Жупочка стреляет на поражение

– Ещё немного, Жу... – на этот раз его голос прозвучал то ли томно, то ли утомлённо. Фиг поймёшь.

«Пуньк!» – где-то в неправильном изгибе моего позвоночника что-то оборвалось, а следом за этим чуть болезненным ощущением меня сотрясли судороги, но не те, что бывают, когда тонешь, а какие-то... непонятные.

– Ой, что это... – только и сумела простонать я, теряя опору в ногах и оседая на пол.

– Всё. На сегодня всё, – сел рядом Ден.

– Что это было?

– Это была прокачка канала твоей женственности. Магическая опухоль блокирует многие системы твоего организма. Мы сделали ещё один крохотный шажок к твоему исцелению.

– С-спасибо... – поблагодарила я и, наконец, сообразив, что сверкаю перед принцем голыми сиськами, прикрыла грудь.

– Теперь возвращаем бюстье и надеваем утяжку.

– Не-е-ет... Опя-я-ять?

– Я делю ощущения с тобой пополам, не забывай.

– Все-все? – удивилась я.

– А как иначе я отслеживал бы

твоё состояние? Конечно, лучше бы я наблюдал тебя воочию, но ты сама не пустила меня к себе жить, – не забыл припомнить он.

Ёпрст... Это, получается, прячься-не прячься, а он всё равно узнает, что я смаковала муравушку? Ну, бли-и-ин!

Придётся потерпеть несколько месяцев ради благой цели. Так уж и быть.

– Ой, похоже, ты что-то пролил на себя, – заметила я влажное пятно у Дена в паховой области.

– Переоденусь в общаге, – он прикрыл несовершенство полой удлинённого светлого пиджака. – Сегодня мы убрали тебе ещё одну спайку, так что болеть в спине должно меньше. Через пять часов сниму корректор осанки.

– Мне уже больно, – пожаловалась ему.

– Понимаю. Не переживай. Ты большая умница. Такими темпами к августу ты будешь полностью здорова. Мы со всем справимся, – и вдруг он обнял и поцеловал меня в висок.

Эт-то что такое было?

Глава 10. Лингвистическая

Я ещё никогда не чувствовала себя такой... прямой. Или, точнее сказать, разогнутой. Спина нескончаемо ныла и просила вернуть её в прежнее положение, но я, к счастью, принимаю решения головой.

И голова эта, помимо вопросов телесного здоровья, всерьёз озабочена моим финансовым состоянием. А посему в пятницу на обеде я вперевалочку потрусила в Обменный переулок сбывать товар. Я ж не жадная: если мне нельзя просмаковать скрутку, то хоть других обеспечу муравушкой.

Прощелыги самого бандитского места в городе со знанием дела расступались при виде меня в стороны. Ибо в лавку едет товар люксового качества, и украсть его у меня по дороге – значит, уничтожить золотую жилу всех местных кайфоловов.

Гун, которому я сбываю мураву, как-то обмолвился, что мои скрутки смакуют даже в столичном дворце. Уж не знаю, бравада или правда.

Одно радует: на грязных вонючих улочках Обменного переулка меня никто не помышляет обворовать или убить.

Вот как меняет мир культ великого Муравного бога.

Зато на обратном пути, когда я грела в нагрудном кармане свои кровные пару золотых, меня окликнул изрядно «ароматный» бомж.

– Эй, красавица! Есть десяток медяков на спасение моей несчастной жизни?

Я скептически глянула на беззубое создание в сразу трёх надетых друг на друга куртках.

– И от чего же вы спасаетесь?

– От бессмысленности, красавица. От бессмысленности... – философски изрёк он.

– Получается? – и зачем я говорю с ним?

– Вы знаете, я известный в этом городе панфурье... Ик! Простите, фунфурье.

– Да? И что же вы фунфурите? – спрашиваю, хотя его свекольного цвета нос и так говорит сам за себя.

Батюшки! Балдею от неологизмов! Фунфурье! Какая стилистическая окраска слова! Браво уличным творцам!

– Алкохоль ужо не тот, что раньше! В моей молодости в винах был целый букет вкусов, а теперь... куда ни глянь, сплошная бормотуха.

– И не говорите, – поддакнула я, а про себя подумала: «Вкусовые рецепторы атрофировались от запоя длиною в жизнь, вот и невкусно».

Вдруг я обнаружила, что у нашей беседы появились слушатели: два коллеги нашего фунфурье, только менее потрёпанного вида.

