Созерцательница

— А мне кажется, будто нет, — раздосадованная я надула губу. — Ты только взглядом скользнул и отвернулся… Впрочем, прости. Всё это в моей голове. Вечно забываю, как быстро люди привыкают к волшебству.

— Вовсе нет. К тебе я ещё не привык. И никогда не привыкну.

Сердце пронзило стальной иглой. Кольнуло невыносимо. Я поняла: прозвучало пророчество. Зажмурилась изо всех сил, стараясь отогнать мысль прочь. Но она успела утвердиться в сознании, пустить крохотный корешок туда, где положено расти страхам.

— Лиза, что случилось? Тебе больно? — забыв о чудесном пейзаже, и о бризе, и о чайке — одной единственной, он думал только обо мне. — Позвать врача? Это приступ?

— Нет-нет, — поспешила успокоить. — Уже всё прошло, всё прошло. Гоша… Гоша…

— Десятка?

— Десятка!.. Ещё какая!..

Обнял. Тепло, исходящее от него сквозь рубашку, грело мою кожу. Стало уютно — как никогда. Стало как надо. Как нам предначертано. Я устроилась у него на груди, глядя в синеву бесконечности.

Мы молчали. Каждый, должно быть, о своём. Но оказалось — думали об одном и том же.

Вскоре он заговорил — негромко и с хрипотцой.

— Когда-то очень давно я побывал в Каппадокии. Единственная наша с мамой зарубежная поездка. Отцу нельзя за границу — у него военная тайна, его не выпускают. Как-то раз мы приехали на высокую гору, откуда люди на рассвете взлетают в небо на воздушных шарах. Там было почти так же волшебно, как здесь. Сначала суета. Но потом шары оторвались от земли — и стало тихо. Остались только с десяток местных турков. Они заехали перед работой, чтобы встретить рассвет. Самые разные люди. Кто-то в простых одеждах, кто-то в деловых костюмах. Ещё семья вездесущих китайцев — таких же выпадающих из обоймы, как и мы с мамой. Кто-то сел на камни, кто-то прямо на землю. Никто не разговаривал. Все просто смотрели вдаль. А солнце просыпалось, с удивлением обнаруживая нас на вершине, и целовало первыми лучами каждого по очереди. И каждый знал: он здесь не навсегда. Но этот миг — как раз наоборот. Навсегда. Никогда не забудется.

Китайская девочка зачем-то притащила гитару и стала перебирать струны. Кто-то из местных проворчал: «Вечно эти китайцы всё портят». А девочка вдруг заиграла Hotel California — и её тут же простили.

Such a lovely place.

Это было чудо.

Миг.

Мгновение.

Только раз.

И вот уже солнце взошло. Сразу стало душно, жарко. Люди засобирались — каждый по своим делам. Туристические автобусы отъезжали. Где-то далеко внизу загудел в пробках город.

Всё кончилось.

Я тогда понял: всё лучшее в жизни кончается. Как сильно его ни держи, как ни люби. Только память осталась. И больше ничего.

Но знаешь, Лиза, я не хочу память. Хочу, чтобы эти мгновения продолжали случаться.

Я смотрела на него — и вдруг поняла, что клетки, брони, отделявшей мою душу от мира, моей защиты от плохих или просто незнакомых людей, больше нет. Испугалась, но было поздно. Я влюбилась в него, как утонула. Сначала вроде просто дна не почувствовала, а следом раз и не смогла всплыть. Любовь накрыла с головой. Ужас.

— Поцелуй меня.

И Асташенок поцеловал. На этот раз — по-настоящему.

***

Как и предсказывал Гоша, это наше мгновение тоже кончилось.

Мы устали целоваться. Хотя я не устала. Да и он вряд ли. Просто каждый подумал о другом, а побеспокоившись — перестал. Мы обменялись сбившимся дыханием, оставаясь предельно близко, там где глаза ещё неспособны на резкость, как не были на нее способны мы по отношению друг к другу, больше не тая собственных слабостей. Он медленно провел пальцем от моей щеки вниз, замерев на краю выреза у груди. Его прикосновение было таким, каким должно быть прикосновение влюбленного: ещё незнакомым, но вместе с тем возбуждающим, как обещание сказанное шепотом.

