Жупочка стреляет на поражение

Жупочка стреляет на поражение

Пролог

К библиотечной стойке подплыл щеголеватого вида молодой человек и, игнорируя мою матушку, стрельнул по мне насмешливым взглядом.

Я вздохнула. Сейчас начнётся «оригинальное» представление, двадцатое за сегодня. Конечно, бедную горбатую библиотекаршу каждый норовит обидеть. Это же так весело!

В этом году первокурсники совсем борзые. Что называется, оторви да брось. И мне порой так и хочется оторвать им кое-что и бросить!

Но самое обидное, что этот вот второкурсник не наигрался в прошлом году. Уже и имя моё выучил и глазёнками своими хлопает, будто ломает комедию на сцене.

Так себе, кстати, комедию. Не смешную. Кривенькую и косую.

– Жупочка, будьте добры «Ректальный метод врачевания» и научный труд «Синдром Кваземодо»(1).

– К сожалению, – напускаю на себя максимально бесстрастный и непринуждённый вид, – все экземпляры сейчас выданы.

– Но вы даже не посмотрели! – изо всех сил старается не заржать этот... хлыщ. – Мне позарез нужны эти книги! Я требую, чтобы вы ещё раз тщательно проверили полки! Иначе буду жаловаться!

Требует он, жаловаться побежит. Ага, как же. Небось, книжонки эти, будь они неладны, даже не откроет. Сдаст завтра, чтобы эту гадкую эстафету принял другой такой же остолоп.

(1) В романе описывается параллельная реальность, где тоже жил некий писатель, двойник Виктора Гюго, написавший «Собор Парижской Богоматери».

Синдром Квазимодо – в данном случае горбатость.

Поджимаю губы и иду в хранилище, а в спину мне летит сдавленный смешок:

– Постарайтесь найти, Жупочка!

Как же им всем нравится произносить моё имя...

Почему я позволяю так обращаться к себе? Да потому что «Жупочка» – это гораздо... ГОРАЗДО приличнее, чем моё полное имя. Как же я мечтаю поменять его и забыть... Ну, и ещё потому, что зубами держусь за эту работу, на которую меня по блату устроила моя маман. А куда ещё возьмут горбатую страшненькую девицу, даже с высшим культурологическим образованием? Никуда. Потому что «образование» у меня на спине всё решает. А в библиотеке Академии целительства я – ходячий экспонат, носитель какого-то там врождённого магического недуга. Типа я должна была быть магичкой, но вместо этого уродилась обыкновенной горбуньей.

На полках, как я уже сообщила студенту, нужной книги нет, но я всё равно выжидаю время, якобы ищу, а сама делаю дыхательную гимнастику. Доктор прописал для успокоения нервов. Сказал: дышите, и ваша нервная система будет, как у младенца.

Не уверена, в курсе ли доктор, что дети в первые годы своей жизни постоянно орут и испражняются. Но кто я такая, чтобы спорить с доктором?

После глубокомысленного пыхтения в застенках библиотечного архива возвращаюсь к студентику с пустыми руками.

Хочется дурашливо по-синтайски скосить глаза, присесть коленями в стороны, развести руками и сказать: «Нисиво нетю. Убидились?»

Но одёргиваю себя, вспоминая, что я же после дыхательной гимнастики и спокойна, как дохлая лошадь.

– Как же так? – изображая праведный гнев, округляет глаза студент. – Мне позарез нужны эти книги! Может, мне лично пойти проверить?

– Все экземпляры выданы в читальный зал, – в доску вежливо сообщаю. – Может быть, вас интересует ещё какая-нибудь книга?

– Нет! Мне нужны эти!

– Вы можете составить компанию другому ценителю ректальных методов... – вырвалось у меня. Ибо шуточки, касающиеся моего имени, до-ста-ли!

За дверью в наш библиотечный зал кто-то заливисто заржал. Стоящего передо мной студентика тоже сложило пополам в приступе гомерического (жаль, не геморрагического) смеха, и он, держась за живот, ретировался.

И это будущие светила нашей медицины!

Только из виду скрылся предыдущий шутник-оригинал, как возле стойки возник новый и удивлённо поморгал, уставившись на мой бейджик с именем.

– Здравствуйте. Будьте добры рек... – таким-то мелодичным бархатным голосом, и гадости мне говорить! У-у-у!

Я закатила глаза.

