Кафедра утраченных голосов

— Инга, внесите все сегодняшние заявления как требования запрета вызова, но не как распоряжения об уничтожении. Оригиналы не отдавать никому до решения суда.

— У вас нет права менять содержание заявлений, — сказал юрист.

— Я не меняю. Разделяю два требования, потому что одно можно исполнить немедленно, а второе требует процедуры.

— Я отменяю ваше распоряжение, — сказала Аглая.

— Тогда подпишите отмену лично и укажите, что разрешаете уничтожение потенциальных источников монтажа после установленного вреда живому возвратчику.

Вера пододвинула ей чистый лист.

Аглая не взяла перо.

Кира Вельская смотрела уже не на Веру, а на заведующую.

— Почему вы не хотите подождать решения суда?

— Потому что университет слишком долго объяснял семьям, что знает лучше, — ответила Аглая. — Иногда уважение начинается с немедленного исполнения воли.

Ответ был хорош. Почти безупречен. Вера увидела, как несколько человек кивнули.

— Воли живого человека, — сказала она. — Не нашей догадки о том, чего хотел умерший. И не решения одного наследника, если их несколько. Мы расследуем именно подмену согласия красивой фразой. Если сейчас уничтожим следы под давлением красивого заголовка, повторим тот же приём.

Вельская сложила газету вчетверо.

— Я согласна на два часа. Не больше.

Остальные заговорили разом. Кто-то поддержал её, кто-то потребовал ящик немедленно. Полный мужчина у окна назвал Веру расхитительницей покоя. Инга начала записывать имена возражающих. Мирон вынул палатовую печать.

Когда красный воск лёг на дверь хранилища, Аглая сказала негромко:

— Если вы проиграете, кафедра запомнит, кто поставил следствие над семьями.

— А если выиграю?

— Семьи запомнят, кто не дал им уничтожить голоса близких.

Угрозой это не звучало. Именно поэтому Вера поверила.

До городского суда было двенадцать минут быстрым шагом. Вера прошла их за девять, один раз едва не поскользнувшись на мокрой мостовой. В синей папке листы били по картонным стенкам в такт её шагам.

Судья Рощина приняла её не в зале, а в узком кабинете за кафедрой. На подоконнике сохли перчатки, возле шкафа стоял чайник, облепленный известковыми потёками. Мирон появился через три минуты с планами типографии и мокрым плечом плаща.

— У вас семь минут, — сказала судья. — Потом слушание по затопленному складу. Если ваша просьба длиннее семи минут, значит, вы не знаете, чего просите.

Вера положила заявление.

— Временный запрет на уничтожение речевых носителей до независимой описи и разделения фонда на три категории.

— Какие?

— Связанные с поддельной фразой; проверяемые на связь; не имеющие установимой связи. Для первых — судебное хранение. Для вторых — семейно-судебная пломба без воспроизведения. Третьи возвращаются под обычный порядок отзыва.

— Срок?

— Десять дней на первичную опись.

Мирон положил рядом своё возражение.

— Следствие подтверждает риск утраты улик, но считает весь фонд чрезмерным объёмом ограничения.

Судья пролистала его документ.

— Вы пришли поддержать просьбу или разрушить её?

— Установить предел.

— У вас, следователей, это называется поддержкой, когда вы не можете арестовать всё здание.

Она прочла протокол акустики, задержавшись на схеме трёх сред.

— Госпожа Ланская, каким способом вы определите вторую категорию без воспроизведения? Или ваша пломба — красивое название для права послушать всех покойников?

Вера ждала этого вопроса, но приготовленный ответ всё равно показался слабым.

— По регистрационным признакам: дата вызова, помещение, возвратчик, предмет-свидетель, оборудование. Монтаж оставляет связь не только в содержании. Нам нужны журналы и оболочки носителей, не голоса.

— А если оболочка подменена?

— Тогда её сверят с нотариальными книгами и расходом воска.

— Кто будет сверять?

— Не кафедра в одиночку. Хранитель, представитель семей и судебный описчик.

— Следователь?

— Только для первой категории, — сказал Мирон.

Судья подняла глаза.

— Почему десять дней?

— Потому что за меньшее время опись будет фиктивной, — сказала Вера.

