Кафедра утраченных голосов

Он подвинул к ней серую папку инвентарного архива. Фотография кабинета Лозина действительно лежала внутри — между описью мебели и планом эвакуации. На снимке восьмилетней давности подоконный шкаф был открыт. Чехол измерительной трубы стоял на нижней полке пряжкой к стене.

Вера почувствовала почти обиду. Снимок подтверждал именно то, чем она прикрылась, не видя его.

— Если бы я сначала запросила дело...

— Вы бы потеряли футляр на двадцать минут раньше.

— Это не делает ложь необходимой.

— Нет. Только объяснимой.

— Для протокола есть разница?

— Для протокола объяснимая ложь остаётся ложью. Для напарника — становится картой места, где вы, вероятно, солжёте снова.

Вера подняла взгляд.

— Я не соглашалась быть вашим напарником.

— Вы второй день исправляете мои гипотезы бесплатно. Палата считает это согласием.

На столе между ними лежала ещё одна папка, чёрная. На сургуче стояли четыре знака: Веры, Мирона, Ефима и врача, осмотревшего Сону. Внутри хранились контрольная пластина вчерашнего вызова и стенографическая лента. Не цилиндр — механическая запись колебаний воздуха, слишком грубая, чтобы воспроизводить содержание, но пригодная для сравнения пауз, силы и направления.

Мирон протянул Вере ключ от своей пломбы.

— Акустическая лаборатория ждёт нас в десять. Аглая требует присутствовать.

— Имеет право. След принадлежит университету.

— Сона тоже принадлежит университету?

— По мнению Аглаи — пока подписывает согласия.

Они дошли до лаборатории по крытой галерее. У каждого перехода Мирон отмечал время. После опыта он перестал носить вату постоянно, но перед дверью лаборатории достал свежие комочки и положил в карман жилета.

— Почему не вставляете?

— Сегодня мы слушаем не голос. Только форму.

— Вчера форма задала вопрос.

— Поэтому заслонка останется под рукой.

Лаборатория занимала бывшую университетскую часовню. Купол был разбит на ячейки войлочными перегородками; вместо алтаря стоял длинный стол с двумя фонографами и барабаном речевой тени. На стенах висели медные раструбы, похожие на засушенные цветы.

Аглая ждала у стола. Рядом с ней стоял худой мужчина в закатанной до локтей рубашке. Серебристая прядь пересекала его тёмные волосы от виска к затылку, пальцы были в чёрной пыли.

— Лев Тарн, заведующий акустической мастерской, — сказала Аглая. — Единственный, кто может прочесть такую ленту без воспроизведения.

— Единственный в городе или единственный, которого выбрали вы? — спросил Мирон.

Лев улыбнулся одним уголком рта.

— В городе ещё трое. Один глух, второй пьян с позавчера, третья — моя бывшая жена и разговаривает со мной только через адвоката. Можете начать с любого.

Он посмотрел на Веру дольше, чем требовало знакомство.

— Ты всё-таки вернулась к вызовам.

— Я вернулась к уликам.

— Они обычно приводят людей туда, куда те зарекались возвращаться.

Мирон перевёл взгляд с одного на другую.

— Знакомы?

— Вместе учились, — сказала Вера.

— Вместе настраивали первый переносной тенемер, — одновременно сказал Лев.

— Значит, знакомы, — заключил Мирон. — В протокол внесём полную версию.

Лев перестал улыбаться.

Аглая предъявила допуск лаборатории, Мирон — постановление палаты. Пломбы вскрыли по очереди. Контрольную пластину установили на барабан так, чтобы игла не касалась борозд. Стенографическую ленту Лев растянул под стеклом и закрепил грузами.

— Содержание нас не интересует, — сказал Мирон.

— Содержание всегда всех интересует, — ответил Лев. — Просто не все признаются.

— Тогда считайте это испытанием вашей честности.

Лев включил боковую лампу. Рельеф ленты бросил на белый экран длинную зубчатую тень.

— Первые сорок две секунды — старый учебный след. Один источник, западная стена, отражение от деревянной галереи. Вот кашель ректора, вот скрип стула, вот шорох слушателей.

Он двигал указкой, не касаясь экрана.

— После третьей паузы входят удары. Затем меняется несущая борозда. Голос тот же по основному рисунку гласных, но помещение другое.