– Вам плохо? – прозвучало не насмешливо, а как-то... я даже испытала что-то сродни стыду.

– Жупочка у нас трудится, как пчёлка, – вступилась за меня маменька, которую студентики не замечали, будто она для порядка тут сидит. – Начало года... У нас всегда так: ни присесть, ни поесть.

– Я гость в вашем государстве. Знаком не со всеми нормами поведения, – без единой, замечу, смешинки поведал нам этот картиночного вида молодой человек. Либо он актёр от бога, либо действительно из другого общества.

А красивы-ы-ый... Картинка! Мне б этого мужика. Для контраста. Ха-ха! М-мда... Извините, замечталась.

Но я всё равно не поверила в его серьёзность, и нелёгкая дёрнула меня ляпнуть:

– Классика жанра: обычно принцев и принцесс засылают в академию под иностранными именами. Якобы они гости государства и бла-бла-бла...

Ну, а что? Да, сдержанностью я никогда не страдала. Явился тут такой раскрасавец, только короны на голове не хватает. По-любому будущий шишка.

И вот он стоит, молчит, моргает, смотрит на меня как-то, ну, очень странно: то ли собирается убить за рассекречивание государственной тайны, то ли завербовать к себе в спецслужбу. Скорей всего, первое, потому что кому я такая горбатая жируха с титьками на пузе нужна?

А красавчик-то застыл.

Неужели я угадала?

– Будьте добры рекомендуемые для лекарского факультета пособия, – наконец, отмер он и протянул мне список.

Ладно хоть не ректально-фекальные книженции запросил. Фух! Будет теперь моим любимчиком. На такого только смотреть и любоваться. А ещё можно мечтать!

Ну а что? Должна же я хоть от чего-то получать эстетическое удовольствие. Так, например, у меня в туалете на двери висит плакат с Аполло, нашим всемирно известным силачом, который к тому же редкостный красавчик. Бывает, восседаю на фаянсовом круге и мечтаю... Бывает, даже кажется, что Аполло мне подмигивает, и я тоже начинаю игриво и загадочно подёргивать бровками ему в ответ.

Упс... кажется я отвлеклась и мысленно переместилась к своему туалетному красавчику. То-то этот новенький сердцеед стоит и как-то странно поглядывает на меня. Наверняка еле держится, чтобы не сбежать от меня.

Тэк-с, раз не убегает, значит, чего-то хочет от меня. На чём мы остановились? А...

– Учебники по основной программе вам уже выдали? – осведомилась у него.

– Да. Учебники я уже получил.

Из хранилища я вернулась вся взмокшая от пота, с высокой стопкой книг в руках, подпирая её сверху подбородком, чтобы не развалилась по дороге.

– Вам повезло, – пыхтя, сказала я. – Вы первый, кто пришёл за прикладной литературой. Все книги в наличии.

– Благодарю, – и он принялся расписываться в формулярах.

Такой весь учтивый, красивый, но без излишеств.

А, нет, рано обрадовалась. В дверях библиотеки возникло это самое излишество, похожее на ядовитую паучиху. Ноги от ушей, руки-плети, талия, как у осы, глазищи, как у вампирши, белокурые прямые пряди до задницы отливают холодным блеском в свете ярких библиотечных ламп. Ну, точно паучиха.

Она подошла, ласково провела ладошкой по спине красавчика, мазнула по мне взглядом и брезгливо скривила прелестное личико, затем ещё раз оценивающе посмотрела на меня, остановила внимание на моём бейджике и фыркнула.

Ага, эта точно моей любимицей не станет.

– Ден, ещё только первый день, а ты уже с ног до головы в учёбе, – прогундосила она.

– Я за этим сюда и приехал, Лизбет, – не отрываясь от заполнения формуляров, ответил красавчик, которого паучиха назвала Деном.

Девице не понравилось, что на её ультраважную персону не обратили должного внимания, поэтому она перекинулась на меня.

– А, это вы ты самая библиотекарша с кошмарным именем? – паучиха глядела дерзко, насмешливо.

– Вам тоже нужны книги? – не выказала я раздражения. Ибо я – профессионал своего дела, и вообще: придираться к имени – это низко.

– Мне? – она скривила губки. – Нет. Я и без книг всё схватываю на лету, – и причмокнула, как бы показывая, как она этими самыми губками хватает что-то там на лету.

Я сделала вид, что забыла о существовании паучихи.

