Хозяйка половодья

— Ты задержан до решения Старшего круга.

— Круг соберётся после похорон, потом будет спорить до ночи, потом пошлёт людей считать льдины. Потеряешь сутки.

— Возможно.

— За сутки вода поднимется ещё на пядь.

— Возможно.

— Тебе нравится это слово?

— Оно честнее твоих девяти дней.

Радан посмотрел на речное стекло под её кожей.

— Девять дней — тоже честно. Просто тебе не понравится, чем я их считал.

Сверху ударил колокол. Один раз — сигнал тревоги, не похоронный звон. По лестнице загрохотали сапоги. Милолика явилась в сопровождении четырёх стражников; значит, кто-то из плотинщиков всё же доложил ей о голосе за затвором.

Посадница остановилась на последней ступени.

Она узнала Радана.

Это длилось всего мгновение: её пальцы сильнее сжали трость, а его лицо стало неподвижным. Но Ярина увидела.

— Кто это? — спросила Милолика.

— Радан Межень, — ответила Ярина. — Проводник нижней Яровицы. Вы с ним знакомы?

— Я знаю знаки артели.

— Я спросила не о знаке.

— А я ответила достаточно для человека, явившегося в день похорон через запрещённый затвор.

Радан поднялся. Связанные руки держал перед собой, не пряча порезов.

— День выбрала вода, посадница.

Милолика побледнела ещё сильнее.

— В темницу его.

— Сначала он покажет, что происходит под плотиной, — сказала Ярина.

— Ты приняла знак меньше часа назад.

— Поэтому вижу трещину, которую от меня скрывали.

Стражники замерли. Данко уставился в пол.

Милолика подошла так близко, что говорить могла почти беззвучно:

— Не путай право Хозяйки с правом обвинять перед слугами.

— А вы не путайте похороны моей матери с возможностью назначить мне удобную слепоту.

Пауза стала опаснее крика. Радан наблюдал за ними, чуть склонив голову, словно отмечал расположение трещин в другой плотине.

Милолика первой отступила.

— Один показ, — сказала она. — Затем темница. Если он коснётся затвора или произнесёт клятву, стража имеет право ударить без предупреждения.

— Клятва без трёх вод не удержится, — заметил Радан.

— Поэтому ты приплыл насквозь мокрый?

Он улыбнулся, и на этот раз Ярина поняла: попал в точку не он, а посадница.

— Обыщите ещё раз, — приказала она.

В подкладке куртки нашли горсть снега, завёрнутую в вощёный лист, и плоскую медную чашечку. Пар можно было получить от дыхания. Радан принёс с собой всё для речной клятвы.

Ярина забрала свёрток и чашу.

— Теперь показывай.

Они поднялись на наружную галерею нижних ворот. Здесь плотина нависала над Яровицей серой стеной, исчерченной потёками. Река казалась неподвижной: лёд сходился от одного берега до другого, лишь у основания ворот чернела полынья длиной в три лодки. На дальнем берегу снег лежал чисто. Никаких людей артели, никаких открытых боковых русел.

Радана поставили между двумя стражниками. С него стекала вода, и ветер сразу белил ткань инеем.

— Развяжи меня, — сказал он Ярине.

— Нет.

— Тогда возьми верёвку из моего мешка.

Данко поднял изъятый моток.

— Она без груза.

— Вплетён конский волос. Брось конец в полынью.

Смотритель вопросительно глянул на Ярину. Она кивнула.

Данко привязал верёвку к перилам и опустил свободный конец в чёрную воду. Сначала тот лёг вдоль стены, как и следовало ожидать: течение у плотины обычно уходило вниз, к южному повороту. Затем верёвка задрожала. Медленно, будто невидимая рука перебирала её снизу, она развернулась и натянулась к воротам.

— Подсос через трещину, — сказал один из стражников.

— Я тоже так подумала, — ответила Ярина.

Радан посмотрел на неё с неожиданным одобрением.

— Правильно. Поэтому одной верёвки мало. Прикажи открыть мерный колодец.

— Он внутри стены.

— Именно.

Мерный колодец сообщался с Зимником узкой трубой и показывал давление на затвор. Данко отпер медную крышку. Вода стояла почти у самого края — выше зимней нормы на две ладони.

— Если нижняя вода входит через трещину, уровень здесь поднимется, — продолжил Радан. — Если Зимник вытекает наружу, упадёт. Отметьте черту.

