Архив украденной памяти

На тридцать втором прослушивании Керн отобрал у неё доступ: горе не становилось расследованием от количества повторов.

Сектор Норы находился в конце западной стены. Ива не собиралась начинать с него, но ноги сами узнавали поворот. Ячейка ПП-06-441 располагалась на уровне груди. В окошке должна была лежать серебряная дуга с тёмным узелком — следом оборванного страха.

Окошко было чёрным.

Ива остановилась в двух шагах.

Она знала четырнадцать безопасных объяснений погасшей пломбы и ни одному не поверила.

Камертон коснулся стекла.

Тишина.

За стеклом не было ничего, что могло бы отозваться.

Ива вытащила служебную линзу и навела на номер. Цифры ПП-06-441 были выгравированы правильно, но последняя единица казалась глубже остальных. Под косым светом вокруг неё проступил квадратный край вставки.

Номер меняли.

— Юн! — позвала она.

Голос ушёл между шкафами и не вернулся.

По правилам ей следовало отойти от ячейки и дождаться второго служащего. Ива положила обе ладони на виду, заставила себя сделать шаг назад. Потом ещё один.

На третьем шаге из глубины стены донёсся тонкий женский смех.

Нора так смеялась, когда уже поняла чужую ошибку, но ещё решала, будет ли великодушной.

Ива ударила камертоном по медной рамке.

Стена запела сразу в трёх местах. Слева от пустой ячейки отозвался детский запах печёных яблок. Справа вспыхнула боль в разбитом колене. А снизу, из ячейки ПП-06-439, поднялся смех — не звук, а телесная память о том, как Нора запрокидывала голову, как воздух холодил зубы и напрягались мышцы живота.

Чужой якорь просочился не из пустоты. Его перенесли вниз.

Ива опустилась на колени. Пломба ПП-06-439 выглядела старой, покрытой естественной патиной. В окошке серебрилась ровная дуга, соответствующая описи: «Мужчина, пятьдесят два года; завещанная память о примирении с сыном; доступ после совершеннолетия наследника».

Она не имела права вскрывать её ради голоса мёртвой подруги. И всё же рука потянулась к ключу.

Ива сжала пальцы прежде, чем коснулась замка.

Если Нора действительно спрятала фрагмент в чужой ячейке, она сделала это потому, что не доверяла официальному доступу. Вскрыть капсулу означало повторить именно то, против чего она боролась. Ива достала из кармана узкую полоску чистого стекла и приложила к внешнему краю пломбы. Для проверки остаточного шва согласие не требовалось: стекло собирало только след переноса, не содержание.

На полоске проступили две линии.

Первая принадлежала законной пломбе ПП-06-439. Старая, плавная, с отметкой Юна семилетней давности.

Вторая была свежей и почти бесцветной. Она шла поперёк, обрывалась, снова возникала — тот же торопливый почерк монтажа, который Ива слышала в янтарной капсуле.

Её правую ладонь пронзило чужим порезом.

Адрес 7–3–1–9 отозвался в шве.

Ива отдёрнула руку. Стеклянная полоска упала на каменный пол, но не разбилась.

Терен или тот, кто пользовался его якорем, был связан не только с памятью о будущем убийстве. Тем же разрезом вскрывали посмертный фонд Норы.

Послышались шаги. Ива поднялась, оставив ключ на цепочке.

Юн появился из прохода между рядами. За ним шла молодая служащая очистной с коробкой реактивов.

— Звала? — спросил он.

— Пустая ячейка. Изменён номер. Остаточный шов в соседней.

Юн перестал щуриться. Его лицо стало лицом смотрителя, который отвечает не за шкафы, а за чужое последнее право.

— Ничего не открывала?

— Нет.

— Хорошо.

Короткое слово оказалось тяжелее похвалы: люди всё ещё надеялись на её выбор.

Юн велел служащей перекрыть сектор. Та натянула между шкафами синюю нить запрета. Затем он достал из внутреннего кармана собственную книгу — не официальный журнал допуска, а тонкую тетрадь с пожелтевшими страницами.

— После Стеклянного дождя номера менялись каждую неделю, — сказал он. — Я начал переписывать их для себя. Начальство запрещало: дублирование реестра, риск утечки. Потом начальство сменилось, а привычка осталась.

Он нашёл шестой ряд и провёл ногтем по строкам.