— Почему? — спросил Мирон.

— В актовом зале звук возвращается через семь сотых секунды. Здесь — через одиннадцать.

— «Здесь» — в лаборатории?

— В наложенном фрагменте.

— Не называйте неизвестное место «здесь», — сказала Вера. — Это заставляет считать его единым.

Лев взглянул на неё и сменил мел.

— Справедливо. В первом встроенном фрагменте отражение через одиннадцать сотых. Во втором — через девять. Последнее слово, прошедшее через возвратчика, вообще не имеет комнатного отражения.

— Три вставки? — спросила Аглая.

— Минимум три акустические среды.

Мирон записал числа.

— Можно определить комнаты?

— По одной задержке — нет. Нужны форма стен, материал, температура, люди внутри.

— Фоновый шум?

Лев наклонил лампу ниже. Под крупными зубцами тянулась частая мелкая рябь.

— В учебном следе — ветер с реки и шаговый гул актового зала. Во вставке есть механический ритм. Пять слабых толчков, пауза, два сильных. Повтор каждые четыре и восемь десятых секунды.

— Сердце? — спросила Аглая.

— Слишком медленно и правильно.

— Насос подвала?

— У нас поршневые насосы дают четыре удара.

Вера смотрела на рябь. Пять коротких, два длинных. Она уже слышала такой размер, но не могла вспомнить где. Не звук — ожидание звука, мгновение перед тем, как помещение вздрогнет.

Мирон положил рядом инвентарную фотографию кабинета.

— Может это быть измерительная труба, в чехле которой лежал футляр?

— Труба даёт чистый тон, — ответил Лев. — Здесь тяжёлый механизм. И ещё кое-что.

Он сменил увеличение. Между ритмическими толчками появились наклонные штрихи.

— Воздушные хлопки. Будто рядом быстро раскрывают большие плоские поверхности.

— Двери?

— Слишком часто.

— Книги, — сказала Вера.

Лев покачал головой.

— Страница не двигает столько воздуха.

— Не страница. Лист.

Она вспомнила старую типографскую лестницу, свежую смазку на внутреннем замке и графит у строки Мирона. Но сказала только:

— Большие бумажные листы, если механизм поднимает их и прижимает.

Мирон не посмотрел на неё. Записал: «Версия: печатный или переплётный механизм».

Аглая постучала ногтем по столу.

— В университете шесть печатных машин. Канцелярия, библиотека, три кафедры и издательство.

— Семь, — сказал Лев.

Его указка замерла.

— Старая плоскопечатная машина в закрытой типографии. Её не вывезли после затопления подвала. Она делает пять холостых ходов на подачу, потом два нажима.

— Закрыта десять лет, — сказала Аглая.

— Девять лет и восемь месяцев, — поправил Мирон.

Вера услышала, как Лев перестал дышать на долю секунды.

— Откуда такая точность? — спросил он.

— Проверял лестницу.

— Машина заржавела ещё до закрытия корпуса.

— Вы её видели после закрытия?

— Я обслуживал акустику университета. Видел всё, что шумит.

— Когда в последний раз?

Лев взглянул на Аглаю.

— Лет восемь назад.

Мирон записал и это.

— Продолжайте разбор.

Лев передвинул ленту к фразе, произнесённой голосом ректора: «Решение кафедр должно иметь силу до тех пор, пока живые не докажут право его отменить».

— Слова собраны из одного голоса, — сказал он. — Но не из одной речи. Видите швы перед «должно», «живые» и «отменить»? Там исчезает придыхание.

— Можно установить исходные фразы? — спросила Вера.

— Если найдём корпус записей ректора Бронина. Он умер тридцать четыре года назад, говорил много, любил повторяться. Монтажёр мог взять отдельные слова из десятка заседаний.

— Или из трёх цилиндров, — сказал Мирон.

— На сто восемнадцатом была речь Бронина о западном корпусе, — ответила Аглая. — На сто девятнадцатом — голос председателя совета Крайского. На сто двадцатом — формула первого ректора Ладожина при учреждении университета. Три разных человека.

— А вчера мы слышали голос Бронина, удары предмета Крайского и знак Ладожина, — сказала Вера. — Связка переносит не только слова. Она заставляет один голос выглядеть полномочным сразу в трёх контекстах.