Ярина провела углём по камню.

— И сколько ждать?

— Недолго. Пусть Данко на счёт пять приподнимет наружную заслонку смотрового желоба.

— Ты только что говорил, что её нельзя закрывать.

— Нельзя надолго. На пять ударов сердца можно.

Милолика постучала тростью по настилу.

— Довольно. Он заставляет вас трогать затворы один за другим и изучает порядок.

— Порядок подъёма выберу я, — сказала Ярина. — Данко, не наружную. Закрой внутреннюю заслонку на три счёта.

Радан резко повернулся.

— Нет.

Первое слово, которое он произнёс без насмешки.

— Почему?

— Трещина между заслонками. Закроешь внутреннюю — нижняя вода ударит прямо в неё.

— Если ты лжёшь, ничего не изменится.

— Если не лгу, потеряешь шов.

— Значит, проверим твою уверенность.

Она подошла к колесу внутренней заслонки. Стражники потянули Радана назад, но он упёрся сапогами в настил.

— Ярина Ветлица, послушай хотя бы знак на своей руке. Там течение. Оно ищет не выход — имя.

Ей не понравилось, что он назвал её полностью. Ещё меньше — что знак действительно отозвался холодом.

— Откуда ты знаешь, что он чувствует?

Радан замолчал.

Не потому, что не придумал ответ. Потому что ответ имел цену.

Ярина убрала руку с колеса.

— Данко, наружную заслонку. На два счёта, не на пять.

Милолика отвернулась к реке, скрывая раздражение.

Смотритель взялся за рычаг. Металл застонал. Внизу, в полынье, появилась узкая светлая полоса воды.

— Раз, — сказал Данко.

Верёвка рванулась к плотине.

— Два.

Заслонка захлопнулась.

Все посмотрели в мерный колодец. Вода стояла у угольной черты.

Потом поднялась на толщину ногтя.

Ещё на одну.

Кто-то из стражников прошептал молитву.

— Нижнее течение входит в стену, — сказал Данко. — Но это всё ещё может быть местный подпор.

— Может, — согласился Радан. — Теперь дай мне медную чашу.

— Нет, — одновременно произнесли Ярина и Милолика.

Проводник выдохнул облако пара.

— Я не предлагаю клятву. Насыпьте в чашу золы из жаровни. Сами. Бросьте в полынью у южного края, где вода должна уходить от плотины.

Золу принесли из караульного помещения. Ярина растёрла её пальцами, проверяя, нет ли примеси. Серый порошок был сухим и лёгким. Данко высыпал его у дальнего края полыньи.

Первые мгновения зола растекалась по поверхности бесформенным пятном. Затем собралась в тонкие полосы. Южный ветер гнал их от стены, вниз по обычному руслу.

Вода под ними шла иначе.

Серые нити остановились, развернулись против ветра и поплыли к воротам. У самого камня они не исчезли в трещине, как ожидала Ярина. Поток разделился надвое: часть ушла внутрь стены, часть скользнула вдоль основания к северу — вверх по реке.

Радан кивнул на дальнюю кромку льда.

— Смотрите.

Под белой толщей двигалась тёмная линия. Она приближалась снизу, пересекла полынью и продолжила путь к Зимнику. Лёд над ней трескался не расходящимися лучами, а ровными поперечными насечками, будто кто-то отмечал пройденное расстояние.

Одна.

Вторая.

Третья.

По девятой насечке Радан и считал дни.

— Каждое утро новая черта, — сказал он. — Я шёл за ними от Берестяной заводи. Вода не просто повернула. Она возвращается к истоку и будит всё, чего касается. Через девять дней последняя черта ляжет под верхними воротами.

— Что будет потом? — спросил Данко.

— Не знаю.

Милолика усмехнулась.

— Наконец честное слово.

— Знаю другое. Закрытый Зимник встретит весенний напор с обеих сторон. Старый шов этого не переживёт.

Ярина смотрела, как зола уплывает вверх по Яровице. Доказательство было простым и потому страшным. Его нельзя было списать на рассказ проводника, на проросшие семена, на хитрость изгнанной артели. Плотинная верёвка, мерный колодец, зола — три независимых ответа.

Вода шла не туда.

— В темницу, — снова сказала Милолика.

Стражники взяли Радана за плечи.