— ПП-06-441. Нора Вей. Принята одиннадцать месяцев назад. Судебная выдержка, девять минут. Передана на постоянное хранение через три дня после смерти.

— Когда ты видел её в последний раз?

— В начале зимы. Проверял родственные ограничения.

— У Норы не было родственников в Вереске.

— Ограничение поставили не на родственников. На тебя.

Ива услышала, как по трубам за стеной движется вода.

— Кто?

— В реестре стояла её прижизненная подпись.

— Нора запретила мне доступ?

— Не навсегда. До события.

— Какого?

Юн перелистнул страницу.

— «До добровольного отзыва владельцем либо предъявления якоря первого дождя».

Правую ладонь обожгло снова. Запах горячего базальта, мокрый плащ, нож в руке Терена. Нора знала якорь капсулы. Возможно, знала мужчину. Возможно, подготовила маршрут, который после её смерти должен был привести Иву сюда.

— Почему этого не было в официальной выдержке?

— Потому что ограничение сняли шесть недель назад. По документам — владельцем.

— Нора мертва одиннадцать месяцев.

— Поэтому я запомнил дату.

Юн показал запись. Между строками лежал оттиск допуска: тонкая белая птица с раскрытым клювом. Ива видела этот знак на внутренних распоряжениях кураторского этажа.

— Чей ключ?

— В журнале — временный судебный. Подпись неразборчива. В моей книге — человек в плаще, высокий, правша. Лица не видел. Он предъявил право отзыва и назвал себя владельцем.

— Мужчина?

— Голос мужской. Но после дождя голос легко купить.

— Ладонь?

Юн посмотрел на неё внимательнее.

— Правая была перебинтована.

Ива могла сказать имя, и безликая охота получила бы цель. Но всё, что она знала о Терене, пришло из смонтированной памяти. Человек с перевязанной рукой мог быть им, пользоваться его якорем или служить приманкой.

— Он что-то забрал? — спросила она.

— Ячейку не вскрывал при мне. Приложил отзыв, пломба погасла. Потом пришёл кураторский курьер с приказом на техническое перемещение. Я ушёл за тележкой. Когда вернулся, курьер уже опечатал сектор.

— Имя курьера?

— В основном журнале.

Они вернулись к столу у входа. Синяя нить осталась за спиной, отрезая западную стену.

Юн раскрыл книгу допуска на дате шестинедельной давности. Внизу страницы не хватало двух строк. Бумагу не вырвали — волокна были заплавлены и заполнены новым слоем, на котором значились обычные визиты: проверка влажности, замена лампы.

Ива провела над листом камертоном. Замена лампы прозвучала низко, проверка влажности — выше. Между ними скрывался третий след, едва слышный из-за шлифовки.

— Журнал тоже реставрировали, — сказала она.

— Без заявки, — ответил Юн.

На краю заплавленного участка сохранилась половина буквы и тройная петля допуска кураторского этажа.

Ива вспомнила белую птицу в личной тетради Юна. Сайра Мел ставила такую печать на программах городского восстановления.

— Основная пломба пустой ячейки старая? — спросил Юн.

— Верхний слой — да. Под ним вставка. Нужно снять слепок, не разрушая край.

— Сделаешь?

— После регистрации нарушения и при свидетеле.

Юн кивнул. В его взгляде мелькнуло облегчение, и Иве стало стыдно, что оно вообще понадобилось.

Они составили первичный акт. Ива вписала пустую ячейку, изменённый номер, остаточный поперечный шов, несоответствие журнала и частной контрольной книги. Не вписала имя Терена, потому что имени в хранилище не услышала. Не вписала Сайру, потому что половина печати доказывала уровень доступа, а не руку куратора.

Зато в строке «предполагаемая связь» впервые написала без оговорок: «Официальная судебная память Норы Вей была отозвана после смерти владельца и заменена либо перемещена с нарушением цепи хранения».

Когда она поставила подпись, серебряный рабочий шов на запястье потемнел. Архив принял свидетельство и связал её с последствиями. Теперь акт нельзя было тихо исправить без следа.

Юн приложил свой знак.

— Керну?

— Сначала копию в независимый регистр.

— Архив не любит, когда ему не доверяют.

— Архив хранит доказательства того, почему ему нельзя верить без проверки.