— А за большее временная мера станет новым порядком без закона. Пять дней.

— Не хватит.

— Тогда назовите число людей и часов.

Вера мысленно разложила фонд по журналам. Сорок тысяч носителей проверять не требовалось: незаконная матрица пропала восемь лет назад, значит, более ранние записи можно было вынести за предел, если их не вызывали позже. После введения правила двух хранителей журналы стали двойными. Оставалось шесть лет неполных книг, около трёх тысяч оболочек.

— Шесть описчиков, три представителя семей, два хранителя. Работа в две смены. Пять дней на регистрационные книги, ещё два на пломбирование спорных футляров.

— Семь дней, — решила Рощина. — Ни одного воспроизведения. Ни одного вскрытия внутренней оболочки. Списки участников до шести вечера. Семьи получают копии описи своих носителей. Любое расхождение — отдельное ходатайство, не расширение меры по усмотрению архива.

Мирон кивнул.

— И ещё, — сказала Вера. — Запрет на перемещение оборудования из старой типографии до осмотра.

— Это другое ходатайство.

Мирон развернул планы.

— Связь одна: в поддельной записи измерен ритм плоскопечатной машины, а эксперт подтвердил, что испытывал там устройство монтажа. Внутренний замок недавно обслуживали, на ручке лаборатории свежая краска.

— Кто владеет помещением?

— Университет.

— Аварийность?

— Подтоплен подвал, повреждена северная лестница. Главный зал признан ограниченно пригодным три года назад. Нового акта нет.

— Значит, внутрь вы не войдёте, пока городской инженер не подтвердит безопасность. Но входы опечатать разрешаю сейчас. Все известные входы.

— Известных два, — сказал Мирон. — По вентиляции возможен третий.

— Возможность — не адрес. Найдите его снаружи.

Судья подписала два листа, поставила время и протянула один Вере.

— Вы получили не право удерживать чужие голоса. Вы получили семь дней, чтобы доказать, какие оболочки связаны с преступлением. Не перепутайте.

— Не перепутаю.

Но, убирая постановление, Вера поняла: именно так будут говорить о её решении. Не о трёх категориях, независимой описи и запрете воспроизведения. О хранительнице, которая через суд не отдала семьям мёртвых.

У выхода Мирон задержался под каменной аркой.

— Теперь типография.

— Сначала вернём постановление. Печать на архиве временная.

— Я отправлю курьера.

— Аглая найдёт в формулировке дыру, если я не объясню Инге порядок регистрации.

— Уже нашла. Суд запретил уничтожение носителей, а заявления семей требуют уничтожить «речевые следы». Она скажет, что можно стереть борозду, сохранив цилиндр.

Вера перечитала резолютивную часть. Судья написала: «запретить уничтожение, изменение, воспроизведение и перемещение носителей и содержащихся на них речевых следов». Дыры не было.

— Рощина тоже знает Аглаю, — сказала она.

— В Ладомире все знают Аглаю. Половина считает её человеком, который спасёт университет. Вторая половина надеется оказаться рядом, когда она это сделает.

— А вы?

— Я считаю выходы.

Он показал план. Главный вход типографии выходил в закрытый двор. Служебная лестница соединялась с западным корпусом. Вентиляционный канал шёл к реке и заканчивался на плане пустым прямоугольником без подписи.

— Здесь раньше была насосная галерея, — сказала Вера. — После наводнения её заложили.

— Кто подписал акт?

Она нашла мелкую строку внизу листа. Чернила расплылись, но первая буква фамилии сохранилась: «Л». Рядом стояла дата — восемь лет назад, через месяц после пропажи обратной матрицы.

— Лозин, — сказала Вера. — Профессор, с кабинета которого всё началось.

Мирон свернул план не сразу.

— Значит, осмотрим кладку снаружи до прихода инженера. Без входа, без вскрытия. Если галерея действует, перекроем третий выход законно.

На ступенях суда их ждала Рада. Мокрые волосы прилипли к вискам, в руках она держала свежий выпуск газеты.

— Не начинай с заголовка, — сказала она Вере. — Я его не писала.

— Но знала, что текст выйдет.

— Знала. И знала, что если промолчу, кафедра назовёт Сону впечатлительной девочкой, а тебя — причиной аварии.