— Он останется в хранительском доме, — решила Ярина. — Под стражей.

Посадница повернулась к ней.

— Ты не знаешь, кого впускаешь под свою крышу.

— Поэтому предпочитаю дверь, ключ от которой у меня.

— У тебя сегодня умерла мать. Ты заплатила памятью. Сейчас не время доказывать власть.

— Я не доказываю. Я ею пользуюсь.

Радан не сопротивлялся, когда его повели к лестнице. Проходя мимо Ярины, он тихо сказал:

— До вечера проверь нижние записи своей матери. Ищи дни, когда колокол бил четыре раза.

Она не успела спросить, откуда он знает о записях. Милолика ударила тростью по его связанным рукам.

— Молчать.

Радан поморщился, но посмотрел не на посадницу — на Ярину.

— А потом спроси у неё, — он кивнул на Милолику, — почему шестой голос слышен в вашей плотине, хотя вы двенадцать лет делаете вид, что его нет.

Стража увела его.

Над полыньёй снова поднялся ветер. Последние крупицы золы скользнули под ледяную кромку и исчезли в стороне Зимника.

Милолика осталась у перил.

— Не верь человеку только потому, что одна его правда испугала тебя, — сказала она.

— А вам?

— Мне тем более.

Ярина посмотрела на девять поперечных трещин во льду. Под кожей знак Хозяйки холодел в такт невидимому течению.

— Тогда покажите нижние записи матери.

Посадница медленно обернулась.

И этой паузы Ярине хватило, чтобы понять: записи существуют, четыре удара в них есть, и Радан Межень знал о Зимнике больше, чем ему позволяла река.

Глава 3. Пять голосов

Старший круг собирался в комнате, где не было ни одного окна на реку.

Ярина прежде считала это случайностью. Дом схода строили в годы, когда Зимник ещё не поднимался над крышами, и речная сторона тогда была всего лишь северной стеной. Теперь ей казалось, что стену оставили глухой нарочно. За ней, в двух сотнях шагов, вода шла против русла, но здесь слышались только скрип лавок, потрескивание смоляных лучин и голоса людей, привыкших принимать решения в сухом месте.

Пять старост сидели полукругом. Перед каждым стояла глиняная чаша с землёй его селения: светлой пашенной, чёрной огородной, серой песчаной, бурой болотной и красноватой, взятой у каменоломен. В середине стола оставалось углубление под шестую чашу. Его закрыли медным блюдом с печатью Старшего круга.

Ярина заметила это впервые.

Милолика стояла во главе стола, опираясь обеими ладонями на трость. После похорон она не сменила белую повязку, но успела распорядиться, чтобы с её подола счистили плотинную грязь. Возле двери ждали Данко и двое стражников. Радана заперли в нижней комнате хранительского дома; ключ Ярина оставила у себя.

— Девять дней, — сказал староста каменоломен. — Мы обсуждаем слова изгнанника, будто это мерная ведомость.

— Мы обсуждаем три показания воды, — ответила Ярина. — Верёвку, колодец и золу видел Данко.

Смотритель выступил на полшага.

— Всё было так, как сказала Хозяйка. Течение идёт к верхним воротам. Давление на нижний шов растёт.

— Насколько?

— На толщину ногтя за два счёта открытой заслонки.

— Значит, на толщину ногтя, — подхватил староста. — Не на локоть.

Слева от него женщина с песчаной землёй резко придвинула чашу к себе.

— Когда вода подмоет мой берег, тебе и ногтя хватит.

— А когда вы потребуете камня для новых подпор, его снова станут отдавать даром?

— Хватит, — сказала Милолика.

Голоса оборвались не сразу, а по одному. Ярина услышала, как устроена власть посадницы: не заставить всех замолчать, а дать каждому понять, что его успели услышать отдельно от остальных.

— Лада умерла утром, — продолжила Милолика. — Знак передан. Старый шов повреждён. В нижнем русле замечена ранняя вода. Этого достаточно, чтобы объявить плотинную повинность на девять дней.

— Недостаточно, — сказала Ярина.

Пятеро старост посмотрели на неё. Милолика не подняла головы.

— Объясни.

— Повинность укрепит стену со стороны Зимника. Напор идёт с двух сторон. Если мы замкнём нижние выходы, вода ударит в трещину.

— Это говорит меженник, — произнесла староста с чёрной землёй.