Юн спрятал улыбку в чашке с холодным чаем и отправил служащую с копией через пневматическую трубу городского надзора. Только когда латунная капсула исчезла в канале, Ива позволила себе выдохнуть.

Керн появился через две минуты, будто стоял этажом выше и ждал звука трубы.

Он прочитал акт молча. На строке о Норе его челюсть напряглась.

— Ты знал об ограничении? — спросила Ива.

— Знал, что она закрыла память от тебя. Условия не видел.

— Почему не сказал?

— Потому что это было её право.

Ответ был правильным. Оттого больнее.

— А когда мёртвая женщина отозвала собственную память, ты тоже решил уважить её право?

— Я не знал об отзыве.

— Ты мастер западного фонда.

— И потому сейчас стою здесь, а не объясняю тебе, что система не ошибается.

Ива хотела обвинить его ещё в чём-нибудь — в осторожности, в верности процедуре, в том, что он позволил ей тридцать один раз слушать подмену. Но Керн смотрел на пустую строку журнала так, словно из неё вынули часть его собственной жизни.

— Судебная выдержка была настоящей? — спросила она.

— Память была связана с телом Норы. Я проверял якорь сам.

— Связана — не значит извлечена после смерти. Её могли взять раньше. Могли смонтировать причины. Красная дверь, голос, лестница — всё могло принадлежать другому дню.

— Да.

Он произнёс это без защиты.

Ива отвернулась. За стеклянной трубой лестницы дождевой поток нёс свет с верхних этажей вниз. В каждой капле на миг отражались шкафы.

— Капсула с ночного рынка несла условие доступа к памяти Норы, — сказала она. — Якорь первого дождя.

Это была не вся правда. Но впервые за утро она отдала Керну часть, которую могла бы оставить себе.

— Откуда знаешь?

— Условие записано у Юна. В конфискате был тот же якорь.

— И человек с порезанной рукой.

— Возможно.

— Имя?

Ива вспомнила нож, перерезающий нить. Взгляд светлых глаз в медном отражении. Будущую себя, которая не защищалась, а требовала выбора.

— Пока только маршрут: семь-три-один-девять. Независимый перевозчик западных каналов.

Керн долго смотрел на неё.

— Это всё?

— Всё, что я готова внести в акт без проверки.

Он принял границу, хотя она ему не понравилась.

— Комиссия заблокирует нижний фонд. Орс заберёт журнал, ячейки и Юна на опрос. У тебя останется не больше часа до того, как маршрут попадёт в причинностный отдел.

— Ты предлагаешь мне нарушить приказ?

— Я сообщаю устройство времени.

Керн снял с пояса жетон мастера и положил на стол.

— Закрытый реестр отозванных отправлений открывается на третьем этаже. Тебя отстранили от капсулы, не от сверки маршрутов. Возьми служебную задачу по номеру семь-три-один-девять. Узнай, кому он принадлежит. Ничего не вскрывай. Никого не преследуй. Вернись с именем.

— А если имя уже стёрли?

— Тогда вернись со следом того, кто стирал.

Ива взяла жетон. Металл был холодным, хотя Керн носил его у тела.

— Почему ты мне помогаешь?

— Потому что Нора запретила тебе доступ, но оставила условие, которое могла выполнить только ты. Я не понимаю её решения. Это не даёт мне права заменить его своим.

Сверху донёсся удар аварийного колокола — короткий, двойной. Комиссия обнаружила копию акта в независимом регистре.

Юн поднял чашку в сторону Ивы, как будто провожал её не на третий этаж, а за границу.

— Иди, специалист. Сейчас мир окажется рядом.

Ива спрятала жетон Керна и вышла на лестницу.

Вода в прозрачной трубе текла вниз. Она поднималась против неё, перескакивая через ступени. На правой ладони пульсировал чужой порез. В кармане шуршала копия якорного адреса. За спиной пустая ячейка Норы хранила более точное свидетельство, чем любая капсула: кто-то боялся не того, что погибшая помнила, а того, кому она оставила право это найти.

На третьем этаже Ива приложила жетон мастера к двери закрытого реестра.

Серебряный замок распознал полномочия и произнёс:

— Маршрут семь-три-один-девять. Действующий перевозчик: Терен Валь.

Дверь открылась.

