Созерцательница

— Думаю, пару минут назад, мысленно раздевая вас — а он, бесспорно, занят именно этим, — наш Мцыри добрался до самого что ни на есть нижнего белья. Смею предположить, сегодня вы пришли на бал во всеоружии?.. О, поглядите, как играют желваки, как кривятся губы. Никак миг назад им была сорвана подвязка с вашей ножки!

— Максимилиан, — зарделась я. — Вы меня смущаете. Да и господину Мцыри в дальнейшем придётся туго с чулками на новеньком поясе с хитроумными застёжками – такими игривыми, на французский манер. Моя гувернантка, и та с ними едва управляется.

Партнёр по танцевальному приключению захохотал.

— Вы полны сюрпризов, миледи.

Паркет под ногами сиял, благоухал воском. Мы чуть не летали. Восторженное сердце ликовало. Почему музыка не кончается? Как мудры были композиторы прошлого, когда несли в мир искусство просторного вальса. Не чета нынешним медлякам по три минуты — без прелюдий, кульминаций и отступающего финала. Как скверный секс.

Мы танцевали. Бальный зал кружился, отливая красками радости. Даже усталость, засевшая много месяцев назад где-то в подреберье, казалось, отступила. Я улыбалась, совсем не думая о том, что же значат эти мои выпадания за ширму бытия. В мир, сотканный из фантазий.

Но вот музыканты сделали паузу.

— Ваша светлость, — розовый костюм Максимилиана склонился в поклоне. — Был счастлив разделить с вами мгновения вечера, лишь благодаря вам переставшего быть томным.

— Ваша светлость, — тут же предложил мне руку в идеальной тканевой перчатке капрал Асташенок, материализовавшийся справа. — Могу ли я претендовать...

— Миледи, — загорелая рука слева — без перчатки, что, видимо, не очень-то прилично в обществе. — Прошу, окажите милость разделить с вами музыкальный момент... — фисташковые глаза блестят, обещают.

А я глядела в дальний край зала. Там несколько юных леди — кажется, их называют старлетками? — сбились в группку, спрятались за веерами, недовольно покачивая кринолинами. Стреляли в мою сторону взглядами, как пистолетными пулями – выискались тоже дуэлянтки! Впрочем, их можно понять: сомнительная незнакомка вторглась столь нагло на их праздник, захватила внимание единственных кавалеров. Тех, кому предназначались их платья, причёски, веера.

Мне было всё равно. Инъекция счастья ещё бежала по венам, кружа голову.

Я подняла ладонь перед собой, не умея сделать выбор. Мужчины истолковали всё верно.

— Танец — это маленькая смерть, Эльза, — поклонился Мцыри. — Я приглашаю вас умереть со мной на несколько сладостных минут, а следом воскреснуть под взглядами завистников.

А сам глядит. Искушает.

Асташенок побледнел, плохо скрывая досаду.

— Я не умею изъясняться метафоричным туманом, госпожа Созерцательница. Но если вам нужен танец без придворной лжи — примите моё предложение и надежную руку.

Он щёлкнул каблуком, как огрел лошадь плеткой.

Улыбнувшись, я приняла руку того, кто назвал меня где-то в другой реальности «тигрицей». Пусть кое-кто поумерит спесь — это полезно. «Кое-кто» побледнел пуще прежнего, сглотнул обиду выдающимся кадыком, отступил.

Музыканты — их лёгкие образы скорее угадывались в позолоте драпировок, чем были видны — взяли свежий аккорд.

Мцыри движением опытного любовника обхватил меня за талию и прижал к себе чуть плотнее, чем того требовалось. Мы закружились и голова закружилась от плотного аромата эфирных масел — корицы и бергамота, главных нот его восточного парфюма. Фисташковые очи на мужественном лице — точно вырубленном из камня скульптором-новичком, который ещё не научился сглаживать углы. Кавалер, конечно, побрился перед балом, но густая иссиня-чёрная щетина уже успела чуть прорасти. Я как наяву представила его торс под укрытием парчи и шёлка. Наверняка сплошь волосатый, как у зверя, как у... медведя.

