвался столб синего пламени и едкий запах спирта. — Вы что ж творите, окаянные? Вы зачем живых людей пугаете? У Петровны кот пропал!

Из-за спины Тани вышел Костян. Он пытался выглядеть солидно, но челюсть у него предательски отвисала на резинке.

— Так мы ж тихо! Мы ж культурно! Мы ж только танго… И то один раз упали.

— Вы мне тут не юлите! — батюшка сделал шаг вперёд. Самогон в кадиле закончился, и он решил перейти к тяжелой артиллерии. Он достал из кармана рясы бутерброд с колбасой (захватил на случай долгого спора) и показал его Костяну.

Костян сглотнул несуществующую слюну.

— Батюшка… это же… колбаса «Докторская»…

— Именно! — Никодим надкусил бутерброд с демонстративным хрустом. — Вкусная, свежая. С чесночком. Знаете ли вы, дети мои костлявые, что происходит с нежитью от запаха чеснока и вида хорошей колбасы? У вас же метаболизм нулевой! Вам же это всё… до фени!

Нежить приуныла. Таня понуро опустила плечи (одно из которых тут же попыталось отвалиться).

— Прости нас, отец Никодим. Бес попутал. Мы думали, если мы мертвые, то нам всё можно.

Батюшка дожевал бутерброд, вытер руки о рясу и смягчился:

— Ладно уж. Но чтоб больше никаких милонг у клуба! Танцуйте дома. В своих склепах. И чтоб Петровне кота вернули! Он у меня в алтаре прячется, орёт как резаный.

Нежить поклялась страшной клятвой (Костян даже перекрестился левой рукой), что больше не будет.

Отец Никодим вернулся домой довольный. Он закрыл дверь на засов, налил себе стопочку за успешную спецоперацию и включил телевизор.

На экране Гузеева как раз говорила: «А я считаю, что любовь зла…».

Батюшка улыбнулся. В Двуречках снова воцарился покой.

Прощальный бал, или Как Таня нежить в свет выводила

В селе Двуречки сегодня было не по-деревенски шумно. В клубе, где обычно пахло пылью, мышами и несбывшимися надеждами на дискотеку, сегодня пахло тленом, нафталином и валерьянкой. И немножко — перегаром. Это Костян, нежить и душа компании, пытался залить грусть расставания.

Таня-вампир стояла перед зеркалом в гримерке. Зеркало было старинным, в тяжелой раме, и Таня в нем не отражалась. Это её ничуть не смущало — она и так знала, что выглядит сногсшибательно. На ней было платье из паутины, которое слегка покусывало лодыжки, и туфли на шпильке, сделанные из костей неизвестного грызуна. Шпильки предательски шатались.

— Ну что, Костян, — вздохнула Таня, поправляя клыки, которые от волнения начали шататься синхронно со шпильками. — Вот и всё. Расстаемся мы. А то местный поп устроит нам все большой пипец.

Костян, сидевший в углу на ящике из-под яблок (он всегда там сидел, потому что стоять ему было лень — гравитация), уронил челюсть. В прямом смысле. Она со стуком упала на пол.

— Как? — прогудел он из-под капюшона.

— Так, Костя. Я выхожу замуж, — торжественно объявила Таня. — За человека.

В гримерке повисла такая тишина, что было слышно, как за стенкой Старые Мертвецы пытаются настроить баян. Получалось что-то среднее между гимном СССР и предсмертным хрипом ежика.

— За… кого? — прохрипел Костян, наконец-то нашарив свою челюсть и прилаживая её на место с помощью скотча.

— За агронома, — мечтательно протянула Таня. — Он такой… румяный. И пахнет чесноком так, что у меня просто крышу сносит! В хорошем смысле. Он говорит, что моя бледность — это аристократизм. А то, что я не отражаюсь в зеркале — это просто особенности освещения в его «Ниве».

Костян издал звук, похожий на скрип несмазанной телеги.

— Танюх… А как же мы? А как же наши милонги? Ты же помнишь, как мы в прошлом месяце танго танцевали? Ты тогда ногу потеряла, а я её тебе шуруповертом прикрутил… Романтика же!

Таня всхлипнула. От её всхлипа в углу отвалился кусок штукатурки.

— Помню, Костя. Всё помню. Поэтому я и решила устроить прощальную вечеринку. Чтобы ты не думал, что я тебя бросаю как есть.

В этот момент дверь распахнулась, и в гримерку ввалилась делегация Старых Мертвецов. Они были одеты в свои лучшие саваны, которые давно уже превратились в ветошь.

— Мы готовы! — проскрипел самый старый из них, у которого отваливалась борода вместе с челюстью. — Где баян?