— Юридически это бессмыслица, — сказал Мирон.

— Пока человек не поверит, что слышит решение, заверенное тремя основаниями.

Аглая медленно сняла серебряную булавку-камертон с воротника и положила на стол.

— Вы делаете вывод о намерении из дефекта учебного опыта.

— Вопрос к Соне не был дефектом, — сказала Вера. — Он был проверкой подчинения.

— Это ваша интерпретация.

— Тогда предложите другую, которая объяснит новое содержание, три среды, проявление печати и утрату обещания.

— Сона была подготовлена ожиданиями. Вы внушили ей страх до вызова, следователь превратил красную нить в доказательство, а потом вы разрезали её в момент сильнейшего напряжения. Память могла исчезнуть от вмешательства возвратчика, не от записи.

Мирон перестал писать.

— Вы хотите сказать, что вред Соне причинила Ланская?

— Я говорю, что причинность не установлена.

Вера почувствовала, как внутри поднимается готовый ответ, быстрый и бесполезный. Аглая не обвиняла её. Она создавала версию, достаточно правдоподобную, чтобы спор о виновнике вытеснил вопрос о механизме.

— Проверим, — сказала Вера. — Возьмём семь прежних пластин опытов Соны. Если утрата происходила только при аварийном разрыве, на них не будет наложенной борозды. Если происходила при обычных вызовах, тетради покажут пропуски. Если вчерашний вред связан со вставкой, только восьмая пластина даст три среды и чужое побуждение.

Аглая подняла подбородок.

— Тетради возвратчиков содержат личные записи.

— Их можно сверить у нотариуса без передачи содержания палате.

Ефим, отсутствовавший в лаборатории, не мог согласиться или возразить. Аглая потеряла возможность сослаться на него немедленно.

Мирон отметил ходатайство.

— До сверки версия о вмешательстве Ланской остаётся версией. Как и версия о монтаже. Но фраза ректора не принадлежит исходному учебному следу — это уже измеренный факт?

Лев посмотрел на экран.

— Да.

— Она собрана из нескольких речей?

— Да.

— Фон указывает на механический источник, совместимый со старой плоскопечатной машиной?

Лев помедлил.

— Совместимый. Не уникальный.

— Этого достаточно для осмотра, не для обвинения.

Аглая взяла камертон, но не приколола обратно.

— Старая типография аварийная. Я не разрешу вход без комиссии.

— Вход уже разрешил тот, кто смазал внутренний замок, — сказал Мирон.

— Вы снова превращаете обслуживание здания в преступление.

— Тогда служба хозяйства покажет заявку.

Она вышла первой. Дверь за ней закрылась мягко, без хлопка.

Лев выключил лампу. Зубчатая тень исчезла, но Вера продолжала видеть ритм: пять коротких, два длинных.

— Почему вы не сказали сразу, что узнали машину? — спросил Мирон.

— Потому что я не узнал. Предположил.

— Вы перестали дышать, когда я назвал срок закрытия.

— В вашей палате теперь протоколируют дыхание?

— Только когда оно меняет показания.

Лев снял со стекла первый груз.

— Старая машина могла звучать так до затопления. Сейчас она не работает.

— Вы уверены?

— Нет. И именно поэтому не назвал её единственным источником.

Вера встала между ним и папкой.

— Кто умел записывать акустическую тень машины отдельно от голоса?

— Любой выпускник моей мастерской последних пятнадцати лет.

— Сколько их?

— Сорок три.

— Кто умел наложить её так, чтобы направление менялось без переходного шва?

Лев взял второй груз, но не поднял.

— Двое.

— Ты и кто ещё?

— Ты.

Мирон медленно закрыл протокол.

— Теперь полная версия знакомства становится особенно полезной.

Вера не отвела глаз от Льва.

— Мы разрабатывали переносной тенемер. Не монтаж.

— Любой прибор, который умеет разделить звук по направлению, можно заставить собрать его обратно, — сказал Лев. — Мы это понимали.

— Поэтому уничтожили обратную матрицу.

— Ты уничтожила свою.

Туман за высоким окном посветлел. На другом берегу проступила верхушка университетской башни, но нижние этажи всё ещё скрывались, и казалось, башня не стоит, а висит над рекой.