Боже, неужели оборотень?

Подозрение округлило мои глаза. «Сумерки» какие-то.

Мцыри точно читал мысли. Усмехнулся, отвёл взгляд в поддельной скромности и следом вернул. Взгляд скользнул снизу вверх, бесстыдно задержавшись у моего декольте.

Влечение и риск — вот что чувствуешь, находясь с таким рядом.

— Мы с вами весьма яркая пара, — проговорил он с едва уловимым акцентом. — Даже хозяйка вечера удостоила нас взглядом. Хотя обычно она не склонна проявлять хоть сколько-то энтузиазма.

— Хозяйка вечера? — не поняла я. Подумала: как неосмотрительно с моей стороны было обо всём забыть, увлёкшись танцевальным волнением.

— Богиня Этта, разумеется, — он указал подбородком на стену за моей спиной и развернул нас. — Властительница терзаний всех собравшихся. Дум и болей. Свидетельница нашей тусклой печали и обреченного увядания.

Там, на невысоком подиуме с ведущими к нему ступенями, стоял трон. Богатый, инкрустированный золотом и турмалином. На троне восседала удивительная женщина в белом подвенечном платье. За её спиной — обширная панель, стилизованная под горизонт с заходящим солнцем. Женщина казалась тоненькой, как былинка в поле на закате. Но при этом противоречиво масштабной — на порядок крупнее любого человека. Словно иссохшая великанша. Её голову венчала диадема с острыми выступами — отсылающими к терновым шипам — с россыпью рубинов. Выглядела Богиня изможденной: спину не держала, более того, облокотившись на руку, по всей видимости, дремала.

— Боюсь показаться невежей, — сказала я, возвращаясь из пируэта. — Но не могу припомнить, богиней чего является хозяйка вечера?

— Моя леди, сколь лестно для меня стать вашим проводником в тайны мира — как те, что на виду, словно монеты на прилавке лавочника, так и те, что почивают за пологом ночных балдахинов, куда не всякий дерзнёт заглянуть, – вот и двусмысленные намеки пожаловали! - Этта — богиня мнимого шанса, новой попытки и чудес, коих не ждёшь. А ещё отчаяния, безусловно. Все мы — её дети, молящие о милости, но так редко получающие дары. Все мы - нищие, протянувшие шляпу под дождь, в которую вместо монет падают капли — глупо ждём золотого отблеска, получая лишь то, что должно.

— Сир, прошу меня простить, — без иронии сказала я, но тут же спохватилась: — Вы совершенно не походите на нищего, и уж тем паче молящего. Вот ни чуточки! Скорее уж на «безапелляционно претендующего». На «берущего всё, до чего возможно дотянуться». На «желающего большего, как щенок, облизывающийся на целую тушку запечённой индейки»!

С последним я, пожалуй, переборщила. Впрочем, моего кавалера замечание ничуть не смутило — напротив, он улыбался всё шире, с азартом охотника, настигающего добычу.

— О, какие точные эпитеты! Мне следует прислать к вам на обучение придворного льстеца. А то его комплименты, увы, сделались весьма однобоки — как молитвы, которые читают больше по привычке, не вкладывая души.

— Мы могли бы обменяться льстецами, — я подумала о Мэри. — Мой так вовсе ни на что не годен, только на колкости горазд.

— Увы, как бы прекрасно ни сплетались их слова, на фоне проклятий, под мрачными крыльями коих все мы ходим, они не более чем отсыревшие спички. Чиркнешь — а вместо пламени одна вонь.

— Проклятия?