Вечеринка началась с фуршета. Стол ломился от угощений: маринованные опята (сами выросли), соленые огурцы (с чужих огородов) и компот из сухофруктов (просто вода из лужи). Таня лично разливала гостям «Кровавую Мэри», но без Мэри и без крови — просто томатный сок из магазина.

Костян вышел в центр зала.

— Дорогие друзья! Нежить! — начал он свою прощальную речь. Голос его дрожал, а капюшон сполз на нос. — Сегодня мы провожаем нашу Танюху в новую жизнь. В жизнь… с гемоглобином по расписанию и свеклой по выходным! Мы желаем ей… эм… чтобы её агроном никогда не узнал правды! По крайней мере, до третьего свидания!

Старые Мертвецы одобрительно загудели. Один из них так расчувствовался, что у него отвалился нос.

Потом начались танцы. Это было душераздирающее зрелище. Костян пытался изобразить вальс-бостон, но запутался в собственных ногах (одна была короче другой) и рухнул на колонку. Колонка заискрила и заиграла «Ламбаду». Старые Мертвецы восприняли это как руководство к действию и устроили групповое падение в стиле «брейк-данс для скелетов».

Таня смотрела на это безобразие и вытирала несуществующие слезы кружевным платочком.

— Костя… Я хочу сделать тебе подарок на прощание.

Она подошла к нему вплотную.

— Я записала тебя на курсы пикапа. И купила тебе абонемент в солярий. Там есть скидка для бледных.

Костян замер. Его глаза-огоньки расширились до размера пятирублевой монеты.

— В солярий? Но ведь я же… рассыплюсь!

— Не рассыплешься, — уверенно сказала Таня. — Я договорилась с мастером. Он будет греть тебя по пять минут через полотенце. Ты выйдешь оттуда не просто нежитью, а… шоколадной нежитью! Девчонки из Фащевки упадут!

Это был удар ниже пояса. Или выше грудной клетки, учитывая анатомию Костяна.

Когда первые лучи рассвета коснулись крыши клуба, вечеринка закончилась. Нежить стройными рядами брела к кладбищу, поддерживая друг друга.

Костян шел последним. Он обернулся к Тане:

— Ты это… возвращайся хоть иногда. Посмотреть, как я загораю.

— Вернусь, Костя. Обещаю.

Таня смотрела вслед уходящей колонне мертвецов. На душе было светло и пусто, как в склепе после генеральной уборки. Она поправила клыки и улыбнулась своему отражению в луже у крыльца (отражалась только лужа).

Впереди была новая жизнь. Жизнь без милонг, без баяна и с постоянным риском солнечного ожога для любимого агронома.

«Ну и ладно», — подумала Таня и пошла собирать чемоданы из летучих мышей.

Как Таня агронома на чеснок поймала

В селе Двуречки весна пахла не сиренью и надеждами, а свежим навозом. Это местный агроном Семён вышел в поля сеять разумное, доброе, вечное. Ну, или хотя бы картошку.

Семён был мужчиной видным: плечи как у шкафа из «Икеи», румянец такой, что можно ночью без фонаря ходить, и борода лопатой — для солидности. В кармане его телогрейки всегда лежал бутерброд с салом и головка чеснока размером с кулак младенца-великана. Чеснок он ел вместо жвачки, чтобы микробы боялись, а жена уважала.

Таня-вампир за ним следила уже неделю.

Слежка давалась тяжело. Во-первых, от Семёна так разило чесноком, что летучие мыши над полем падали замертво прямо на лету. Во-вторых, сама Таня была девушкой бледной, тонкой душевной организации и питалась исключительно гемоглобином первой группы отрицательного резуса. Запах чеснока действовал на неё странным образом: хотелось то ли чихнуть клыками, то ли замуж.

— Какой мужчина… — шептала она, прячась за стогом прошлогоднего сена. Сено было пыльным, старым и напоминало ей бывших ухажёров. — Идёт себе, сапоги резиновые блестят, душа поёт про целину. А челюсть-то какая! Хоть анатомию по нему изучай.

План знакомства созрел внезапно, когда Семён присел отдохнуть под старой берёзой и достал термос.

«Сейчас или никогда», — подумала Таня, поправляя декольте (оно у неё было костяным, но очень эффектным).

Она вышла из-за дерева, покачивая бёдрами. Бедро левое немного поскрипывало — последствия вчерашней милонги со Старыми Мертвецами, но Семён этого слышать не мог, он был живым.

— Ой, — сказала Таня писклявым голосом, делая вид, что испугалась собственной тени. — Здравствуйте. Я тут гуляю… Дышу воздухом. Он у вас какой-то… специфический.