— Где твоя? — спросила Вера.

Лев наконец отпустил груз.

— Пропала восемь лет назад. После того как закрыли типографию.

Мирон открыл протокол снова.

— Заявление о пропаже подавали?

— Нет.

— Почему?

— Потому что матрица была собрана без разрешения кафедры. Если бы я заявил, нас обоих лишили бы допуска.

— Вы сохранили должность. Удобно.

— Я сохранил мастерскую, — сказал Лев. — Иногда это не одно и то же.

Вера вспомнила годы, когда они спорили ночами над медными мембранами. Лев всегда считал устройство невиновным до применения. Она — опасным с момента, когда оно позволяло скрыть применившего.

— Почему ты не сказал мне?

— Ты уже ушла в архив. И выбрала правила, в которых для нашей работы не было места.

— Я выбрала границы.

— Границы — это правила, которым дали красивое имя.

Мирон положил между ними лист.

— Нарисуйте матрицу. Отдельно. Не советуясь. Если схемы совпадут, получу описание устройства. Если разойдутся, получу две версии прошлого, что в этом деле даже привычно.

Лев горько усмехнулся.

— Вы всегда так примиряете бывших коллег?

— Нет. Иногда рассаживаю по разным камерам.

Они рисовали по разные стороны часовни. Вера начала с трёх приёмных мембран, расположенных полукругом, затем обозначила восковой барабан и обратную гребёнку. Самой опасной частью был не барабан, а пустая кассета между ним и гребёнкой: туда можно было вставить чужую паузу, не меняя голосового рисунка.

Когда листы положили рядом, схемы совпали почти полностью. Только Лев добавил четвёртый канал, помеченный чёрным квадратом.

— Этого не было, — сказала Вера.

— В нашей общей версии — нет.

— Что он делает?

— Записывает не звук, а отсутствие звука. Комнатную тишину между словами. Если подложить правильную тишину, фраза кажется произнесённой в нужном месте.

Вера посмотрела на стенографическую ленту. Чистые паузы перед тремя словами были не пустотами монтажа. Это были вставки другой тишины.

— Поэтому фон меняется раньше, чем начинается слово.

— Да.

— Ты построил четвёртый канал после моего ухода?

— Через полгода.

— Где испытывал?

Лев повернул свой лист. Внизу стоял маленький знак — пять точек и две черты.

— Там, где шум машины позволял не слышать ошибки. В старой типографии.

Мирон забрал оба рисунка.

— Теперь у нас есть не только совместимый фон. Есть свидетель, устройство и место испытаний.

— Есть бывшее место испытаний, — сказал Лев. — И свидетель, который восемь лет скрывал незаконную матрицу. Не путайте это с виновником.

— Не буду. Виновники обычно меньше помогают протоколу.

Он заново опечатал пластину и ленту. Вера поставила знак рядом с его знаком, Лев расписался как эксперт. На этот раз Аглаиной пломбы не было: она ушла до окончания исследования. Её отсутствие ничего не доказывало, но меняло цепочку.

У выхода Мирон отдал Вере копию постановления на осмотр типографии.

— Пойдём сейчас?

— Нет. Сначала хозяйственная служба, планы подвала и проверка аварийности. Потом перекроем оба известных выхода.

— Оба?

— Главный вход и лестницу, которой пользовался я.

— Если машину запускали, должен быть воздуховод. Печатная краска и бумажная пыль забьют закрытый подвал за час.

— Значит, найдём третий выход.

Он распахнул дверь часовни. В коридоре пахло мокрой штукатуркой и типографской краской.

Запах был слабым, почти исчезающим. Вера остановилась.

— Лев, вы сегодня печатали?

Из лаборатории донёсся его ответ:

— Мы ничего не печатаем. Это акустическая мастерская.

Мирон провёл пальцем по дверной ручке. На коже осталась тонкая чёрная полоса.

Не графит. Краска.

След тянулся вдоль коридора к служебной лестнице, но обрывался у окна, раскрытого в белый речной туман.

Глава 5. Право на последнюю реплику

К полудню вред, причинённый Соне, перестал быть тайной следствия и стал университетской версией правды.