— Миледи, я очарован вашей игрой, — не понял он серьёзности моего вопроса, увлекая в танце за собой. — Отрадно, что и на краю неизбежной развязки нет-нет да мелькнёт проблеск света, позволяющий сохранить лицо и крупицы гордости. Не ошибусь, если предположу: со мной согласны все присутствующие на сегодняшнем вечере. В чём в самое ближайшее время мы, несомненно, убедимся. Вы — ярчайшая звезда несчастных будней и главное событие нашего тоскливого приговора. Благодарю вас...

— Но за что?..

И музыка оборвалась.

В возникшей тишине старлетки оглушительно зашуршали накрахмаленными юбками, освобождая центр зала, где в отсутствии партнёров танцевали в одиночестве. Краем глаза я видела их вымученные па, полные драматичных полупоклонов, вскинутых рук, странноватых жестов, выражающих на языке тела болезненную тоску. Я было последовала за ними, но наткнулась на острый взгляд капрала — холодный и яростный. Замерла. За моей спиной послышался лёгкий звук ткани, отсылающий к крыльям крупной бабочки.

— Ваше сиятельство, богиня... — раздался негромкий юный голос. Я обернулась, с трудом узнав — Элли. — ...и многоуважаемые гости.

За «ширмой реальности» — так я решила именовать чудесное место, куда всякий раз выпадала, стоило назвать моё ночное имя — Элли изменилась разительно. Во-первых, не была прикована к креслу. Более того — она парила. Под кринолином её платья едва различимые ступни в балетных пуантах чуть-чуть не касались пола. Её наряд в лазурных тонах подчёркивал хрупкость, но отнюдь не болезненность. Короткие густо напомаженные волосы собраны в причудливые завитки на лбу. Во-вторых, Элли светилась. Самая настоящая фея — только волшебной палочки не хватало. Впрочем, ей шло и так.

— Дражайшие сородичи, избранные тени сего божественного чертога! — Элли воздела руки, и в голосе её зазвенела нежданная сила, какой я прежде не слыхала. — День сей, а уж тем паче вечер, ознаменован радостью, какой не знали эти стены со времён, когда звёзды смотрели на землю иначе. Сегодняшнее торжество окрылено известием, что заставляет трепетать самые чёрствые сердца. С восторгом и трепетом представляю вам нашу драгоценную гостью, её великолепие — госпожу, дарующую надежду на будущее за пеленой Finis fatalis, несущую слово, увековечивающую память...

Мне стало любопытно: о ком она говорит?

— Мисс Эльза, — Элли торжественно вскинула руки, и платье её взметнулось, точно лепестки ночного цветка. — Созерцательница. Персона грата нашего вечера!

Второй раз за какой-то час мне сделалось до ужаса дискомфортно. А я-то было подумала: реальность за ширмой — это какой-то защитный механизм сознания, оберегающий от переживаний. Ан нет. Извечные мои спутницы — тягостная скромность, нездоровая боязнь внимания, тревожное расстройство — все на месте, тут как тут. Кровь отхлынула от лица, когда на ватных ногах я прошла в центр зала, под приглашающий жест Элли, под гнётом взглядов, поклонов, даже реверансов. Хорошо хоть богиня не проснулась — даже глаз не открыла, только сделала многозначительный жест одними пальцами: мол, не возражает.

Я на всякий случай поклонилась.

— Ваша светлость, соблаговолите ли засвидетельствовать откровения нескольких из нас? — улыбнулась Элли. Невидимые слуги уже принесли к ступеням у трона гору подушек, соорудив для меня подобие ложа. — Мы все страстно желаем вашего внимания. Однако насильственное вторжение — неподходящий путь...

Я как раз примостилась у ног богини, когда музыканты заиграли негромкую, скромно-неяркую мелодию — струны точно с опаской тревожили воздух. Гости перестали дышать. С опозданием осознала, что пропустила вопрос, поэтому просто кивнула. Элли развернулась к залу, собираясь обратиться к собравшимся, когда неожиданно раздался голос Этты — сильный, с надломом, будто треснувшее зеркало заговорило человеческим ртом:

- И ветра, воющего пыль,

и лепестков пыльца

спасутся. Коль запечатлит

их Созерцательница.