— Теперь семьи требуют уничтожить записи.

— Они имели право узнать о риске.

— До того, как мы сохранили доказательства?

Рада сжала газету. На миг Вера увидела не репортёра, а младшую сестру, которая в детстве всегда первой открывала дверь на крик и только потом спрашивала, безопасно ли там.

— Ты опять решила, что можешь выбрать правильный момент за всех, — сказала Рада.

Слова попали точнее обвинения Аглаи. Вера слышала собственный утраченный голос из цилиндра: «Если я начну выбирать за нас обеих…» Продолжение ускользало, оставляя лишь форму обещания.

— Да, — сказала она. — Я хотела бы, чтобы ты подождала. Но запрещать тебе не буду.

Рада явно приготовилась спорить и теперь не знала, куда деть следующий довод.

— Что решил суд?

— Семь дней заморозки. Без прослушивания. С участием семей.

— Они тебя возненавидят.

— Некоторые уже начали.

— Я могу написать, почему уничтожение опасно.

— Напиши, что заморозка не делает архив владельцем голосов. И что заявление о запрете вызова действует немедленно. Не защищай меня.

— Это просьба или условие?

— Просьба.

Рада кивнула. Мирон тактично изучал водосток.

— Куда вы теперь? — спросила она.

— К старой типографии, — ответила Вера. — Только наружный осмотр.

— После вашего прошлого «только» студентка оказалась в лечебнице.

— Поэтому с инженером, постановлением и перекрытыми выходами.

— И со мной.

— Нет.

Рада подняла брови.

Вера заставила себя не добавлять объяснение про опасность, работу следствия и семейную память. Любое из них превратило бы просьбу в запрет, который она только что обещала не выдавать за заботу.

— Я прошу тебя не идти, пока здание не признано безопасным, — сказала она. — Решение твоё. Но если придёшь, за оцепление не пустят.

— Вот теперь похоже на правду.

Рада убрала газету под плащ и пошла к редакции.

Университетский курьер принял судебное постановление у ворот. Вера продиктовала для Инги порядок: отдельно регистрировать запрет вызова, отзыв согласия и требование уничтожения; никому не отказывать в первом из-за заморозки второго. Затем поставила подпись под списком описчиков. Напротив графы «представители семей» оставались три пустые строки.

Кира Вельская, вышедшая следом из арки, остановилась рядом.

— Я войду в комиссию, — сказала она. — Не потому, что верю вам. Потому, что не верю никому из вас по отдельности.

— Это подходящее основание.

— И если вы попытаетесь прослушать хоть один след, я добьюсь уничтожения всего фонда.

— Тогда следите за пломбами.

Вельская расписалась первой.

Мирон отметил время.

— Два часа ещё не прошли, а у нас судебная мера, представитель семей и запрет вызова. Почти образцовый порядок.

— Вы говорите так, будто ждёте, что сейчас что-нибудь загорится.

— Старая типография, незаконная матрица и свежая краска. Я не жду. Я учитываю.

Они свернули на набережную. За решёткой университетского двора темнел закрытый корпус типографии. Дождь прибил бумажную пыль к камням, но у водостока белела узкая сухая полоса — словно из стены до недавнего времени шёл тёплый воздух.

Мирон присел, не касаясь кладки.

Из-за заложенного прямоугольника донёсся глухой удар. Потом ещё четыре — слабых и ровных.

Пауза.

Два сильных.

Вера больше не сомневалась, что узнала ритм.

Машина за стеной работала.

Глава 6. Чернильный шум

Городской инженер прибыл через сорок минут и первым делом потребовал тишины.

Звали его Савелий Крон. Он был невысок, широк в плечах и носил жёлтый непромокаемый плащ, из-за которого казался частью аварийного ограждения. К кладке насосной галереи он приложил деревянный рожок, другой конец прижал к уху и поднял ладонь.

За стеной было тихо.

— Вы уверены, что слышали машину? — спросил Крон.

— Пять слабых ходов, два сильных, — сказала Вера.

— Дважды?

— Один полный цикл и начало следующего, — уточнил Мирон.

— Значит, один раз. Водосток, плохо закреплённая ставня, перепад давления. Старые здания любят выдавать случайность за привычку.