— Это показал мерный колодец.

— Колодец показывает давление, а не намерения реки.

— У реки нет намерений.

— Тогда зачем нам Хозяйка, которая слушает её имена?

Вопрос был поставлен ловко. Согласиться — значит признать, что вода способна выбирать. Отрицать — отказаться от права, ради которого утром Ярина отдала воспоминание.

Она положила ладонь со знаком на стол. Белая черта под кожей была видна всем.

— Чтобы отличать цену удержания от страха тех, кто требует удерживать.

Староста с красной землёй откинулся. Женщина с песчаной опустила глаза, пряча одобрение или тревогу.

Милолика медленно обошла стол.

— Никто не требует от тебя нового удержания сегодня. Круг предлагает подготовить вечный запор. Камнем закрыть боковые желоба, залить старые деревянные ворота свинцом и связать шов пятью голосами. Когда подойдёт весенняя вода, у неё не останется пути внутрь стены.

Данко тихо кашлянул.

Ярина посмотрела на него.

— Что?

— Деревянные ворота ставили для сброса, Хозяйка.

— Их не открывали двенадцать лет, — отрезала Милолика. — Дерево сгнило. Любая попытка поднять их сорвёт створки.

— Мы этого не знаем, — сказал Данко. — Осмотр с внутренней стороны запрещён печатью круга.

— Именно потому, что последний осмотр закончился разливом.

На слове «последний» пятеро старост коснулись своих чаш. Одновременно, будто репетировали. Ярина вспомнила детские сходы: мать стояла на её месте, старосты произносили согласие, а она с Златой считала касания под столом. Пять ладоней. Пять чаш. Пять голосов.

И закрытое медью место посередине.

— Как связывают вечный запор? — спросила она.

Милолика впервые посмотрела настороженно.

— Ты видела обряд.

— Я видела его ребёнком. Мать никогда не позволяла мне стоять у стола.

— Потому что связь принимает только действующая Хозяйка.

— Теперь действующая Хозяйка я.

Никто не возразил. Это было слабое преимущество, но Ярина удержала его.

Посадница сняла с крюка под потолком пять тонких шнуров. Каждый был окрашен землёй одного селения. Концы сходились в общем узле, затвердевшем от соли.

— Старосты называют то, что обязуются сохранить: дома, мосты, пашни, колодцы, дороги. Ты принимаешь их слова и проводишь через знак к Зимнику. Пять долей долины становятся одним берегом. Пока ни один голос не отозван, вода признаёт запор общим решением.

— А если вода пойдёт на поля, не названные в обряде?

Староста с чёрной землёй нахмурилась.

— Для того и называют всё.

— Всё невозможно назвать.

— Лада могла.

Ярина почувствовала, как знак под кожей налился холодом. Мать действительно могла перечислять долину часами: каждый мосток, овраг и хутор. К концу зимы она иногда забывала, где оставила чашку, зато помнила названия межевых камней, давно ушедших под воду.

— И сколько воспоминаний стоило ей ваше «всё»?

В комнате стало тихо.

Милолика не позволила старостам ответить.

— Сейчас речь не о Ладе.

— Именно о ней. Она умерла, удерживая шов, о котором круг знал.

— Мы знали, что кладка стареет. Не знали, что нижняя вода повернула.

— Вы знали достаточно, чтобы запретить Данко осмотр старых ворот.

— И достаточно помнили, чтобы не повторять катастрофу.

Милолика ударила концом трости в медное блюдо. Гул вышел коротким, глухим. Пятеро старост снова коснулись чаш, но на этот раз не одновременно.

— Двенадцать лет назад открыли боковые русла, — сказала посадница. — Вода снесла три моста, сорок семь домов и зимние запасы двух селений. Люди ночевали на крышах. Мы хоронили детей в ещё мёрзлой земле. Те, кого ты сегодня держишь под своей крышей, назвали это необходимой ценой реки.

— Радан не называл.

— Он был там.

Вот почему они узнали друг друга.

Ярина не спросила, кем был Радан в тот год. Ему было шестнадцать — достаточно, чтобы помнить воду, недостаточно, чтобы заседать в речном круге. Милолика ждала вопроса, и потому задавать его при всех было нельзя.

— Вечный запор не остановит напор с двух сторон, — сказала Ярина. — Он лишь лишит нас выхода.