Не грянет гром судьбы,

Бессмертия не явит ночь,

Но в памяти ее воскреснет

Твоя душа. Точь-в-точь.

Глаза богини сверкнули двумя северными звёздами — я как раз оглянулась — и скрылись под веками в следующее мгновение, словно ничего не было.

— Элли, начни ты, — обронила богиня и вновь погрузилась в дремоту.

Элли, обескураженная не меньше меня, быстро заморгала, прижала тонкие руки к груди. Вряд ли ожидала такого поворота. Но быстро подобралась, подлетела ближе, замерла в поклоне дольше необходимого.

— Моя госпожа… Мисс Созерцательница. — Голос дрогнул, когда она поднялась, и слова полились, спотыкаясь, как ручеёк о камни, постепенно набирая силу. — Я… Я была цветком, что пророс в тени старого леса. Ещё будучи ростком, тот цветок похитил древний дракон и заточил в горшок со стеклянной крышкой. Забытая в глубинах каменного чрева сокровищницы бессмертного коллекционера, я чахла без зимнего солнца. Не зная, каков на вкус свет лета и как пахнет осенний закат. Не слыша обещаний весенних ветров — тех, что перебирают лепестки, будто струны. Я думала, так и пронесётся жизнь мимо. Не слишком долгая, не слишком заметная. Пылинка в луче, которого нет.

Но однажды в сокровищницу чудовища пробрался юноша. Отчаянный — тот, кто не считал шаги, помышляя об обратном пути. Сокровищница была полна: золото сияло, как закат на воде, камни переливались всеми снами мира. Но из этих сокровищ он почему-то выбрал меня.

Юноша глядел на цветок так, словно в нём было нечто большее, чем зелень да алый бутон. Он стал первым, кто приподнял крышку. Касался лепестков с волнением, словно боялся, что они рассыплются от трепетной страсти в его дыхании. — Элли смущённо спрятала глаза. — Однако юноша знал: из логова старого дракона ничего не унести. Стоит дерзнуть — и чудовище проснётся, а зубастая пасть его станет последним, что увидишь.

Скрепя сердце — или, быть может, только сделав вид, — однажды ночью юноша простился со своим цветком и ушёл как был — с пустыми руками. Но когда наступило утро, я обнаружила свой горшок на новом месте. Он перенёс его на самый верх пещеры. Туда, где в камне единственная щель — узкая, как удивление, — но из неё на меня теперь глядел огромный внешний мир. Впервые солнце поцеловало лепестки живым теплом. Ветер дотронулся до листьев, и я узнала, что у воздуха есть запах земли и далёкой воды. Я увидела небо — огромное, непривычное, ватное облаками. И этого для меня стало достаточно.

Она помолчала, глядя на собственные тонкие пальцы, а потом продолжила тише:

— Госпожа, я узнала, что подвиг — это не только самопожертвование. А простое небезразличие. Самый малый поступок становится великим, если совершён в порыве сердца. Если обращён к тому, кем дорожишь. Если этот поступок — ключ. Не для тебя. Для другого. Того, кого ты на самом деле любишь.

Элли еле заметно дрожала. Я вдруг поняла, насколько для неё важно произнесённое. Кто-то сказал бы: ничего такого, обычная банальность. Но для неё это было откровением и оттого звучало в воздухе громче слов, неспособных отразить все полутона значений.

— Таково моё последнее слово! — воскликнула Элли, глядя одновременно на меня и куда-то дальше, вглубь мира. Сжала кулачки. — Это и есть мой Ultimum verbum. Госпожа, узрите меня. И пусть откровение сохранится, пройдя сквозь будущность, сделавшись сутью предстоящего.