Один икнул. Другой выложил изо рта дымящуюся цыгарку и произнёс: «Хек». Причём тут рыба хек, я не поняла, ну да разбираться было некогда.

Обед-то на исходе!

– Все просьбы и предложения к Гуну! – озвучила я во избежание нападения на меня и припустила как могла. Всё-таки Гун – криминальный авторитет, и его партнёров никто не смеет прессовать, иначе всем несдобровать. Как говорится, не кусай титю, которая тебя кормит.

По пути размышления одолевали меня. Интересно складывается жизнь: то с бомжами веду праздные беседы, то устраиваю непонятные действа с принцем... На чью сторону меня в конце концов перетянет?

Я выбираю принца. От него хотя бы пахнет здоровым чистоплотным мужчиной, а не бормотухой, прошедшей через пищевой тракт и осевшей на одежде.

Помимо принца, я выбрала себе пальто яркого шафранового цвета. Оно прям бросилось мне в глаза, когда я пробегала мимо торговых лавок. На солнце пальто сверкало золотой монетой, столько и стоило.

Дорого, конечно, но себя надо любить и радовать, поэтому наспех примеренное пальто стало моим. Мой поРАДок самой себе. Ибо я достойна!

***

С обеда, который я успешно съела по пути с Обменного переулка в академию, меня встречал Ден. Стоял у парадного входа и нервно притопывал ногой.

– Жу! Ты где была? В библиотеку. Срочно, – и зашагал широкими шагами туда, где мы по утрам занимаемся обнажением и переодеванием меня.

Я, и без того утомлённая променадом, вусмерть запыхалась, пока доковыляла до библиотеки.

– Что за спешка?

– Я срочно уезжаю в столицу, – мрачно ответил он и как-то обречённо посмотрел на меня.

– Оу... Надолго?

– Не знаю. Я вернусь. Обещаю, – выглядел Ден неподдельно расстроенным, но не дал мне напоследок налюбоваться своей блистательной красотой и развернул меня к себе спиной.

– Воздержись от обещаний. Ты мне ничем не обязан. Я даже не знаю твоего настоящего имени.

Права была маман. Ох, как права. Хорошо, что я притормозила сближение с Деном, иначе плакать бы мне сейчас осенним ливнем.

– Я еду не по своей воле, Жу. И забрал бы тебя с собой, но это может быть опасно.

– Береги себя, – я само спокойствие. – Я всё понимаю, можешь не объяснять.

– Моё настоящее имя Гедеон Дюпрэ, – пристальный взгляд мне в глаза. – Прошу, пусть это останется между нами.

– Ладно, – кивнула ему.

– Корректор осанки я тебе оставляю. Со временем нужно будет подтянуть ремни, и желательно, чтобы кто-нибудь помогал тебе его надеть.

– Спасибо, Ден.

– Мне пора. Я вернусь сразу, как только смогу, – снова пообещал он и вылетел прочь.

***

До самого дома я терпела, чтобы всласть прореветься.

Увы, меня ждал облом.

– Жупочка! – на крыльце моего дома тонкой тростиной торчал Аристарх. – Чего так долго? Я весь замёрз ждать тебя! Не лето же!

– Ты адресом ошибся, – буркнула я, намереваясь оставить незваного гостя голодным и не обогретым.

– У меня потрясающая новость! – не заметил он моего упаднического настроя. – Завтра я участвую в поэтических чтениях! Ты тоже должна прийти и поддержать меня!

– С какой стати?

– А с такой, что старый друг дороже новых двух! Смоется твой смазливый блондинчик, а я-то останусь, – он поднял указательный палец вверх.

Бывает, ткнёшь перстом в небо и попадёшь по цели. Сегодня болтовня Аристарха вышла пророческой, поэтому я возьми и пусти козла на свою кухню.

– Для меня жизненно важен этот вечер! Я тут узнал, что Ладимир Зарницын закрутил роман с актрисой камерного театра, а значит, у меня будет шанс наладить контакт с Данутой. Я прочту свои лучшие стихи!

– Ты же знаешь, что я скептически отношусь к твоим попыткам покорить сердце золотой девочки, – напомнила ему.

– Сердцу не прикажешь.

– Аристарх, разуй глаза! Она никогда не влюбится в пай-мальчика! В её вкусе бессердечные, как и она, богатенькие козлы. Ты тут пролетаешь по всем пунктам.

– А вот и не по всем! – дерзко сверкнул глазами друг. – И вообще, я не понял, а где пироги?