Гоша остановил себя, немного покраснел — совсем чуть-чуть, только кончиками ушей, и посчитал нужным кое-что от меня всё же утаить — закинул ногу на ногу. Я не подала вида, хотя внутренне усмехнулась: «Ох уж эти мужчины со своей отзывчивой физиологией». Теплый ветерок с моря нырнул в волосы, растрепал их. Я встала и подошла к краю пропасти. Взглянуть вниз, где невероятно далеко синие волны превращались в густую белую пену — из века в век с урчанием набрасываясь на скальную твердь. Дух захватывает. Какая высота.

— Ты раньше не рассказывал о своей маме. С ней что-то случилось, да? Вы всегда с отцом.

— Мама… Её не стало очень давно. У нас с ней одна мутация гена — предрасположенность к опухолям. Так что, как говорит отец, я — маменькин сынок. Весь в неё пошёл. За это он злится на неё и на меня. За предрасположенность. Но больше — на себя. За то, что нас любит.

Невозможно. Я уже устала удивляться, как много общего всплывало между мной и ним с каждой новой встречей, с каждым разговором.

Кивнула:

— У меня тоже. Больше нет мамы.

Он вдруг оказался сзади, обнял со спины. Стал плащом от всех ненастий, от всех бед. Случившихся и предстоящих, уже маячивших на горизонте — как те тучи, что только кажутся белыми, пока не углядишь за их овечьей личиной гром.

— Прости.

— За что? За то, что мы похожи даже горем? Брось.

Я бросила с обрыва камушек. Вот он был — и вот его не стало. Без свиста, без плеска. Нет — и всё. Так будет со всеми и каждым. Как ни ищи, никогда не найти этот камушек среди миллионов других, упавших в пропасть раньше. А когда меня не станет — даже память о нём исчезнет. Словно не было ничего. И никак этого не изменить. Таковы правила жизни. Смерти. Того, что между ними.

Но что-то мы свернули не туда. Мне бы не хотелось, чтобы наша встреча закончилась слезопролитием. Поэтому я поцеловала его ладонь. Ладонь пахла больничной чистотой, то есть простым антибактериальным мылом. Всё. Хватит. Больше никакого нигилизма, — и сменила тему.

— Послушай, а как ты нашёл меня там, в «Пэласе»? — спросила я то, что вертелось на кончике языка уже давно, не давая покоя. — Я почти забыла, как выбралась из этого ужаса.

— Ты и не выбралась. — Он примерил маску сердитости — и моментально стал копией своего отца: тот же лёд во взгляде. — Благодари Мэри, что она сообразила мне позвонить. Боюсь представить, чем бы закончилась та заварушка, если бы мы с парнями не подоспели.

Я вспомнила тяжёлые сапоги, балаклавы, крики.

— Постой, так ты что — работаешь в спецназе?

И похоже, задела за живое.

— Я…

Он замер. Заледенел полностью. Глядел вперёд, но, кажется, ничего не видел. Только ту пустоту, которая под час вырастает внутри человека, когда вопрос падает в больное место. Или, когда метастазы проникают из мозга в нервную систему, нарушая реакции, вызывая ступор. Но мы на краю мира! Тут не может быть и мысли о… Никаких мыслей о недуге.

— Эм-м-м, Гоша?.. Гоша? — Я встряхнула его.

— А… да, — он заморгал. — В спецназе не работают — в нём служат. Нет. Увы, нет. Меня не приняли из-за болезни. И со службы комиссовали. Сама понимаешь — где я и где служба. Я — инвалид. Почти не человек…

— Гоша, ну что ты такое говоришь?! — Я повернулась к нему лицом, видя, как он расстроился. — Ты самый лучший человек из всех, кого я знаю. Без тебя мне однозначно пришёл бы конец. Я тебе невероятно признательна.

— Не того благодаришь. Это всё отец — выручил. Я ему позвонил, а он поднял группу по тревоге. Меня парни с собой взяли по старой памяти, хотя не по уставу. Вот кому спасибо: быстро сориентировались, пробили этого хмыря Марата — он мне никогда не нравился. Додумался же затащить боль… в смысле просто девчонку в гадюшник своего папаши. Но ребята с ним знатно объяснились, не переживай. Больше он к тебе и на километр не приблизится.

— Хм… Гоша, вообще-то я не уверена, что он во всём виноват. Марик пытался мне помочь, когда всё завертелось…

— Хрень. Нет ему веры! — Асташенок напрягся, заиграл желваками. — Был бы я в порядке, сам бы ему морду начистил. Урод!