– Ваше имя, пожалуйста. Под которым вы поступили в академию, – спросила я у Дена.

– Дэон Джонс, – представился он.

Джонс... Значит, права я была насчёт ненастоящего имени. Почему? Ну, вот вы как хотите, а иностранец с фамилией Джонс – это как девчонка на мальчишнике, то бишь белая ворона.

Джонс – одна из самых распространённых заокеанских фамилий. Уж я, культуролог, в курсе, что Джонсы – холопы, работяжки из низшего сословия. И вот вопрос на засыпку: каким ветром в нашу академию занесло бедняка? Откуда у него безупречные манеры и – омагад-омагад! – такая внешность?

Волосы у нашего Джонса – такой же платиновый блонд, как у паучихи. И вообще они даже слегка похожи, но что-то подсказывает, что они не брат с сестрой. Это она косит под него. Ну, натуральная косинога.

Тем временем наш ненастоящий иностранец закончил заполнять формуляры образцово каллиграфическим почерком, окинул меня цепким взглядом, чуть дольше зацепившись за мой, увы, огромный горб, затем магией подхватил стопку книг и удалился. Косинога, естественно, выперлась следом.

Ух!

Не была бы я уродиной, решила бы, что Ден (а может, и не Ден вовсе) заинтересовался мной. Да я как бы только за. Горбатые упитанные девицы тоже хотят взаимной любви.

Но и любоваться парнем со стороны – тоже сойдёт.

Да что ж такое? Блондинчик так очаровал меня, что аж руки вспотели и трясутся. Пойду, пожалуй, перекурю.

В горбатости есть и свои прелести. Например, люди меня боятся, сторонятся и не пристают по пустякам. И кто бы мог подумать, что подобное избегание сыграет мне только на руку в моём слегка незаконном увлечении.

И не надо на меня так смотреть.

Ну, смакую я муравушку. Сама выращиваю, между прочим.

Для себя и парочки (сотен) клиентов.

Ибо должна же мне быть какая-то компенсация за то, как меня обидела жизнь. А с муравушкой, как ни крути, дышится веселее.

Глава 1. Моя трагедия. Только не смейтесь

Матушка моя, дай боже благословения этой героической женщине, вырастила меня сама, не отказалась от меня в родильной палате, несмотря на моё врождённое уродство.

Повитуха сказала, что в утробе я поглотила своего близнеца и теперь он, слившись со мной, паразитирует у меня в теле. И извлечь его оттуда – никак.

Так я и росла с чувством, что убила свою близняшку. Даже мысленно разговаривала с ней, и сама же за неё отвечала. А с кем мне ещё было общаться?

Друзей у меня не было, кроме сына маминой подруги, с которым мы родились в один день (собственно, так маман с тётей Галей и подружились). Да и то Аристарх на людях сторонился меня и обзывал бабкой Ёжкой, а позже стёб надо мной стал источником его поэтического вдохновения.

Старенький папа, купец Кириак Шишин, умер, когда мне исполнилось полтора года. Ему было восемьдесят четыре, что для человека, не наделённого магией, – дряхлая старость. Уж не знаю, как у них с маменькой, которая годилась ему во внучки, получилась я. Меня терзают смутные сомнения, что я вовсе не Кириаковна, и маман моя что-то скрывает.

Впрочем, купец Шишин благородно женился на беременной маме и оставил нам в наследство дом с участком да ежемесячную ренту в десять злотней. Так что жили мы скромно, но не голодали.

Мама растила меня в заботе и не забыла намертво втолковать мне, что любую медяшку в этой жизни нужно выцарапывать, ибо благо просто так за красивые глазки в руки не падает. А учитывая, что этих самых красивых глазок у меня нет, то о принцах, феях и единорогах и думать нечего.

Я от души благодарна мамуле, что не бросила меня, кривую и косую, но вот уж чего не могу понять, за что она нарекла меня Жупердильей? Даже будь я раскрасавицей, за одно только имя тебя автоматически записывают в изгои.

– Редкое имя – залог интересной судьбы, – изрекла маман. – Любить надо своё имя и прославлять его. Оно тебе дано не просто так, а в честь императрицы Жупердильи Креонской, поставившей на колени полмира и разбившей сердца многих мужчин, несмотря на то что уродилась рябой и хромой.

Маман-библиотекарь – горе в семье.

– А ничего, что это легенды из курса по мифологии? – уточнила я. Ибо в сто десятый раз слышала эту историю и успела изучить вопрос.