– Ишь, оголтелый! Пироги ему подавай!

– «Оголтелый» – это просторечное слово.

– Ну, так и мы с тобой не аристократы. Может, мне просто слово нравится? Звучит красиво: оголтелый – это тот, у кого оголённое тело.

– Эй! Жупочка, ты же графиня!

– Графиня – вода из графина, – передразнила его. – Титул в моём случае – это пустой звук. Так только, слабенькая привилегия, пригодившаяся мне единожды при приёме на работу.

– Кстати, «графиня» и «графин», несмотря на созвучие, произошли от разных терминов. Хотя есть теория, что корень «граф» одновременно обозначает сосуд для жидкости, который всегда был при короле, как и его спутник, которого и прозвали графом. Так что слова связаны, – завёл лингвистическую речь Аристарх.

– Не вижу связи... – пожала я плечами.

– Потому что культуролог – это не лингвист. Ты не постигала глубины языка, а я учёный.

– Ты-то? Ты работаешь лаборантом! – правду говоря, Аристарх у себя на работе – общепризнанный чудик благодаря своим нестандартным размышлениям.

– Это не умаляет моих познаний. Ты, между прочим, тоже экскурсии по дворцу в Маскау не водишь.

– Меня устраивает и библиотека. Так что там с глубиной твоего языка? – перевела я тему, исключительно чтобы мой друг озвучил какую-нибудь потешную дичь.

И он не замедлил оправдать мои ожидания:

– Ты знала, что слова «церковь» и «морковь» – родственные? Они объединены одним сакральным значением, – просвещал меня Аристарх.

– Да? И каким же?

– На тактильном уровне. Вот погляди на форму колокольни, – окно кухни как раз смотрит туда, откуда хорошо проглядывался освещённый вечерними огнями храм.

– Ну? – признаться, мне крайне лень было поворачивать голову в ту сторону.

– Ну! – передразнил Аристарх. – Баранки гну! Культуролог из тебя, конечно, так себе. Как тебя ещё библиотекарем-то взяли... – он страдальчески вознёс руки к небу.

Но меня вот такими оскорблениями не проймёшь. Стреляная ворона. Летали, видали мы таких петухов.

– И чем же твоя морковка отличилась? – спрашиваю наигранно благостно.

– Да не моя, а вообще! – сердито воскликнул Аристарх. – Я тебе о святых вещах говорю, а у тебя все шуточки ниже пояса.

– ТАК С МОРКОВКОЙ-ТО ЧТО???

– Что-что! Ты не видишь, что ли? Слепая? Форма у них одинаковая!

Похоже, это не у меня со зрением проблемы. Если бы колокольни строили по образу и подобию моркови, то были бы у нас ямы, так как морковь, при всём к ней уважении, – это корнеплод.

Как бы так аккуратненько ткнуть Аристарха в каку, чтобы он завизжал резаным поросёнком? Нравится мне выводить сына маминой подруги на неприкрытые эмоции.

– Скажи мне, друг мой мозговитый, почему колокольни не оранжевого цвета? Или, например, не растут вниз? А может, колокольни строятся в честь кормовой морковки? Или репы? Типа, молитесь длани, вас кормящей, скоты! Да, и ещё церковные просвирки в форме коровьих лепёшек. И, раз уж церковь в форме репы, то почему мы не зовём её церепой?

– А ты не передёргивай с больной головы на здоровую! – распетушился он.

– Я всего лишь рассуждаю. Логику выстраиваю. А посему выходит что?

– Что?

– Слова «обед» и «обет» – тоже родственные! – добила его я.

– А-а-а! – совсем заагрился он. – Тебя пора врагом роисского народа объявлять!

– А ещё есть «падаван» и «подавальщица». Как тебе такое, лингвист ты наш? Или «Гова», «говеть» и «говно»? А уж если углубиться в этимологию слова «сретение»...

– Ой, всё!

Глава 10.1

«Всё»? Аристарх сказал «всё»? Ха!

В меня будто вселился демон!

– Нет, дружочек мой, я ещё только начала! Раз ты утверждаешь, что у похожих по звучанию слов сакральные смыслы совпадают, то давай разовьём мысль! Возьмём, например, столь замечательную и заглядывающую мне в окно «церковь» и «цирк».

– О-о-о... – кажется, моему светилу науки поплохело.

– Ты дослушай сначала! У меня убойные аргументы! Так вот, начнём с формы: круг. Цирк по циркулю и церковная площадь у нас тоже круглая. Так ведь?