— А мне кажется, ты просто немножечко ревнуешь… — Я захлопала ресницами, чтобы чуть разрядить обстановку. — Ты такой милый, когда злишься! Так и хочется тебя укусить.

Он остановил меня на полпути к своей лакомой шее. Ещё не улыбаясь, но уже почти.

— Лиза, но всё равно — это было очень неосмотрительно с твоей стороны. Довериться незнакомцу, поехать с ним на другой конец города. О чём ты только думала?

«Первым делом, как вернусь в номер, выброшу букет», — подумала я. А вслух сказала:

— Торжественно клянусь, капрал Асташенок. С этого самого момента стану воплощённой осмотрительностью и пай-девочкой, которая ни с кем, кроме тебя, на свидания не ходит! Даю зуб. А у танцевальных капибар это священнейшая из клятв.

— Ага! Значит, это ещё и свидание было?!

«Вот чёрт — проболталась на ровном месте».

— Э-э-э, не то чтобы…

Он неожиданно сделал какое-то неуловимое движение — похожее на приём из какого-нибудь вида единоборств, вроде подсечки, но очень осторожное. Мир крутанулся. И в следующее мгновение, смеясь и повизгивая, я оказалась спиной у него на коленях. Снова на скамейке.

— Ах ты рыжая вертихвостка! — улыбаясь строжился он. И щекотал. — На свидание — и без меня?!

А потом щекотал щетиной, целуя в шею, в грудь, в руки.

— Гоша! Ну, Гоша… — не особенно стараясь, отбивалась я, смеясь. — У меня же дырка в животе.

— Ох. Вот же! — Он вздрогнул. — Прости! Прости, пожалуйста, я совсем не подумал. Очень больно?

Было больно. Но намного, намного больнее было его отпускать. Моего синеглазого принца.

А потом я взглянула в его лицо — такое близкое теперь — и заметила даже в этой сказочной реальности печать усталости с налётом физического истощения. Ещё бы: столько всего пережить за два дня, да ещё без сна.

«Мэри совершенно права. Я — избалованная дрянь, опять ни о ком, кроме себя, не думаю. Совсем забыла — а так-то в нашей паре оба увечные. Да что же со мной не так?»

И ещё я поняла: сам он не уйдёт.

— Гоша, знаешь… Действительно побаливает. — Я села на скамейку рядом. — Думаю, нам обоим следует хорошенько отдохнуть. День выдался длинный.

— Понимаю. — Он тяжело вздохнул, совсем не думая о себе. — Очень не хочу тебя оставлять. Что сказал доктор? Тебя скоро отпустят в номер?

— Не знаю. Но какой им смысл меня здесь держать? Только палату занимать.

Пока я говорила, ширма реальности неспешно наползала на скамейку на самом краю света. Возвращала нас в сумеречный Санкт-Петербург. В корпус онкодиспансера. В палату, где в полутьме перемигиваются приборы, как тревожные буйки на море, но только уже не на море.

Снова взглянула на Асташенка и не пожалела о своём решении — выглядел он ужасно. Сможет ли самостоятельно добраться до постели?

— А ты, Гоша? Ты ведь уже переехал в гостиницу?

— М-м-м, да. Но откуда ты знаешь?

— Да так… Женские сплетни. Сам понимаешь, когда первый красавчик въезжает в корпус, все девчонки только об этом и говорят…

— Ну да. Я такой! — подмигнул он, а у самого синяки под глазами — такие, будто он не спал не два дня, а два месяца. — Тогда пора выходить на охоту! У меня ведь теперь есть право на одно свидание с кем-нибудь ещё, раз ты с тем хмырём… того…

— Но-но! — воскликнула она. — Даже не думай! Теперь ты только мой и больше ничей. Подай, пожалуйста, воды.

Пока он отвлёкся на графин, Лиза незаметно подкрасила губы двумя быстрыми мазками. Когда Асташенок вернулся, она смачно чмокнула его в щёку. Он, конечно, ничего не понял. Вот и славно. Пусть идёт с алой меткой. Лиза втайне надеялась, что её послание доберётся до адресата и по пути Гоша встретится с медсестрой Оксаной.

След от поцелуя на мужской щеке - универсальный шифр. Он одновременно утверждает: этот парень «занят», «любим», «везунчик». И многозначительно добавляет: «а его девушка — та ещё... психичка, и лучше вам с ней не связываться!».

С