– Легенды складываются на основе реальных событий, – маман с укором глянула на меня. – Ах, ничего-то ты не понимаешь, глупая ещё...

Да что тут не понять? Маман когда-то мечтала видеть свою дочурку, пусть даже горбатую, в образе императрицы. Шальной, ага. Другая из меня не получится. Вот только я дочь купца, ну, или заезжего молодца. Голубых кровей во мне – аки честных людей в Обменном переулке(1).

_____________________

(1) Обменный переулок – место, где заключаются незаконные сделки.

_____________________

Когда мне стукнуло восемнадцать, маман, кажись, начала понимать, что сказочка моей жизни что-то не складывается, императрицей я не становлюсь, а только жирнею не по дням, а по часам.

И решила, что дело чести – выдать меня замуж!

Что самое странное, благородный (по духу и происхождению) джентльмен нашёлся! Ну, а то, что он старше маменьки на четырнадцать лет – не страшно. Не страшнее моего горба.

Звали моего будущего супруга граф Фердунский и стукнуло ему на момент нашей свадьбы шестьдесят два года. Одинокий волк, который вдруг осознал, что не хочет помирать в одиночестве. А так как вокруг его талии впору совершать кругосветное путешествие, да и финансы насвистывали из тощего кошелька, невест, желающих скрасить одиночество пожилого джентльмена, не нашлось ни одной.

Кроме меня.

Точнее, это маменька за меня всё решила и породнилась с графом Фердунским за моей спиной.

А я что? – поревела-поревела, да и сдалась матушкиной воле. Мне было восемнадцать, всю жизнь маман тащила меня, горбатую, на себе, холила, учила, готовила к жизни. А вот помрёт она, и куда мне податься без нормального образования и без внешности? Быть замужем всяко лучше, чем стоять с протянутой ладошкой на паперти да загнивать в трущобах.

К слову, если поставить нас с графом рядышком, ещё можно поспорить, кто кого краше. Я-то ладно: с горбом, серыми мышиными куцыми волосёнками и сочной грудью, болтающейся в области пупка.

А граф... Канапе с паштетом он явно любил больше, чем женщин. Впервые завидев разряженную в пышное платье меня, он торопливо отправил в рот аж три такие канапешки и нервно их зажевал. Как будто с моим появлением в его жизни канапе ему больше не достанется!

Первый шок от моего внешнего вида у него быстро прошёл, и граф, дожевав лакомство, милейше улыбнулся мне.

– Премного рад знакомству! Ваша матушка мне много о вас рассказывала. Я под впечатлением.

Оу, ё... Что маман ему там про меня напела?

Видимо, волнение алым пятном разлилось по моему лицу и шее, поэтому жених поспешил меня успокоить:

– Милочка, меня совершенно не смущает, что вы Жупердилья. Я и сам, так сказать, Акакий...

А, ну, это в корне всё меняет! Кроме одного: как мы будем делить постель?

Боги, в которых я, признаться, не очень-то верю, смилостивились и решили мою насущную проблему на свой лад.

Маман, которая больше всех переживала, не сорвётся ли сделка, настояла на скорейшем проведении свадьбы. Так что через три недели после знакомства я из девицы Шишин превратилась в графиню Фердунскую.

За время, пока мы с Акакием Фридриховичем женихались, он успел разлюбить канапе с паштетом... и влюбиться в мои пирожки с мясом! А я оценила удобство его просторной кухни и печки.

Мои физические недостатки померкли перед умением вкусно готовить. Граф Фердунский звал меня в гости и под горячие пирожки рассказывал мне байки из своей молодости. Надо отметить, рассказчик из него вышел замечательный, однако, увы, себя в постели с ним я по-прежнему не представляла. Более того! Готова была закормить будущего мужа пирожками, лишь бы он не помышлял об интиме!

Я, кажется, говорила, что боги смилостивились надо мной?

В первую брачную ночь Акакий не воспрял ни духом, ни тем, что более материально. Видать, вся кровь прилила к желудку. Я не преувеличиваю! Желудок у Акакия был, наверное, с два больших ведра. Бездонный!

Раздевшись в полутьме, мой новоиспечённый муж долго шарил рукой под пузом, но так ничего и не нашарил. Затем решил, видимо, что вид голой женщины должен его возбудить, и слой за слоем снял с меня и без того криво сидящее платье.