Я — поражённая, растроганная, не знающая, как должно поступать, — онемела. Глядела, понимая и не понимая происходящего. Глядела на Элли, на пыльцу, кружившуюся в воздухе…

И вдруг сделалось так, будто пыльца — золотая пудра — кружит не в бальном зале, а только лишь вокруг меня. Легчайший порыв поднял целое мерцающее глиттером облако — как золу в догоревшем костре на опушке спящего леса. Закружил, повёл, взбаламутил. Клянусь, я слышала звон. И струнные. И поющий хор детских голосов — когда искусное волшебство пробудилось.

Мириады горящих золотом искр окутали меня, окружающее пространство, круг. Впитали из него сказанное, испили каждое слово до дна и устремились к Элли. Золотой вихрь подхватил её в объятия. Бесконечно удивлённая, с огромными восторженными глазами, она неожиданно засмеялась — словно ей стало щекотно. Словно произошло долгожданное чудо.

Элли поднялась на метр от пола, раскрылась навстречу урагану невесомых пылинок. Приняла дар. Или обещание. Или благословение — я не знаю, чем это было. Но это, без сомнения, стало лучшим из всего, что когда-либо происходило со мной. Да и с Элли, наверное, тоже. Пыльца облепила юную фею, полыхнула ослепительной вспышкой. А когда, моргнув мгновение спустя, я открыла глаза, никакой магической пыли не стало. Только лицо Элли сияло счастьем, а на её лбу тлела печать в форме золотого полумесяца. Но и та вскоре исчезла, поблекнув окончательно.

Свет вернулся в бальный зал.

— Спасибо, — прошептала Элли одними губами, склоняясь в низком реверансе. — Спасибо вам, дорогая Созерцательница! Вы даже не представляете, как я благодарна!

А дальше обернулась к собравшимся — они наблюдали за нами, разинув рты, — и воскликнула:

— Свершилось! Чудо произошло! Моё слово отныне со мной навсегда. Я буду нести его и сегодня, и впредь. Свершилось, вы слышите?

К Элли подбежали подруги, облепили со всех сторон, обнимали, поздравляли, увели.

Я встретила взгляд капрала — прямой, честный, словно бы он… Не знаю. Гордится? Не собой. Нет. Мной. Капрал Асташенок коротко кивнул, щёлкнул каблуком, ударил кулаком правой руки в грудь напротив сердца — своего рода отдал честь?

Как странно. Как странно, но оказалось, что этот его жест для меня много значил.

Я кивнула в ответ, улыбнувшись краешком губ.

***

— Ну, девочка, смотрю, ты неплохо справилась! — встретила Лизу Мэри на выходе из помещения для собраний группы поддержки. — Идём, нам уже пора.

— Но по плану у нас ещё чаепитие, — вынырнул из ниоткуда Марат, попытавшись взять Лизу под локоть.

— Молодой человек, — остановила его Мэри. — Чаепития, если я ничего не путаю, устраивают школьникам в школах. А моей компаньонке сейчас нужно перевести дух…

— Мы бы хотели сами её проводить, — не спасовал Марат, взглянув на подоспевшего Асташенка.

— Вы? — усмехнулась та. — Проводить? Сразу вдвоём или всё же по очереди? Ха! Послушайте меня, парни. Давайте-ка вы займётесь своими делами — обменяетесь аккаунтами в «Стиме», или мемами в «Тик-токе», или чем там сегодня занимаются желторотые мальчишки? А нам с Лизой пора.

— Э-э-э, какие такие желторотые?! — с бравадой крикнул Марат. — Мы давным-давно совершеннолетние! Просто тут ещё дети…

Но они уже ушли.

Совершеннолетие парни уже имеют право купить энергетики сами, полагая, что и всё остальное теперь им причитается по первому слову, стоит лишь предъявить паспорт. Словно девичьи сердца автоматически должны перед ними распахиваться, как двери военкомата.