Глава 3. Перевозчик отозванного

Дверь закрытого реестра впустила Иву не в комнату, а в узкий мост, перекинутый через центральный колодец Архива. Под стеклянным настилом, на двадцать саженей ниже, медленно вращались кольца адресного механизма. По ним бежали серебряные цифры: ярус, фонд, ряд, ячейка. Чужие жизни складывались в координаты и расходились снова, когда очередная капсула меняла владельца.

На другом конце моста горела надпись: «ОТОЗВАННОЕ. ПРИЁМ И ВОЗВРАТ».

Ива сжала в кармане жетон Керна. Она ожидала увидеть имя, накладную, может быть, след маршрута. Не самого перевозчика.

Мужчина стоял у приёмного окна спиной к ней. Длинный тёмный плащ промок на плечах, хотя дождь закончился почти час назад. Через правую ладонь шла свежая перевязь. Он держал перед служащей прямоугольный кофр, опечатанный тремя владельческими швами, и терпеливо ждал, пока весы уравновесят содержимое с реестром.

— Семь возвратов, — сказала служащая. — В накладной восемь.

— Восемь отправлений, — поправил он. — Одно отозвано по дороге и возвращено владельцу лично. Подтверждение в боковом гнезде.

Его голос был ниже, чем в капсуле. Там он звучал сквозь чужую боль, звон дождя и будущий страх Ивы. Здесь — спокойно, почти сухо. Но на слове «отозвано» возник тот же короткий нажим, который она запомнила перед своим именем.

Отзови её, Терен.

Ива остановилась на середине моста.

Мужчина обернулся.

Узнавание не было похоже на удивление. Его лицо не изменилось сразу; только взгляд скользнул к её левой височной пряди, пока ещё тёмной, затем к правой ладони. Он искал порез, которого не существовало. Потом быстро посмотрел за её спину, на дверь, на замок, на жетон Керна в её пальцах.

Ива увидела всё это потому, что сама делала то же самое: проверяла его правую руку, линию плеч, расстояние до аварийного колокола.

— Не двигайтесь, — одновременно сказали они.

Служащая за окном подняла голову.

Терен медленно положил левую ладонь на край стойки. Правую оставил на виду, пальцами вверх. На бинте проступала тонкая ржавая черта.

— Я сдаю законный груз, — произнёс он. — Если у Архива ко мне вопрос, пусть вопрос получит номер.

— Ваш номер уже есть.

— Это я заметил.

Адрес 7–3–1–9 был выбит на латунной пластине его кофра. Не тайный знак и не подпольная метка — обычный маршрутный номер, выставленный так, чтобы его мог прочитать каждый инспектор. Именно поэтому совпадение казалось хуже. Ловушка, уверенная в себе, не пряталась.

— Реставратор Рей? — спросила служащая. — Мне вызвать надзор?

Ива должна была ответить «да». Копия акта уже ушла по пневматической трубе; комиссия находилась этажом выше; перед ней стоял человек, чьё имя произнесла будущая Ива в памяти о собственной смерти. Любая инструкция Архива сводила следующие действия к одному глаголу: задержать.

Но тогда комиссия получила бы Терена, его груз и право первой формулировки. А Ива ещё не знала, кто подготовил для кого эту встречу.

— Нет, — сказала она. — Плановая сверка маршрута.

Терен чуть опустил подбородок. Он понял не только её решение, но и то, что оно против правил.

— Тогда подтвердите полномочия, — потребовал он.

Ива приложила жетон Керна к считывающей пластине. Серебро нагрелось. Замок повторил имя мастера, должность Ивы и узкую формулировку задачи: установить владельца маршрута без вскрытия отправлений и без преследования перевозчика.

Терен услышал последние слова и впервые позволил себе короткую, недобрую улыбку.

— Заботливый у вас мастер.

— Он заботится о доказательствах.

— Люди обычно называют доказательством то, что успели запереть первыми.

Служащая кашлянула и показала на кофр.

— Мне продолжать приём?

— Продолжайте, — ответили Ива и Терен снова одновременно.

На этот раз никто из них не отвёл взгляда.

Семь капсул лежали в кофре каждая в отдельной мягкой ячейке. От янтарных и зелёных стёкол тянулись серебряные нити — законные швы, целые, с петлёй отзыва у горлышка. Ива услышала их даже через защитную решётку: семь разных тонов, ни одного поперечного разреза. Груз Терена был чист.