— Выход уже однажды убил людей, — ответил староста каменоломен. — Стена хотя бы даёт время.

— Кому?

— Всем пяти селениям.

Слово легло точно в закрытое углубление стола.

Ярина перевела взгляд с чаши на чашу. Светлая земля пахла сухой соломой. В чёрной торчал тонкий корешок. Серый песок просыпался через трещину в краю сосуда. Бурая почва блестела влагой. Красная пыль легла на пальцы старосты, как ржавчина.

Пять разных берегов называли себя всеми.

— Проведём пробу, — решила она. — Без связи со знаком. Произнесите обряд так, как произносили при матери.

— Для чего? — спросила Милолика.

— Чтобы я знала слова до того, как мне предложат отдать за них память.

Отказать ей в этом посадница не могла. Она раздала шнуры. Каждый староста обмотал свой конец вокруг запястья. Общий узел положили перед Яриной, но она не коснулась его.

Первой заговорила женщина со светлой землёй:

— Голос верхней пашни. Сохраняю посев, гумна, зимнюю дорогу и три переправы.

Мужчина с красной:

— Голос каменного берега. Сохраняю карьер, печи, плотинный тракт и дома под скалой.

Женщина с чёрной:

— Голос середины. Сохраняю сады, торг, лечебный двор и общий колодец.

Старик с бурой землёй:

— Голос низких лугов. Сохраняю стада, сенники, свайную дорогу и могильный остров.

Последней говорила староста песчаного берега:

— Голос Вороньей косы. Сохраняю лодочные дворы, мост, рыбацкие ямы и дома вдоль старого русла.

После пятого голоса Милолика подняла ладонь.

— Пять земель, пять долей, один берег. Хозяйка принимает названное и запирает неназванное.

Узел дрогнул.

Хотя Ярина к нему не прикасалась.

Холод прошёл по столу и вошёл в её ладонь через дерево. Знак отозвался болью. Под медным блюдом что-то щёлкнуло — не металл, не камень, а звук ломающейся ледяной корки.

— Всем отойти, — сказала она.

Старосты выпустили шнуры. Милолика схватила общий узел, не дав ему коснуться знака.

— Что ты почувствовала?

Ярина не ответила. Она сняла медное блюдо.

Под ним не было шестой чаши. Только круглое углубление, в дне которого темнели четыре старые царапины. Три шли от края к центру. Четвёртая пересекала их и уходила дальше, под каменную столешницу.

Такая же поперечная черта появилась сегодня во льду над обратным течением.

— Почему здесь четыре метки? — спросила Ярина.

Милолика накрыла углубление ладонью.

— Следы прежнего крепления.

— Крепление чаши оставило бы круг.

— Ты ищешь знаки, потому что изгнанник велел тебе искать.

— Я ищу причину, по которой обряд отзывается без моего согласия.

Староста Вороньей косы отвязала шнур.

— Если знак уже принимает слова, начинаем сегодня.

— Нет, — сказала Ярина.

— Хозяйка, мой мост стоит поперёк русла. У меня люди разбирают его голыми руками. Пока мы говорим, вода поднимается.

— Поэтому я не свяжу им руки запором, который никто здесь не понимает.

— Лада понимала.

— Тогда я прочту её записи.

Милолика сжала трость.

— Нижние книги не относятся к обрядам круга.

— Они относятся к четырём ударам колокола.

Имя Радана Ярина не произнесла. И всё же он словно вошёл в комнату. Староста каменоломен выругался. Женщина с чёрной землёй побледнела. Старик низких лугов закрыл свою чашу обеими ладонями.

Только староста Вороньей косы спросила:

— Откуда ты знаешь?

Значит, знали все.

— Мать оставила мне записи, — солгала Ярина.

Милолика поняла ложь. Но разоблачить её значило бы признать, что записи от новой Хозяйки прятали.

— Четвёртый удар означает внутренний отклик старого шва, — сказала посадница. — Он не звучал двенадцать лет.

— Сегодня колокол не ответил даже на похоронный звон.

— Поэтому мы должны укрепить запор.

— Или узнать, что именно перестало отвечать.

Старосты заговорили разом. Один требовал начинать каменную кладку до темноты. Другая — сначала разобрать мост. Третья хотела выставить заставы против меженников. Старик низких лугов повторял, что нельзя тревожить старые ворота. Их голоса перекрывали друг друга, и ни один не становился решением.