– Ну, допустим, – нехотя согласился он.

– Подставки для свечей какой формы?

– Ну, круг.

– Во-о-от!

– Потолочные своды?

– Мы оба знаем ответ.

– Ладно, с кругами разобрались. Дальше: костюмы!

– Жу-у-упа-а-а!

– А что Жупа? Вон, у нашего батюшки ряса вся золотом да камнями расшита! Натуральный арлекин!

– Не боишься, что тебе ответочка прилетит от Говы за такое?

– Пф! Типа это была его идея разрядить священнослужителей в золото, купленное на налоги граждан? Уверена, что он до кучи в обиде на людей за то, что они назвали его Говой. Ты только вслушайся: Гова! Как «говно». А уж словечко «говеть»... Велик и неблагозвучен наш роисский язык! Это я тебе как обладательница самого жуткого имени говорю!

– По острому лезвию ходишь. Стоит оступиться, и тебя разрубит пополам, – пригрозил мой кровожадный лингвист. И дополнил словами своей маменьки: – Все мы под богом ходим. Лучше не наговаривать на Гову во избежание беды.

– А я не наговариваю. Я по факту говорю.

– М-да. Пожалуй, я пересмотрю свою теорию сакральных смыслов, – процедил Аристарх. – Ты способна извратить любые умозаключения.

– Эх, воцИрковлённый мой друг! Церковь – это чистой воды цирк, только на государственном уровне. Гове до наших местечковых страстей и дела нет, а ты боишься ляпнуть лишнего! Сам подумай, стал бы бог терпеть попов-колобков, вещающих горожанам об умеренности желаний? Нет, дружочек мой. Задумайся над этим на досуге. Ограниченность мышления тебя не красит.

– А тебя вообще ничего не красит! Даже рядом стоящий красавчик-блондин! – в сердцах выпалил Аристарх. – Кстати, что-то его не видать. Неужели нашёл более экзотический экземпляр, чем ты?

Оу, а у него тоже зубы имеются! Бьёт словами по больному. З-з-зараза!

– Вот это уже было обидно, – теперь я разозлилась по-настоящему. – Поди-ка ты вон отсюда!

– А что такого я сказал?

– Вон! – указала ему пальцем на дверь.

– Жупа! А как же завтрашний вечер?

– Иди пресмыкайся перед своей Данутой один, а меня больше не смей позорить! – неудовлетворённость прошедшим днём, наконец, выплеснулась наружу, и я постыдно разревелась.

– Эй, ты чего это?

– Вали на фиг!

– А как же помочь мне со стихами?

– Какими к чёрту стихами?! – меня понесло. – В которых ты воспеваешь Дануту и унижаешь меня?

– Это только образы...

Я вооружилась кухонной метлой и треснула гостю по загривку.

– А ну, на выход!

– Ай, совсем сдурела, горбатая? – он встал и ретировался к выходу из кухни.

– Я-то хотя бы горбатая, а ты дуралей! Твоя Данута выбирает богатых, красивых и хорошо одетых мужиков! На тебя она не посмотрит ни-ко-гда! – выпалила я ему в харю.

– Ах, так? Вот и оставайся одна!

До него, наконец, дошло, что пора отчаливать, и он, пятясь спиной вперёд, ушёл.

А я... Вспомнила, что хотела пореветь всласть, с подвываниями и взахлёб. И как пошло-поехало! Я слонялась от стены к стене и звала:

– Де-е-е-ен... На кого же ты меня покинул, белобрысость ты окаянная! У-у-у!

После часа-другого вроде даже полегчало. Во всяком случае, уснула я мгновенно.

Зато утром мне стало стыдно, что прогнала Аристарха. Да, он чудик и порой путает берега, но всё же он мой друг, и другого у меня нет. От его корявеньких стихов мой горб не станет ни больше, ни меньше. Да что со мной вообще станется? Ну, и пусть люди смотрят на меня, как на несчастную влюблённую! В общем-то, так и есть, только объект моих воздыханий другой.

Аристарх был прав: он единственный ровесник, кто общался со мной всю мою жизнь. Мы два отщепенца общества и должны друг друга поддерживать. Поэтому я заявилась на вечер в своём новом шафрановом пальто.

Увиденное повергло меня в шок.