Семён поднял глаза. Увидел девушку неземной красоты, прозрачную местами и одетую во что-то вроде паутины.

— Ты местная? — спросил он, автоматически подвигаясь ближе. Мужская природа брала своё даже сквозь облако чесночного перегара.

— Я… я дачница, — соврала Таня. — Из города. У меня там ипотека и кот. Кот сбежал, кстати. Не видели?

— Тут котов много, — хмыкнул Семён. — Особенно тех, которые светятся зелёным в темноте. Ты это… Замёрзла вся. Белая как сметана. Пойдём ко мне в сторожку, чайку попьём. У меня самогон знатный, на мухоморах настоянный. От него любой вампир… тьфу ты, любой человек сразу согревается!

Сердце Тани пропустило такт. Она забыла, как работают её собственные клапаны.

— На мухоморах? — переспросила она севшим голосом.

— Ага. Дед рецепт оставил. Говорил, после него бабка моя три дня молчала — лепота!

Они пошли к вагончику агронома. Внутри пахло соляркой, прелыми валенками и тем самым убийственным чесноком. На столе стояла банка огурцов, чёрный хлеб и гранёный стакан.

— Садись, красавица, — засуетился Семён. — Сейчас мы тебя откормим. А то худющая. Тебе мужика хорошего надо, чтоб кровь играла!

При слове «кровь» Таня вздрогнула и чуть не спалилась окончательно.

— Мне нельзя алкоголь, — пролепетала она. — У меня… печень слабая.

— Да где ж у тебя печень, милая? — заржал Семён, хлопая себя по коленям. — Ты ж почти привидение! Ладно, тогда компоту дам. Компот тоже градус имеет, если долго стоять будет.

Таня села на краешек табуретки. Табуретка жалобно хрустнула.

— Знаешь, Сеня, — начала она издалека, накручивая локон на палец (палец остался торчать). — Я девушка одинокая. Романтическая. Люблю классику. Вальсы там, танго…

— О! — оживился Семён. — Я тоже плясать люблю! Как приму на грудь, так хоть лезгинку! Только вот беда — партнёрши обычно после третьего танца кончаются. Устают.

— Я выносливая, — хищно улыбнулась Таня, обнажая клыки.

Семён прищурился:

— Зубы болят? У меня дедова настойка есть, на спирту и крапиве. Полоскай — всё как рукой снимет. Хотя нет, рукой лучше не трогать, ожог будет.

Вечер шёл своим чередом. За окном выл ветер (это Костян бродил вокруг забора, ревнуя), сверчки играли джаз, а Таня поняла страшную вещь. Ей было хорошо. Так хорошо, как не было последние двести лет.

От Семёна пахло землёй, потом и этим ужасным чесноком, но именно этот запах почему-то казался ей запахом дома.

— Пойду я, — вздохнула она, вставая. Ноги слегка подгибались (сказывалось долгое отсутствие пульса). — Спасибо за гостеприимство.

Семён тоже встал. Ростом он оказался выше дверного проёма, поэтому пригнулся, создав архитектурный шедевр «Агроном в поклоне».

— Приходи завтра, — сказал он серьёзно. — Я тебе грабли дам. Поможешь грядки рыхлить. Романтика!

Таня вышла в ночь. Луна светила ярко, освещая её фигуру. Фигура шла вперевалку, потому что от счастья у неё ослабли коленные чашечки.

«Замуж, — думала она, перепрыгивая через лужу. — Определённо замуж. Надо только научить его бриться почаще, а то щетина на нежить плохо действует, вызывает аллергию. И попросить поменьше есть чеснок перед свиданием. Или купить „Рондо“.»

Где-то вдалеке, на кладбище, уныло и фальшиво запел баян. Но Тане впервые в жизни было плевать на музыку живых мертвецов. Её ждал живой мужчина. И лопата.

Египетская сила, или Как Таня картошку украшала

В селе Двуречки агроном Семён решил совершить трудовой подвиг. Не то чтобы он любил работать в выходные, просто жена уехала к тёще, а пустая изба без дела — это моветон и путь к алкоголизму. Нужно было занять руки чем-то общественно полезным.

— Сегодня мы будем полоть, — торжественно объявил Семёныч своей новой подруге Тане, вручая ей тяпку.

Таня-вампир стояла посреди огорода как топ-модель на съёмках апокалипсиса. На ней были резиновые сапоги Семёна (сорок пятого размера), его же старая фуфайка с надписью «Рабы не мы» и соломенная шляпка, которую она нашла на пугале. Пугало после этого пришлось уволить за несоответствие дресс-коду.