Ярина взяла пять шнуров и перерезала общий соляной узел ножом Радана, который всё ещё лежал у неё за поясом.

Лезвие прошло тяжело. Узел лопнул, рассыпав белую крошку.

— До рассвета вечного запора не будет, — сказала она. — Камень и лес подведите к плотине, но не кладите в шов. Данко осмотрит доступные механизмы без снятия печатей. Каждое селение выставит людей на своих нижних дорогах и будет мерить воду каждый час. Воронья коса разбирает мост; каменоломни дают им крюки и две упряжи по обычной цене, не по аварийной.

Староста каменоломен открыл рот.

— По обычной, — повторила Ярина. — Иначе я впишу вашу торговлю в обряд сохранения, чтобы Зимник помнил, что именно вы спасали.

Женщина с песчаной землёй впервые улыбнулась.

— А меженник? — спросила староста середины.

— Останется под моей стражей.

— Он должен быть на допросе круга.

— Утром. Когда у меня будут записи Лады и ваши замеры.

Милолика постучала тростью один раз.

— Круг принимает подготовку к запору и отсрочку связи до рассвета.

Это было не то решение, которое вынесла Ярина, но достаточно близкое, чтобы старосты услышали приказ. Посадница уступила ночь и присвоила смысл уступки.

Пять чаш унесли. Медное блюдо Милолика забрала сама.

Когда комната опустела, Ярина задержала Данко у двери.

— Ты слышал четыре удара?

Смотритель долго застёгивал тулуп.

— Один раз. Я был учеником.

— Двенадцать лет назад?

Он кивнул.

— Перед разливом?

— После первого открытия боковых ворот. Три удара дал мастер по приказу Лады. Четвёртый пришёл снизу. Язык колокола не двигался.

— Почему этого нет в верхнем журнале?

— Потому что наутро Милолика велела переписать смену. Сказала, люди примут подземный толчок за голос утопленников.

— А ты?

Данко посмотрел на глухую стену.

— Я стоял рукой на стойке. Это был не толчок. Кто-то ответил.

Он ушёл, оставив дверь открытой. Из коридора тянуло снегом и дымом. Ярина дождалась, пока шаги стихнут, и только тогда позволила себе сжать больную ладонь.

Знак продолжал отбивать четыре слабых толчка.

Три близко.

Один после паузы.

*

Нижние записи Лады хранились не в книжном шкафу.

Ярина обыскала его ещё до прихода круга: перебрала ведомости, родовые книги и связки плотинных журналов. Везде почерк матери был ровным, мелким, знакомым до боли. Нигде — четырёх ударов.

Теперь она вернулась в хранительский дом и заперла наружную дверь. На верхнем этаже Злата ходила из комнаты в комнату, собирая материнские вещи. Иногда скрипела крышка сундука. Иногда наступала тишина, в которой обе сестры делали вид, что другой рядом нет.

Радан сидел этажом ниже, за двумя дверями и решёткой. Стражникам Ярина велела кормить его, но не разговаривать. Когда она проходила над лестницей, знак в ладони похолодел, будто узнал течение под полом.

Она заставила себя идти в материнскую комнату.

Постель была застлана. На спинке стула висела серая кофта, которую Лада надевала для ночных обходов. В глиняной чашке у окна засох отвар. Ярина коснулась края и тут же отдёрнула руку: память предложила десятки обычных вечеров, и после первой потери ни один больше не казался надёжным.

Нижние записи.

Мать называла нижним всё, что находилось не ниже дома, а ниже уровня воды в Зимнике. Старые ворота. Галереи внутри стены. Замурованные лестницы. То, что нельзя было показывать кругу без разрешения круга.

Ярина опустилась на пол и заглянула под кровать. Пыль лежала нетронутой. Проверила доски у печи, простучала стену за иконами рода, сняла дно с сундука. Ничего.

Сверху снова скрипнула крышка.

— Злата!

Сестра появилась на пороге почти сразу. В руках она держала материнский синий платок.

— Что?

— Ты помогала ей в последние дни. Она что-нибудь прятала?

— От тебя или от Милолики?

— Есть разница?

— От тебя — плохо. От Милолики — разумно.

Ярина поднялась.

— Мне нужны записи о плотине.

— Тебе всё время нужны записи о плотине.

— Вода идёт вверх по Яровице.

Злата посмотрела на её ладонь.