Поздний вечер неуверенно топтался на пороге ночи и, сдавшись, ретировался, стоило фонарям в парке у лечебницы брызнуть тусклым светом. Двое шли неспеша, наслаждаясь свежей прохладой. Кузнечики пиликали в траве вразнобой. Деревья в безветрии обернулись чёрными неподвижными статуями. Никакой гармонии. Лиза не чувствовала ног — так вымоталась, что перед глазами стоял туман. Вроде ничего особенного не делала, но по ощущениям — точно генеральную уборку провела в их московском поместье.

— Мне показалось, — тихо сказала Мэри, — тебе хотелось уйти, поэтому я и притормозила парней. Извини, если ошиблась.

— Ничего, всё нормально. Хватит с меня на сегодня общества.

— Как ты?

— Не знаю… Мне кажется, я схожу с ума. — Лиза потёрла виски — голова разболелась, как после трёх выпитых кофе натощак. — Меня преследуют странные видения. Даже говорить о них страшно. Всё равно никто не поверит.

— Ты про мир за ширмой реальности, да? — как бы между прочим подсказала компаньонша. — Дело житейское. Многие поначалу удивляются…

Лиза обомлела. Сделала несколько шагов и присела на лавочку в круге фонарного света, в круге кустов шиповника, окружённая вопросами без ответов.

— Так вы о нём знаете?

— Я много о чём знаю, — присела рядом Мэри. — Многое вижу, но мало что смогу рассказать, потому что в этой истории я лишь второстепенный персонаж. — Мэри подняла глаза куда-то высоко — то ли к небу без звёзд, то ли к девятому этажу ближайшего корпуса, сияющего огнями окон. Загадочно произнесла: — Ведь правда, автор?

— Автор? Вы так обращаетесь к… богу?

— Богу? Ха! Можно и так сказать. Впрочем, разве это важно? Важнее, что происходит с тобой. Расскажи мне, как прошло ваше собрание?

Что ж, если уж сходить с ума, то хотя бы в компании.

Лиза задумалась, забралась на скамейку с ногами, положив голову на колени.

— Это был бал во дворце богини Этты. Меня все приветствовали, словно я особенная, а потом начали рассказывать удивительные истории. Сначала Элли…

— Да-да, славная девчонка Элли, — перебила Мэри, — но про неё мне хорошо известно. Кто-то ещё?

— Потом была её подруга Кейт. Кейт рассказала про встречу с Синей Бородой. Хотя мне показалось, её история была про несвободу и абьюз. Когда ничего нельзя сделать. Когда на поверхности ничего не видно, но тебя тошнит, и ты словно попал в капкан или темницу… А вообще, наверное, она говорила про своего отца. И ей каким-то образом удалось вынести из, казалось бы, безвыходной ситуации соль. Абьюз возможен, если его позволяют. Сильная девчонка — это Кейт. Что до меня? Не знаю. Я очень запуталась…

Мэри положила тёплую пухлую руку на плечо Лизы.

— А пыльца была?

— Ага, была.

— Молодец, девочка. Ты всё правильно сделала. Выслушала их истории, укрепила то, чему они их научили.

— Мэри, но я не понимаю! Что всё это значит? Ведь я самая обычная. У меня рак, как и у всех в этом онкодиспансере. Во мне нет ничего примечательного. Откуда видения? И почему меня все зовут созерцательницей?

— Потому что ты она и есть — Созерцательница.

Мэри достала из огромной сумки шоколадный пончик, откусила, не предложив подопечной второй такой. Долго жевала, к счастью, почти беззвучно. Похоже, собиралась с мыслями, как та студентка перед экзаменом, которая ничего не учила, но верит в силу шоколада, который активизирует мозг и удачу не получить неуд.