— Полоть? — переспросила Таня, брезгливо глядя на сорняки. Сорняки пахли хлорофиллом и свободой. — Это когда ты рвёшь чужое, чтобы росло своё? Очень экзистенциально. Я согласна.

Семён показал мастер-класс. Он взял тяпку, размахнулся так, что чуть не снёс себе ухо, и одним ударом уничтожил лебеду вместе с половиной куста картошки.

— Вот! Главное — корень!

— Корень — это основа мироздания, — кивнула Таня. Она решила действовать тоньше. Вампирша присела на корточки возле первого кустика. Движения её были плавными, как у кобры перед броском.

Земля была тёплой, влажной и полной жизни. Для существа, которое питается кровью, сидеть по пояс в чернозёме — удовольствие странное, но рядом был Сеня, от которого пахло чесноком и тестостероном, поэтому процесс шёл бодро.

Таня аккуратно выдернула травинку. Потом вторую. Земля вокруг лунки стала чистой и красивой. Но чего-то не хватало. Визуального центра композиции.

«Я же эстет», — подумала вампирша, вспоминая свои милонги со Старыми Мертвецами. Там всегда был Костян с баяном, который задавал настроение. Здесь баяна не было, зато был песок, привезённый вчера для стройки курятника.

Она зачерпнула горсть песка. Песок струился сквозь пальцы, напоминая о вечности. И тут в голове Тани щёлкнул какой-то древний механизм. Голоса предков зашептали: «Пирамида… Вечность… Фараоны…».

— Так-так-так, — пробормотала Таня.

Около каждого куста картошки она начала возводить архитектурный ансамбль. Сначала маленькая песчаная пирамидка. Аккуратная, геометрически выверенная. Затем, следуя чувству прекрасного, вампирша осмотрелась в поисках сакральных символов.

По двору бродили куры. Куры в Двуречках были наглые, жирные и глупые. Одна из них как раз линяла, оставляя за собой перья, похожие на страусиные, только пыльнее.

— О! — воскликнула Таня. — Перо Маат! Символ истины и порядка!

Она подбежала к курам, те с возмущенным кудахтаньем разбежались. Таня схватила самое большое белое перо и воткнула его в вершину первой песчаной пирамиды. Вышло монументально.

Через час огород выглядел как филиал Гизы. Ровные ряды зелёной ботвы, а между ними — песчаные холмики с белыми перьями. Таня отошла полюбоваться результатом. Солнце садилось, освещая инсталляцию золотым светом. Это было прекрасно. Это было глубоко. Это тянуло на премию современного искусства где-нибудь в подвалах Амстердама.

Семён вышел из-за угла сарая, держа в руках бутыль с квасом. Увидев свой огород, он подавился.

— Эт-та шо? — прохрипел он, выпучив глаза.

— Ландшафтный дизайн, — скромно потупилась Таня. — Называется «Мечта Тутанхамона». Картошка теперь под защитой богов. И ещё я прочитала над каждой мумией заклинание плодородия. Ну, как прочитала… прорычала. От души.

Семён подошёл к ближайшей грядке. Около шикарного куста сорта «Синеглазка» возвышалась пирамида высотой сантиметров двадцать. Из неё торчало перо размером с опахало.

— Таня… — голос агронома дрогнул. — Ты зачем мою картошку мумифицировала?

— Чтобы колорадский жук побоялся лезть в гробницу, — логично ответила вампирша. — Жуки они древние, египетских символов боятся генетически. А перо — это антенна. Если инопланетяне прилетят воровать урожай, перо им сигналит: «Не трогать, это святое!»

Семён сел прямо на муравейник. Муравьи такого святотатства не оценили и начали строить свою контрпирамиду на ноге агронома.

— Мать моя женщина… — простонал Семёныч. — Батюшка Никодим меня проклянет. Скажет, сектант. У него приход бедный, ему такие декорации даже не снились. Где я тебе столько перьев возьму? У меня курей всего пять штук, а соток десять!

— Не волнуйся, — Таня нежно погладила его по плечу, отчего Семён икнул. — Я договорюсь с вороньём. Они мне будут поставлять реквизит за объедки. Мы сделаем здесь целый некрополь! Представляешь заголовки газет: «В Двуречках нашли восьмое чудо света. Агроном-археолог Сёма и его верная помощница Нефертити-Вампир».

Семён посмотрел на закат, потом на бутылку с квасом, потом на Таню. Квас показался ему самым разумным существом в этой компании.

— Наливай, — вздохнул он. — Будем охранять наследие. Только перья завтра пойдём красить в золотой. Чтоб богато смотрелось.

Перья для вампира, или Огород Семена в Двуречках