Он переместил рожок ниже. На мокрых кирпичах белела сухая полоса шириной в ладонь. Крон провёл над ней пальцами, не касаясь поверхности.

— Тёплая.

— Машина нагрела воздух? — спросила Вера.

— Машина, печь, человек с чайником. Пока установлено только движение воздуха.

Мирон оглянулся на двух палатовых служителей у главного входа. Вторую пару он отправил к служебной лестнице. Никто не вошёл и не вышел, но тёплый поток из стены уже исчезал.

Крон вынул из сумки тонкую бумажную ленту, смочил один край и поднёс к шву кладки. Лента выгнулась наружу.

— Изнутри есть давление. Галерея не заложена наглухо.

— Можно вскрывать? — спросил Мирон.

— Можно получить кирпичом по голове. Сначала осмотрю основной зал и перекрытия. Ваше постановление разрешает вход после моего допуска, а не вместо него.

Главную дверь открыли университетским ключом в присутствии коменданта корпуса, судебного описчика и Льва Тарна. Мирон настоял на Льве как на эксперте по машине. Аглая прислала вместо себя юриста, того же, что утром стоял возле пустых ящиков.

На пороге Крон мелом провёл линию.

— За неё без моего слова не заходить. Если скажу «наружу», не собираете бумаги, не спорите и не ищете последнюю улику. Выходите.

— Даже если улика убегает? — спросил Мирон.

— Особенно если она весит меньше перекрытия.

Инженер вошёл один. Его фонарь двигался по стенам: вверх, к балкам; вниз, к полу; снова вверх. Он простукивал доски длинным шестом и отмечал мелом опасные участки. Через пять минут разрешил остальным пройти цепочкой вдоль восточной стены.

Типографский зал оказался больше, чем помнила Вера. Пустота изменила масштаб. Стеллажи вывезли, наборные кассы исчезли, окна заколотили изнутри. Посередине под брезентом стояла плоскопечатная машина.

Брезент был сухим.

Вокруг на полу лежал толстый слой серой пыли, но от двери к машине тянулась дорожка. Кто-то заметал следы, двигая метлу полукругами, и слишком старательно выровнял края.

— Ничего не трогать, — сказал Мирон.

Лев остановился у меловой линии.

— Это она.

— Вы видите только брезент, — заметил юрист.

— У неё маховик выступает справа. В университете такой кожух был один.

Крон проверил балки над машиной и позволил приблизиться на три шага. Мирон сфотографировал пыль, дорожку и узлы брезента. Вера смотрела не на машину, а на окна. Все доски были серыми, кроме одной — на ней чернела свежая шляпка гвоздя.

— Западное окно открывали, — сказала она.

Мирон изменил угол фонаря. Под доской обнаружился узкий просвет, заткнутый полосой войлока.

— Не окно, — сказал Лев. — Воздухозабор. Для четвёртого канала нужна тишина, но машине нужен поток. Войлок глушит улицу и пропускает воздух.

— Если его поставили восемь лет назад, он был бы серым, — сказала Вера.

Кромка войлока оставалась синей.

Мирон занёс находку в протокол. Затем описчик снял пломбу с брезентового шнура. Под тканью открылась чёрная станина, блестящая от масла. На подающем столе лежал чистый лист бумаги.

Крон выругался тихо и выразительно.

— Эта машина не должна работать. Привод отсоединяли после затопления.

Лев присел, не переступая отмеченной границы.

— Штатный привод и сейчас отсоединён. Здесь переносная тяга.

Из-под станины выходил узкий ремень. Он уходил в круглое отверстие пола, обитое новой медью.

— В подвал? — спросил Мирон.

— В насосную галерею, — ответил Крон. — Или туда, где она была по старому плану.

Вера прислушалась. Ни ударов, ни скрипа. Только вода капала где-то за стеной.

— Почему машина остановилась до нашего входа?

— Услышали нас, — сказал Мирон.

— Через кладку?

Лев указал на станину. На ней крепился маленький медный раструб, обращённый не в зал, а к входной двери.

— Сторожевой слухач. Дверь меняет давление, мембрана отпускает защёлку привода. Машина останавливается сама.

— Значит, тот, кто был в галерее, мог уйти до оцепления?

— Или остаётся там, — сказал Крон. — И мы туда не полезем, пока я не увижу состояние свода.