В одной версии студентка лишилась памяти из-за небрежности архивистки. В другой — услышала мать и сошла с ума. В третьей никакого вреда не было: кафедра якобы придумала его, чтобы получить деньги на новые предохранители. Все три версии сходились в одном — возле архива уже стояли родственники умерших и требовали немедленно уничтожить записи.

Вера увидела их через стекло внутренней двери. Девять человек теснились в приёмной, ещё пятеро ждали во дворе под мелким дождём. На столе дежурной лежали заявления, прижатые бронзовой гирей. Верхнее было написано крупно, с нажимом, прорвавшим бумагу у слова «согласия».

— Кто рассказал? — спросила Вера.

Дежурная Инга покосилась на закрытую дверь.

— Никто. То есть все. Из лечебницы позвонили в общежитие, из общежития — родителям. Кто-то видел палату у часовни. А госпожа Вельская принесла утренний листок.

На скамье сидела сухая женщина в чёрной шляпе. Она держала газету так, будто предъявляла улику. Заголовок сообщал: «МЁРТВЫЕ ОТНИМАЮТ ОБЕЩАНИЯ У ЖИВЫХ». Ниже стояло имя Рады.

Вера дочитала первые два абзаца. Рада не назвала Сону и не утверждала, что причиной был обычный вызов. Она описала подтверждённый вред, опечатанную комнату и спор о природе вставки. Заголовок редакция, вероятно, сочинила сама. Но разницу между осторожным текстом и криком над ним никто в приёмной разбирать не собирался.

— Мой муж хранится у вас двенадцать лет, — сказала госпожа Вельская. — Я разрешала сохранить его речь о строительной артели. Я не разрешала вкладывать ему в рот распоряжения.

— И никто не имеет такого разрешения, — ответила Вера.

— Значит, цилиндр уничтожат сегодня.

— Нет.

Слово вышло слишком быстро. Девять лиц повернулись к ней одновременно.

— То есть вы отказываетесь вернуть семье голос? — спросил полный мужчина у окна.

— Отголосок не принадлежит архиву, но и не является вещью, которую можно выдать в пакете. На нём могут быть следы вмешательства. До проверки уничтожать носитель нельзя.

— Очень удобно, — сказала Вельская. — Когда вызывали покойных без родственников, это называлось наукой. Когда нас напугали последствия, это стало доказательством.

Вера знала её имя по карточкам: Кира Вельская, наследница инженера Марка Вельского. Его отголосок трижды использовали при восстановлении северной плотины. Последний вызов был пять лет назад, до введения правила двух хранителей.

— Я приму ваше требование и отдельно зафиксирую запрет на вызов, — сказала Вера. — Но физическое уничтожение до окончания осмотра будет утратой возможной улики.

— В каком деле? Нам не сообщили ни номера, ни обвиняемого.

Вера посмотрела на Ингу. Та едва заметно покачала головой: постановление Мирона ещё не доставили.

— Тогда вы удерживаете семейные записи по собственному решению, — заключила Вельская. — Именно от такого права мы хотим защититься.

Дверь с улицы распахнулась, впустив дождь и Мирона. Он нёс свёрнутые планы типографии, а под мышкой — синюю папку. Увидев приёмную, остановился на пороге и пересчитал людей.

— Кто-нибудь уже пытался пройти в хранилище?

— Мы пришли законно, — сказал полный мужчина.

— Тогда вопрос был не вам.

Инга ответила:

— Один господин дёргал решётку. Решётка выдержала, господин ушёл жаловаться на решётку.

Мирон положил папку на стол.

— Постановление о временном запрете любых вызовов по фонду кафедр. Носители остаются на местах до составления перечня.

Вельская протянула руку, но он не отдал документ.

— Копию получите после регистрации.

— А уничтожение?

— Следственная палата может удерживать предметы, связанные с преступлением. Не весь архив из сорока тысяч единиц.

В приёмной стало тише. Вера почувствовала не облегчение, а провал под ногами. Мирон остановил вызовы, но не дал ей права удержать остальные следы. Любой наследник мог потребовать уничтожения своего цилиндра прежде, чем они узнают, касалась ли его монтажная цепочка.

— Вставка собрана из речей Бронина, — сказала она. — Мы не знаем, из каких носителей взяты слова. Пока не сравним борозды, потенциальным источником может быть любой его след.