Аристарх переоделся! Я сходу определила закос под ковбоя: ботинки с загнутыми вверх носками а-ля ноги-носороги, потёртая ковбойская шляпа (явно из комиссионки), коричневая рубаха (тоже не новая) с висючками на рукавах и спине, узкие джинсы с большой блестящей пряжкой на ремне. Объёмная рубаха не по размеру и штаны, подчёркивающие немужественную худобу моего друга, делали его похожим на леденец на палочке. Коричневый. Если уж совсем честно, то Аристарх выглядел, как говно на палочке.

– Явилась? – надменно, свысока поглядел он на меня. – Смотри не влюбись... повторно.

Божечки, я сейчас грохнусь в обморок... от такой неземной любви!

Глава 11. Поэтический вечер

Признаюсь, мне даже жаль Аристарха.

«Смотри не влюбись... повторно», – сдался ты мне, как мигающая гирлянда эпилептику!

Я, конечно, та ещё терпила, но чтобы влюбиться в такое... в такого... Смех!

Аристарх держался с достоинством ощипанного петуха, то есть подбородок задран, а в глазах отчаяние. Ибо Данута смотрела только на Ладимира Зарницына, который нежно наглаживал ручку черноокой кучерявой южанке.

Надо сказать, музу Зарницын выбрал себе шикарную: смело одетую, в меру весёлую и загадочную. Хороша! Красивая, юная, но уже достаточно созревшая, чтобы не вести себя, как дура. Тонкая и одновременно фигуристая. Идеал мужчины.

Будь я мужиком, тоже бы в такую влюбилась.

Зато лицо Дануты побелело, губы сжались, а пальцы намертво вцепились в ремешок сумочки. Держу пари, что на месте ремешка Данута представляла шею черноокой прелестницы своего не завоёванного возлюбленного.

Интересно, чем Ладимиру не угодила наша мадам Шёлкина?

– Кхе-кхем! – прочистил горло Аристарх и натурально петушиной походкой подошёл к своей зазнобе. – Прекрасный сегодня день. Не так ли?

Да уж, прекрасней некуда. Данута только что узнала, что у мужика её мечты другая муза. Весь её мирок только что рухнул. А тут какой-то дебил пищит о прекрасном.

Мда.

Как называется чувство, когда косячит кто-то другой, а стыдно мне?

Я прикрыла лицо ладонью. Всё. Вырубайте свет, распускайте гостей. Это провал.

Данута скривила бледное личико, будто съела кислую виноградину, и изрекла глубокомысленное:

– Да ну...

– Вы моя муза, Данута, – не понял намёка Аристарх. – Ваш облик отпечатан на сердце моём...

– Пф! – тут я засомневалась, умеет ли наша мадам Шёлкина членораздельно говорить?

Пока что я стояла в сторонке, не спеша снимать с себя яркое солнечное пальто, и просто наблюдала.

Тем временем к парочке присоединилось третье действующее лицо мужского пола. Это был невысокий, но хорошо сложенный, по-пижонски одетый мужичок лет тридцати пяти. Весь его вид говорил, что он гуру в общении с дамами.

– Вижу, прекрасной леди докучают надоедливые насекомые? – обратился мужик к Дануте, и та мгновенно убрала с личика кислую мину и расцвела. – Разрешите представиться: Ипатий.

Аристарх раскрыл рот, но не проронил ни звука, даже не застрекотал, как это делают некоторые насекомые.

А события набирали оборот:

– Ипатий... – сладко повторила наша белокурая прелестница.

– Ипатий Вагин. Искатель и открыватель юных дарований.

«А ещё откупориватель кой-чего другого», – усмехнулась Вторая и оказалась права.

Данута поглядела на нового знакомца, как на богоявление, готовая прям тут открыться Ипатию и отдаться без остатка.

– Могу я узнать ваше имя, прекрасное создание? – любезно поинтересовался Ипатий.

– Данута...

– Да-ну-та, – он просмаковал каждый слог. – Чудесно! Разрешите мне занять место рядом с вами?

– С удовольствием... – кажется, наш сахарок начал подтаивать.

Аристарх завис и стоял как вкопанный, пока сладкая парочка не прошествовала к своим местам в зрительном зале.

– Не переживай. У тебя ещё осталась я, – поддержала я его в трудную минуту, но он не оценил.

– Она не дала мне даже шанса... – скис он.

– Зато она выбрала козла, который в её вкусе. Идём. Сейчас всё начнётся.

– Если Данута хочет, чтобы я был козлом, то я буду козлом! – заявил друг, и сумасшедший огонёк в его глазах мне сильно не понравился.

Как я и ожидала, бить морды Аристарх не пошёл. Чинно сел на четвёртый ряд с краю, специально выбрал место, где я не смогу подсесть к нему.