В боковом гнезде находилась расписка восьмого владельца. Женская ладонь, приложенная к воску, оставила вместе с рисунком кожи ощущение тёплой муки и боли в коленях. Якорь был бытовой, непритязательный и потому убедительный. Такой трудно купить у человека, не купив заодно часть его дня.

— Вы всегда возвращаете отозванное лично? — спросила Ива.

— Когда владелец успевает отозвать память до сдачи — да.

— Даже если теряете плату за доставку?

— Плату я беру за то, чтобы память оказалась там, где ей разрешено быть.

— Благородная формулировка.

— Договорная.

Служащая вынула первую капсулу щипцами и поставила на весы. Механизм назвал имя владельца, точку назначения и условие выдачи. Терен повторил каждое условие без запинки. Он знал груз не как торговец знает цену, а как лодочник знает глубину под каждым пролётом.

Ива ждала ошибки. Ошибки не было.

Когда последняя капсула перешла под печать Архива, служащая протянула Терену приёмный лист. Он подписал его левой рукой.

— Почему не правой? — спросила Ива.

— Потому что правая порезана.

— Где?

— На работе.

— Точнее.

— Вы проводите сверку маршрута или собираете мои телесные якоря?

Вопрос попал точно. Любой подробный ответ — место, запах, температура металла — мог стать материалом для поддельного права доступа. Ива знала это лучше него и всё равно спросила.

— Справедливо, — сказала она.

Терен взял лист, но не убрал его. Бумага дрогнула между пальцами. Не от страха: в стеклянном настиле под ногами прошёл импульс адресного механизма, и мост едва заметно качнулся.

— Теперь мой вопрос, — сказал он. — Где вы взяли моё лицо?

Служащая перестала перекладывать пломбы.

Ива почувствовала, как холодеет кожа под воротником.

— Мы закончили, — сказала она служащей.

— Приём закончен. Сверка — нет.

— Я сообщу, если понадобится протокол.

Женщина посмотрела на жетон Керна, потом на аварийный колокол. Ей не нравилось происходящее, но формально груз был принят, полномочия подтверждены, угрозы не прозвучало. Она задвинула решётку и ушла с кофром в глубину фонда.

Ива дождалась, пока за ней закроется внутренняя дверь.

— Почему вы решили, что кто-то взял ваше лицо?

— Потому что три ночи назад я купил на Боковом рынке память, в которой вы умираете у моих ног.

Он произнёс это негромко. Центральный колодец повторил последние слова снизу, превратив их в шорох.

Ива не позволила себе посмотреть на аварийный колокол.

— Купили?

— Перехватил у посредника.

— За деньги?

— За деньги обычно и покупают.

— Значит, контрабанда.

— Значит, улика.

— Люди обычно называют уликой то, что успели купить первыми.

Теперь улыбнулся он — без тепла, но почти с признанием удара.

— Хорошо. Считайте, что мы оба умеем повторять чужие доводы. Это не отвечает на вопрос.

Ива подошла ближе на один шаг. Между ними осталось четыре шага и шов в стеклянном полу.

— В вашей капсуле есть дождь, башня и нож?

Терен перестал улыбаться.

— Есть женщина с белой прядью.

— У меня нет белой пряди.

— Пока нет.

— И шрам на её виске?

— Пока нет, — повторил он.

Совпадение было слишком полным для двух независимых капсул. И всё же одна деталь могла разделить копию и общий источник.

— Что делает нож? — спросила Ива.

— Вы хотите узнать, убил ли я вас?

— Я хочу услышать глагол.

Терен посмотрел на её руки, словно решал, какие из них опаснее — пустая или с жетоном.

— Перерезает нить.

В колодце щёлкнуло следующее адресное кольцо.

Ива знала теперь: он видел не пересказ и не вторую версию. Он видел ту же сцену. Возможно, ту же капсулу до конфискации. Возможно, исходник, с которого сделали ночной товар.

— Что я говорю перед этим?

— Сначала вы ответьте, что говорю я.

Они стояли посреди моста, разделённые четырьмя шагами и одной фразой, способной доказать совпадение. Первый, кто отдаст её целиком, лишится возможности проверить второго.

— Не имя, — сказала Ива. — Последнее слово.

— Местоимение.

— Это не слово, а часть речи.

— Последнее слово у каждого из нас может отличаться, если монтаж обрезан в разных местах.

Он был прав. И это раздражало сильнее, чем уклонение.