— У Бронина сто восемьдесят семь носителей, — ответил Мирон. — Их я включу в перечень. Остальных — нет.

— А комнатная тишина? Её могли снять с любого вызова. Или пропустить через чужую пластину, чтобы скрыть происхождение.

— «Могли» не превращает сорок тысяч частных записей в вещественные доказательства.

Вельская посмотрела с одного на другую.

— Даже ваш следователь считает, что вы присваиваете лишнее.

— Я считаю, что власть должна уметь назвать границу, — сказал Мирон. — В том числе когда граница мешает расследованию.

Вера услышала в его голосе предупреждение. Ещё утром она одобрила бы эту фразу. Теперь за дверью хранилища лежала возможная карта монтажа, которую могли уничтожить по частям, законно и без сговора.

Из коридора появилась Аглая Рубеж. Серебряная булавка снова была приколота к её воротнику. За ней шли университетский юрист и двое работников хранилища с пустыми ящиками.

— Коллеги, — сказала Аглая, обращаясь сразу ко всем, — университет признаёт тревогу семей обоснованной. До выяснения обстоятельств кафедра готова исполнить заявления об уничтожении частных речевых следов в присутствии наследников.

Работники поставили ящики на пол.

Вера поняла, почему заведующая не спорит и не просит времени. Если семьи сами уничтожат возможные исходники, никто не сможет обвинить кафедру в сокрытии улик. А если вместе с ними исчезнут следы незаконных процедур, это будет выглядеть уважением к частной воле.

— На каком основании вы обещаете исполнение сегодня? — спросила Вера.

— Положение о семейном отзыве согласия. Пункт девять.

— Пункт девять требует сверить права всех наследников.

— Сверим.

— И дать тридцать дней другим правообладателям на возражение.

— Если они известны.

— А также сохранить регистрационную оболочку после уничтожения содержания.

Аглая улыбнулась без тепла.

— Вы превосходно помните правила, когда они дают вам отсрочку.

— И вы превосходно забываете их, когда отсрочка вам невыгодна.

Юрист кашлянул. Мирон развернул один из планов прямо на стойке дежурной, словно спор его не касался, но Вера видела: он слушает.

Кира Вельская встала.

— Мне не нужна ваша внутренняя война. Мне нужно, чтобы голос мужа больше никто не трогал.

— Это можно обеспечить сейчас, — сказала Вера. — Я внесу запрет вызова в три независимых реестра. Ни кафедра, ни следствие не сможет воспроизвести запись без нового решения суда и уведомления семьи.

— Но сама запись останется у вас.

— В запечатанном виде.

— Именно запечатанный носитель заговорил голосом живого человека, если верить газете.

Возразить было нечем. Немаркированный футляр действительно заговорил сам. Вера не могла требовать доверия к печати, которую уже однажды обошли.

— Тогда пломба должна быть не нашей, — сказала она. — Семейная и судебная. Два ключа от внешнего футляра — у разных сторон. Университет не сможет открыть его один.

— Суд ещё ничего не решил, — заметил юрист.

— Поэтому я прошу заморозку, а не передачу полномочий.

— Просить можно в канцелярии городского суда, — сказала Аглая. — До решения действует право отзыва.

Работники подняли ящики. Вельская протянула Инге своё заявление.

Мирон перестал разглядывать план.

— Если уничтожение начнётся сейчас, я опечатаю помещение как место возможной утраты доказательств.

— В постановлении нет всего фонда, — напомнила Вера.

— Нет. Поэтому через два часа печать снимут, а мне выпишут взыскание. Двух часов вам хватит до суда?

— Если судья Рощина на месте.

— Она ведёт слушания до четырёх.

— Откуда вы знаете?

— Я собирался просить ордер на типографию, а не участвовать в семейном собрании.

Он свернул план и передал Вере синюю папку.

— Здесь результаты акустики, протокол вреда без имени студентки, список носителей Бронина и моё возражение против заморозки всего фонда.

— Возражение?

— Суд должен знать, что мы не сговорились расширить полномочия друг друга.

— Какая трогательная независимость, — сказала Аглая.

— Она обычно трогает тех, кто привык к зависимым решениям.

Вера взяла папку. Если она уйдёт, Аглая останется с семьями. Если останется — через два часа работники откроют первый футляр.