— Ладно. Коль уж мне выпала роль проводника, — наконец, отряхнув крошки с чёрного вязаного пончо, сказала она, — давай я кое-чего тебе объясню. Видишь ли… Так случается: некоторые люди, оказываясь на грани жизни и смерти, или пережив сильное потрясение, или став случайными свидетелями чуда, обретают дар видеть немного больше. Не только оболочку мира вокруг, но и его сокрытую суть. Вот как это работает: когда ты смотришь в зеркало, что ты видишь?

— Неудачницу со смертельной болезнью?

— Хм… Я не совсем это имела в виду, но допустим. А когда ты в зеркало не смотришь, как ты себя представляешь? Тоже хворой неудачницей?

— Да.

— А вот и нет! И не ври мне, пожалуйста. Все мы существуем в двух планах бытия. Физический отражают зеркала. А второй — истинный образ — способен увидеть далеко не каждый. Это касается не только людей, но и самого мира. Он тоже существует сразу здесь и там. Поэтому комнаты превращаются в бальные залы, больницы — в дворцы, а девочки на инвалидных креслах — в летучих фей. Это дар, Лиза — видеть настоящее, скрытое от остальных за ширмой.

Когда толстая негритянка в пончо говорит тебе, что у тебя дар, остается два варианта: либо записаться к психиатру, либо съесть то, что употребляет она.

Лиза с трудом соображала. Устала и немного злилась на Мэри за непредложенный пончик, подозревая о его существовании в недрах огромной сумки. Конечно, она бы отказалась, предложи ей его, но всё же чуть-чуть злилась.

— Допустим. Пусть звучит как полный бред, но допустим, вы правы — у меня не поехала крыша, и я научилась видеть другой «план бытия», как бы дико это ни звучало. При чём тут Созерцательница? Это другое название интроверта? Да? Ведь я - он и есть.

Мэри прыснула:

— Если бы каждый интроверт был Созерцателем, мы бы давно жили в раю! Созерцатели — очень редкий вид волшебных существ. Они что-то вроде колдунов! Но успокойся, колдовать ты не можешь. Магия Созерцателей врождённая, интуитивная, почти неуправляемая. Такие, как ты, создают новые скрепы мироздания, а ещё укрепляют души и сердца.

— Знаете, вот вы говорите-говорите, а яснее не становится, — вздохнула Лиза и, признав собственное поражение на всех фронтах, добавила: — У вас нет, случайно, ещё пончиков? Очень хочется.

Мэри достала из сумки целый бумажный пакет со сладостями.

— Угощайся! Видишь, как бумага пропиталась маслом и сиропом? Съешь пончик, и он сразу же отложится в жир на боках. А знаешь, почему? — она подмигнула, улыбаясь. — Потому что я тебе об этом сказала! А если бы ты не знала, всё было бы иначе. Съела бы и ничего не заметила — магия вкусной еды… Шучу! Но правда в том, что так работает дар Созерцательницы. Вот как, по-твоему, в нашем мире всё устроено?

— Хм-м-м… Родилась — страдала — умерла?

— Да, но это у женщин. Парням сложнее. У них другая формула: родился — побыл во всём неправ — потом уже умер.

Лиза хмыкнула, показав, что шутку приняла, но не улыбнулась. В лучах света красиво порхали ночные мотыльки — как обрывки чьих-то забытых снов. Помолчали.

— На самом деле, — Мэри тоже наблюдала за танцем бабочек, — каждое живое существо за свой век обрастает опытом, знаниями, мудростью, иногда редкими откровениями, способными изменить саму суть души. Да вот беда: после смерти жизненный опыт обнуляется. Проходит время, и мы возвращаемся в реальность, в новое тело, начиная каждый раз с чистого листа. Перерождаемся, начисто забывая былое. Свои порывы, мечты, зароки. Будто ничего прежде не было. Будто мы пустышки. Это грустно. Это ужасно несправедливо. Возможно, поэтому провидение, или высшие силы, или бог — называй как хочешь — создали Созерцателей.