Как только мои панталончики упали на пол, Акакий рухнул туда же с оглушительным неназываемым звуком.

– Эй? Акакий? Вы чего это?

– К-х-х... – прохрипел он и закатил глаза.

Ой-ёй... Дело запахло дрянью...

Неужели ему стало плохо от вида голой меня? Я, что, настолько ужасна?

Судорожно напялив на себя панталоны и сорочку, я, побоявшись огласки и кривотолков, принялась одевать Акакия. А это, скажу я вам, даже тяжелоатлету вряд ли по силам.

Влажные от повышенного потоотделения необъятных размеров штаны моего супруга, как живые, сопротивлялись надеванию. А тем временем Акакий хрипел как-то уж совсем умирающе.

«Пофиг, брось, – нашёптывало моё альтер-эго. – Вот ещё, будешь тут его дохлую колбаску прикрывать. Там и без того ничего не видать. Беги давай за врачом, чтобы засвидетельствовал, что ты не виновата в смерти супруга».

Что? Смерти? Нет-нет-нет! Я не желаю Акакию кончины! Он же так любит мои пирожки с мясом! Да и в целом дядька безобидный.

В конце концов я плюнула на штаны, прикрыла бегемотову тушу пледом с брачного ложа и босиком побежала звать на помощь.

Глава 1.1

Лекарь диагностировал у Акакия внутренний удар в голову. По-научному кровоизлияние в мозг или инсульт.

Моей вины в этом всём, конечно же, нет. Просто сошлось одно к одному. В первую брачную ночь.

Акакия Фридриховича оставили дома, а мне велели ухаживать за ним, меняя ему подстилки, делая противопролежневые массажи и кормя с ложечки.

С первого же дня в моей супружеской жизни начался кошмар.

Мой супруг, стоило ему прийти в себя, взвыл от боли смертельно раненым бегемотом. Протяжно так, утробно, то понижая, то повышая тон.

А я... Я впервые столкнулась с лежачим больным. Ещё, как назло, маман пропадала на работе и не могла выступить в качестве моральной поддержки.

Даже парочка слуг, и те виртуозно ныкались от меня по чуланам, не желая разделять со мной тяжкий крест. В их глазах мы с Акакием наверняка выглядели актёрами из цирка уродцев: толстяк и горбунья. Ну, чем не сладкая парочка? Нечего докучать нам в самый разгар медового месяца, даром, что постельные игры у нас совсем не те.

Я, восемнадцатилетняя маня, делала всё сама. А что не делалось... то не делала!

Вот, можете меня сколько угодно осуждать, но отнести двести килограммов в ванную на помывку – выше моих сил. И выше сил четверых санитаров, которых я, измучившись, вызвала.

Супружеская жизнь продлилась семь дней, если не считать дня свадьбы. Именно за столько, если верить учению Бога Говы, он создал наш мир. Символический срок. Неужели чтобы я, наконец, уверовала в божий промысел?

Что ж, хотя я обычно не соблюдаю посты, но тут вынужденно говела, потому что выпечкой заниматься было некогда. Мы питались лишь кашей да жидким супчиком.

Стоило мне отойти от супружеского ложа, Акакий сотрясал спальню загробными воплями с подвыванием и утробным рыком, словно из него изгоняют дьявола и прижигают ему пятки раскалённым железом: "Жупердилья-а-а! Жупа-а-а! А-а-а!"

Кажется, я ещё сильнее возненавидела своё и без того худшее на свете имя. Эти вопли до сих пор слышатся мне во снах.

Спали мы с открытыми окнами, чтобы вся округа слышала, какие страсти у нас кипят по ночам. А если серьёзно, то в спальне буквально было нечем дышать. От умирающего разило миазмами.

Чтобы не свихнуться, я представляла, что ухаживаю за большим пупсом, и от извращений моей, безусловно, богатой фантазии становилось легче.

«Раз ложечку каши в беззубый ротик, два ложечку и вытираем слюнявчиком. Вот и молодец, вот и хороший мальчик!» – проговаривала я.

Познать, что такое опираться на сильное мужское плечо, мне так и не довелось, но разве в восемнадцать лет об этом думается?

Когда Акакий скончался, я лично разобрала и сожгла кровать, на которой он провёл последние дни, и приобрела взамен другую, тоже широкую и полную надежд, что хоть ей повезёт задорно поскрипеть ночами.