Что ж, да начнётся цирк!

Первым на сцену вышел почётный гость Ладимир Зарницын, сопровождаемый несмолкающими аплодисментами. Не похоже, чтобы люди хлопали из-под палки.

– Сегодня я прочту свежее стихотворение, родившееся благодаря моей музе:

Я твой змей-искуситель.

Я твой ангел-хранитель

Я твоё наважденье в ночи.

Я экстаз, исступленье,

И я райское пенье,

Раскалённые угли в печи...

Он с чувством, с толком, с расстановкой прочёл наизусть три своих творения, и после каждого зал взрывался овациями, хотя, будем честны: до бессмертных классиков ему, как младенцу до доктора наук. То есть вполне возможно, но впереди поле непаханое.

Следующим шёл закадычный друг Зарницына Владлен Голосадов. Этот и вовсе поднялся на сцену с гитарой и объявил, что, так как он в творческом кризисе, просто споёт нам парочку шлягеров бардовской песни.

И спел.

Зрители снова хлопали так, будто это не сборище поэтов местечкового уровня, а по меньшей мере премия «Книга века».

Пожалуй, в зале было только три человека, которые берегли ладони: я, мой несчастный друг и Данута.

Аристарх Душнявский выступил под номером шесть.

Всё же мало-мальской известности он добился, потому что его выход зал встретил горбовой тишиной. Ой, простите, гробовой. Но мне можно так шутить. Я же горбунья.

И началось:

– Добрый вечер, дамы и господа. Сегодня я прочту свои кардинально новые стихи.

И начал:

Вскормленный на козьем молоке,

Я мамкиных грудей совсем не знал.

Мне ближе к сердцу злой животный мир

И мировоззрение козла.

Вот это точно! Мировоззрение у тебя, дружочек, козлиное. И не поспоришь.

Неужели этот опус рождён, чтобы покорить сердце мадам Шёлкиной? Увы, бесполезно. Она уже нашла себе Ипатия.

Хлопала нашему непризнанному гению только я. Или погодите... «Хлоп-хлоп-хлоп» прозвучало от спутника Дануты. Могу ошибаться, но, кажется, хлопки были издевательскими.

На следующее стихотворение Аристарха снова вдохновила явно я:

Хотел ласкать прямой твой стан,

Ладони греть на тонкой талии,

Но не судьба быть вместе нам,

Ведь не такая ты в реалии.

Видать, за очень тяжкий грех

Тебя горбом жизнь наградила,

Чтоб не познала ты утех,

Чужих сердец не покорила.

Старайся вовсе не мечтать

О жизни яркой и счастливой

Не повезло тебе опять

Родиться умной и красивой.

Но ты не плачь и не ропщи!

Призванье ты своё ищи.

Будь не любимою женою,

А поваром вари борщи.

И только мне ты будешь сниться

Красоткой в пламенной ночи.

От этих снов рискую спиться.

Спасите разум мой, врачи!

Ох ты ж козлина драная!!! Да как ты посмел?! Дерите тебя семеро, не видать тебе больше моих борщей!

К счастью, после краткого мига негодования я пришла к осознанию, что на дураков не злятся. И меня отпустило.

Дальше прозвучало четверостишие:

Кошка навалила

Прямо на ковёр.

И кошачьей шкуркой

Я ковёр подтёр.

Какая экспрессия! Какие эмоции! И козлиная натура, как и обещал Аристарх, проходит лейтмотивом через всю подборку стихов.

Жаль, зал не оценил. Кто-то даже громко зафукал и завозмущался, крикнув: «Уходи со сцены, живодёр!»

Что ж, в жизни непризнанного и всеми гонимого поэта бывает и такое.

Тем временем Аристарх собрал волю в кулак и продолжил:

– Случается так, что мы безответно любим одних, а другие одним своим существованием мешают нам быть счастливыми. Следующее стихотворение о любви и боли. Кхм-гм...

Я вслушалась и обомлела...

Твой горб не исправит даже могила.

Даже могила тебе не соврёт,

Что на том свете ты будешь красивой.

Кто грязью родился, тот точно не мёд.

Когда превратишься в кусочки ты ила,

Что оседает на днище морском, –

Даже тогда ты не станешь красивой.

Пена морская тебя не спасёт.

На томных красавиц с завистью глядя,

Ты покрываешься плесенью чёрной.

Взглядом косым проклиная и гадя,

Ты остаёшься такой же никчёмной.