Мирон отправил одного служителя проверить решётку у реки и запросить пожарную команду с подпорками. Юрист начал возражать против расширения осмотра, но осёкся, когда Крон показал ему свежую медную обивку отверстия.

— Это незаконное изменение аварийного здания, — сказал инженер. — Теперь помещение моё дело тоже.

Описчик раскрыл чистый лист на подающем столе пинцетом. Чистым он был только сверху. На обороте проступали три бесцветные полосы, продавленные печатной формой.

Вера наклонила фонарь.

— Не буквы.

— Паузы, — сказал Лев.

Три полосы имели разную длину. Между ними шли короткие насечки, похожие на разметку дыхания.

— Объясните для протокола, — потребовал Мирон.

Лев долго смотрел на лист.

— Печатная машина даёт одинаковое давление на большую площадь. Если вместо литер установить мягкую матрицу, можно прижать к воску рисунок комнатной тишины. Не звук. Неровности, которые потом заставят мембрану молчать определённым образом.

— Тишина бывает разной? — спросил описчик.

— В комнате всегда остаются отражения: дыхание стен, дальний гул, собственный шум носителя. Человек не замечает их, но без них монтаж звучит как разрезанная лента. Четвёртый канал записывает пустое место, а машина размножает его.

Вера почувствовала запах раньше, чем поняла его источник. Не резкая свежая краска, оставшаяся на ручке лаборатории. Здесь пахло льняным маслом, металлом и чем-то сладковатым.

— Состав для переноса, — сказала она. — Такой же мог оставить чёрную полосу у Льва.

— Мог, — ответил он. — Но мой состав был на саже. Этот — на чернильном орехе.

— Откуда вы знаете, не прикасаясь?

— Сажа пахнет копотью. Орех — кожей после дождя.

Мирон протянул ему чистую карточку.

— Запишите различие и способ проверки.

Лев не взял карандаш.

— Проверять реактивом. Запах в протокол не ставьте как факт.

— Наконец эксперт, который сам уменьшает вес своих слов.

— В вашей компании это заразительно.

На боковой полке машины нашли семь деревянных прокладок. Пять были тонкими, две — вдвое толще. Их края блестели от недавнего трения.

Лев показал последовательность, не касаясь деталей:

— Пять холостых ходов подводят раму. Два нажима переносят матрицу: первый формирует рельеф, второй закрепляет. Ритм не сопровождает запись. Он создаёт носитель для вставки.

— Тайный четвёртый якорь, — сказала Вера.

— Нет, — возразил он. — Якорь должен связывать след с обстоятельством: местом, предметом или возвратчиком. Машина не связывает. Она печатает обстоятельство, которого не было.

— Поддельный якорь всё равно действует как якорь.

— Для слушателя. Не для следа.

Мирон посмотрел на них обоих.

— Разницу сможет установить независимый эксперт?

Вера ответила первой:

— Да. Настоящий якорь оставляет непрерывную акустическую тень от начала вызова. Напечатанная тишина появляется у швов и повторяет один рисунок.

— Значит, четвёртый якорь не сверхъестественный. Это машина для серийного изготовления ложного контекста.

Такое определение лишало находку красоты и потому было точным.

Крон разрешил осмотреть привод снизу через зеркальце. Ремень уходил к валу, установленному недавно: древесина вокруг креплений была светлой. На медной втулке виднелась синяя нить.

— Такая же тесьма осталась в кабинете Лозина, — сказала Вера.

— Сходный цвет, — поправил Мирон. — Совпадение установит исследование.

Описчик упаковал нить. Рядом с втулкой обнаружился серый комок рыбьего клея. Теперь цепочка становилась материальной: клей на вскрытой печати кабинета, синяя тесьма у похищенного футляра, тесьма в приводе, состав переноса, свежая краска. Но Вера видела и слабое место: всё это мог оставить один человек, намеренно соединив места слишком заметными следами.

— Нас ведут, — сказала она.

— Или торопятся, — ответил Мирон.

— В кабинете оставили тесьму. У реестра — пробные удары. На ручке лаборатории — краску. Теперь клей и нить рядом с механизмом. Для аккуратного монтажёра слишком много подписей.

Лев выпрямился.