Ива достала из кармана узкую полоску чистой актовой бумаги и написала: «её». Сложила дважды, прижала жетоном к стеклу между ними.

— Пишите своё. Не касайтесь моего листа.

Терен вынул приёмную расписку, оторвал чистый нижний край и написал одно слово левой рукой. Положил рядом, надписью вниз.

Они одновременно перевернули листки.

На обоих было: «её».

Терен прочёл почерк Ивы, затем поднял глаза.

— Кто она?

— В вашей памяти вы этого не знаете?

— Я знаю, что вы просите отозвать нить. Не знаю, кому она принадлежит.

— Я тоже.

Это была первая правда, которую Ива отдала ему без выгоды. Небольшая, безопасная правда — и всё же тело отозвалось так, будто она распахнула дверцу личной ячейки.

Терен перевернул оба листка и накрыл ладонью только свой.

— Капсула сейчас у вас?

— Нет.

— У городской комиссии?

Ива промолчала.

— Значит, у комиссии, — заключил он. — Моя исчезла с Бокового рынка через двадцать минут после покупки. Посредник успел передать мне только отпечаток.

— Отпечаток памяти нельзя снять без якоря владельца.

— Поэтому я и искал вас.

— Вы пришли прямо в Архив сдавать груз, выставив свой маршрут на кофре.

— Я пришёл исполнить семь договоров. Если бы искал только вас, выбрал бы место без колокола.

Он кивнул на красный шнур у стены. Ива отметила слово «только».

— Кто был посредником?

— Человек, который прожил достаточно долго благодаря тому, что не отдаёт имён при первой встрече.

— Вы считаете это первой встречей?

— Если считать по порядку тел, да.

Будущая Ива знала его. Настолько, чтобы произнести имя без вопроса, доверить ему нож и приказать отозвать неизвестную нить. Настоящая Ива видела человека впервые и уже имела основание задержать его. Между этими точками кто-то проложил причинность и продавал её на рынке как свершившееся прошлое.

— Покажите отпечаток, — сказала она.

— Покажите ваш акт о капсуле.

— Он зарегистрирован. Я не могу вынести его из Архива.

— Мой отпечаток незаконен. Я не внесу его в Архив.

— Тогда нам нечего обсуждать.

— Тогда вызовите надзор.

Терен отступил от стойки и встал так, чтобы красный шнур оказался в пределах руки Ивы. Не побежал. Не попытался отнять жетон. Предложил ей самый безопасный поступок и смотрел, выберет ли она его.

Если она дёрнет шнур, комиссия сопоставит капсулы. Но она же получит отпечаток Терена, его источник, связь с Норой и маршрут раньше, чем Ива успеет понять устройство подмены. Если отпустит его, даст подозреваемому время исчезнуть.

Третьего решения инструкция не предусматривала.

— Вы предъявляли шесть недель назад право отзыва от имени Норы Вей? — спросила Ива.

Вопрос изменил его. Не выражение лица — дыхание. Воздух задержался в груди ровно на один удар.

— Нора Вей мертва.

— Поэтому я спрашиваю.

— Я не перевозил её память.

— Мужчина с порезанной правой ладонью назвал ваш маршрут и предъявил её условие доступа.

Терен поднял перевязанную руку.

— Этот порез я получил вчера.

— Удобно.

— Проверяемо. Вчера в шестнадцать сорок я забирал отзыв у стеклодува на улице Трёх Труб. Его печь треснула при свидетелях, осколок прошёл через перчатку. Врачебная метка под бинтом содержит время.

— Метку можно купить.

— Можно. Свидетелей — труднее. Печь — ещё труднее.

Он отвечал не обидой, а цепью проверки. Ива услышала в ней профессионала, привыкшего существовать среди чужого недоверия.

— Маршрут могли передать другому перевозчику?

— Нет. Адрес привязан к моему телесному якорю.

— Какому?

— Вы второй раз пытаетесь его получить.

Ива прикусила внутреннюю сторону щеки. Снова справедливо.

— Тогда кто мог назвать адрес?

— Любой, кто видел мой кофр. Или тот, кто хотел, чтобы вы нашли меня прежде, чем я найду вас.

Сверху донёсся далёкий гул дверей. Комиссия начинала спускаться. Копия акта сделала своё дело быстрее, чем предполагал Керн.