А что? Я девица молодая, темпераментная. Почему бы и да?

***

Дом от Акакия мне достался небольшой, но добротный.

После похорон я выгнала взашей ленивых слуг и принялась следить за хозяйством сама. И в один прекрасный день нашла в кладовке у покойного мужа пакетик с семенами муравушки.

Если бог есть, то он велел мне выращивать мураву!

Благо, в саду у Акакия много укромных уголков. Можно и свёклу выращивать, и сливы на наливочку, и зелень для души. Не верится, что всё это наследство – моё!

Подозреваю, что Гова всё же существует. Это не точно, но вполне возможно. Ибо как так вышло, что дом моего покойного супруга идеален для меня и моих тайных желаний?

Даже подвал будто бы создан для зимнего выращивания в нём муравушки и последующей обработки. Даже лампы, вытяжка и сушилка есть. Совпадение? – не думаю.

Естественно, в маменькин дом я не вернулась и превратилась в сильную и независимую хозяйку своего мирка.

С тех пор как я изготовила первую партию своего личного смака, жизнь пошла на лад: меня приняли в Институт культуры и языков (сокращённо ИКиЯ).

Я попала на факультет культурологии (спасибо маман, благодаря которой я разве что не наизусть знала все профильные издания, историю и фольклор), а мой друг Аристарх, мечтавший о карьере всеми признанного поэтического гения, угодил в трясину факультета лингвистики. Был пацан с прибабахом, а после ИКиЯ стал шибзиком. Без обид, это я любя.

Вот уж кто обрадовался моему внезапному вдовству, так это Аристарх, ярый поклонник моих булочек.

Это совсем не то, о чём вы подумали! Я про пирожки!

***

В любом противозаконном деле человеку нужен подельник, единомышленник или вдохновитель. А так как мне не из кого было выбирать, я решила завербовать Аристарха Душнявского.

Друг в последнее время зачастил ко мне в гости. Он, конечно, чудик в своём извечном коричневом костюме-тройке в мелкую чёрную клеточку, но от безобидного способа расширить сознание точно не откажется. Во всяком случае, выпить он не дурак.

– Жупа, спасай! – ворвался ко мне в дом друг.

Тогда мы оба учились на втором курсе, но общие пары у нас ставили не так уж часто, поэтому задушевные беседы переносились ко мне домой.

– Может, лучше ты меня? Прославишься, заработаешь кучу денег и наймёшь мне лучшего в Роиссе1[1]пластического хирурга, – в шутку предложила ему.

– Я не смогу тебя спасти, если умру от голода, – и развёл руками, в которых не принёс даже самых банальных сушек, ванильных сухарей или крекера «рыбка». Жлоб!

– Что с тобой делать, – уже привычно вздохнула я и прошествовала на кухню. – А не боишься, что тебе припишут роман со мной? Сплетни поползут...

– Я бунтарь по жизни, – заявил Аристарх. Надо же, раньше он трясся, что кто-то прознает о нашем знакомстве.

– Ага, – фыркнула я. – И булочку утреннюю ты ешь по вечерам!

– Ну, да, – кивнул. Про булочку он сам хвастался мне. – А ещё я написал матерное стихотворение.

– Да-а-а?

А вот это уже интересно...

– Но я тебе его не прочту, – заявил манерно и оправил свою и без того прямо сидящую жилетку.

– А я тебе супа не налью! – пригрозила, чтоб не наглел. – Он у меня сегодня кремовый, с шампиньонами.

– Ладно-ладно, прочту позже! Стихотворение ещё сырое, я его не закончил.

– Давай как есть. Покажи, какой ты бунтарь.

– Ну... Я предупреждал!

Я проснусь для жизни новой

Беспросветной и херовой.

Местным фриком прослыву я

И прославлюсь как изгой.

Жить с душевною дырой!

Вы попробовать хотите?

Эту шкуру поносите!

И тогда я стану свой.

Что это за словесное извращение? По-моему, кое-кто и без дурмана достаточно косой.

– Как тебе? – задали мне вопрос, на который очень сложно ответить честно.

– Прям крик души, – натянула я улыбку и отвернулась к столешнице, чтобы налить горе-поэту обещанного крем-супа.

Гова! Как же мне хочется посмаковать муравы...

– Ты чего это такая загадочная? – пристально вгляделся в меня Аристарх.

– Да ничего.

– Врёшь. А ну выкладывай!