— Матрицу украли восемь лет назад. За это время можно научиться собирать тишину и не научиться убирать рабочее место.

— Или кто-то хочет, чтобы мы нашли машину раньше, чем источник голосов.

Мирон записал обе версии.

Из отверстия в полу донёсся металлический щелчок.

Крон мгновенно поднял руку.

— Наружу.

Никто не спорил. Они вышли по меловой дорожке, оставив лист, прокладки и машину под наблюдением описчика у двери. Уже во дворе инженер объяснил: щелчок мог означать остывающую тягу, а мог — смещение крепления под полом. До установки подпорок вход в галерею запрещён.

— Сколько времени? — спросил Мирон.

— До утра, если пожарные дадут людей. Дольше, если вода поднялась.

— За ночь оттуда вынесут всё.

— Выходы опечатаны.

— Известные выходы.

Крон развернул план на капоте пожарной телеги. Заложенная галерея шла под двором к реке, но возле старого водовода раздваивалась. Одна ветвь упиралась в решётку, которую охраняли служители. Вторая исчезала под зданием университетского издательства.

— На позднем плане этой ветви нет, — сказала Вера.

— Её могли засыпать, — ответил Крон.

— А могли закрыть шкафом, — сказал Мирон.

Юрист университета побледнел.

— Издательство работает. Вы не можете опечатать его из-за линии на плане сорокалетней давности.

— Не могу. Поэтому проверю, куда выходит линия.

Они обошли корпус снаружи. Стена издательства была оштукатурена недавно. На уровне подвала виднелись три вентиляционные решётки. Две покрывала равномерная ржавчина. Третью покрасили чёрным поверх старой краски.

Мирон поднёс к ней узкую полоску бумаги. Она прилипла.

— Воздух втягивает внутрь.

— Галерея работает как тяга, — сказал Крон. — Если открыть речную решётку и нагреть типографию, поток пойдёт сюда.

— И унесёт бумажную пыль с запахом краски в действующее здание, — добавила Вера.

Так след на ручке лаборатории мог принадлежать не человеку, прошедшему по коридору, а воздуху из общей системы. Но лаборатория находилась в другом крыле.

— Каналы университета соединены? — спросил Мирон.

Крон посмотрел на неё.

— После наводнения строили аварийную вытяжку. Актов у меня нет.

— Их подписывал Лозин, — сказала Вера.

В издательство их впустили после долгого звонка ректорскому секретарю. Подвальная комната за третьей решёткой оказалась складом бумаги. Вдоль стен стояли запечатанные пачки, посередине — тяжёлый шкаф с литерами. Пол перед ним был исцарапан дугой.

— Его двигают, — сказал Мирон.

Заведующий издательством, седой человек с лиловыми от чернил ногтями, развёл руками.

— Раз в год, когда проверяют сырость.

— Когда двигали последний раз?

— Весной.

На полу лежала свежая древесная щепка. Крон опустился рядом и показал на колесо шкафа: к нему приставили новый рычаг, а на ободе не успела осесть пыль.

— Сегодня или вчера.

Шкаф отодвинули в присутствии понятых. За ним находилась железная дверь без ручки. Замочная скважина была закрыта круглой крышкой, на которой отпечатались пять точек и две короткие черты.

Лев отступил на шаг.

— Это не знак мастерской.

— А чей? — спросил Мирон.

— Метка подачи. Пять холостых, два нажима. Её ставили на детали, которые должны собираться в определённой последовательности.

— Кто ставил?

— Я.

Юрист отвернулся. Заведующий издательством медленно убрал руки за спину, скрывая чернильные ногти.

— У вас есть ключ? — спросил его Мирон.

— Я впервые вижу дверь.

— Шкаф двигали сегодня.

— Не при мне.

— Кто имеет доступ к складу?

— Я, кладовщица и профессор Рубеж. После затопления здесь хранили её кафедральные формы.

Ответ прозвучал слишком легко, будто имя Аглаи должно было завершить поиск. Вера вспомнила рассыпанную цепочку следов. Их снова вели — теперь прямо к заведующей.

Мирон не попросил ломать замок. Он опечатал дверь, шкаф и вход в склад тремя разными печатями. Юристу вручил уведомление о запрете перемещать бумагу без описчика.