Созерцательница

Стоит отдать должное, хохотала Мэри заразительно. Невозможно хмуриться, если рядом кто-то заходится таким естественным, заливистым смехом, да ещё похрюкивает время от времени.

— На самом деле я из Перми, — продолжила болтать положенным по праву рождения речитативом темнокожая КВНщица. — В восемьдесят первом родилась — сечёте? Ну? — она с сомнением глянула на Лизу, перевела взгляд огромных чёрных глаз на Галю… — Так, с этими всё ясно. Но ты-то, Олег, должен догадаться?

— Дитя олимпиады? — налил он ей вина.

— Золотая медаль за эрудицию отходит вашему отцу! — излишне прямолинейно польстила Гале будущая сиделка Лизы. — Мой папенька и впрямь из Африки. Все думают: мол, легкоатлет, наверное, какой-нибудь бегун… Чем им там в пустыне ещё заниматься, если не за ягуарами гоняться, ага? Была такая мысль? Угадала? Ха! На самом деле мой папенька был шахматистом. А матушка обожала умных и скромных парней. Всю зарплату швеи потратила на билетик в первый ряд, специально из Перми прикатила. Но папенька продул в первой же партии Карпову. А дальше? Немного поддержки, пара слов на ломаном английском — мы все на нём плохо говорим, фамильная черта. Ха! Немного русских пирожков — и матушка добилась своего. Увезла из Москвы то, за чем приезжала — меня в пузе!

Мэри всё болтала и болтала. Дикая, глупая ситуация. И нервы натянуты до предела. И вроде бы ничего хорошего — ведь она вошла в их жизнь только по одной причине. Из-за случившейся ужасной беды.

Однако…

Почему-то поздний вечер с появлением этой странной женщины вдруг преобразился. Немного погодя заледеневший от недосказанности и печали гостиничный номер вдруг начал оттаивать. Сначала Галя хохотнула. Потом отец спрятал улыбку в усы. Словно весенний ветерок с запахом первых цветов дунул, вымел отзвук смерти, пообещав надежду на будущее. И отцовское «Однако» показалось не таким уж страшным, когда незаметно для других, рассказывая историю про починку старого жигулёнка, на котором потом укатила в столицу, Мэри положила свою ладонь на ладонь Лизы. И хоть несла она в это время неимоверную чушь, их глаза встретились. Лиза с удивлением обнаружила в них столько доброго тепла, понимания, заботы, что смутилась. Ведь, как ни старалась, не смогла углядеть главного — обречённой жалости.

«Надо же, и предположить не могла, как это приятно – не жалость».

Отец к концу вечера в Мэри чуть ли не влюбился. Лиза начала подозревать, что та задержится в их семье надолго. Возможно, навсегда. То есть даже после того, как сама Лиза… Ну, в общем, понятно — смотрины удались.

— Что ж, — подвёл черту отец. — Пансион мы с вами обсудили заранее. Надеюсь, вопросов не возникло? Тогда приступаете с завтрашнего дня.

Кресло, когда она поднялась, казалось, выдохнуло от облегчения. Мэри было много, многое с её приходом изменится, и этого не избежать, хотя бы потому, что уходя, она положила в прихожей монетку.

— Чтобы наверняка вернуться. Ведь я так-то нарасхват. Ха! — подмигнула Лизе.

Когда двери за ней закрылись, Галя сказала:

— Сначала я сомневалась, но, чёрт побери, Олежка. Нанять негритянку — это гениальная идея.

Вот и всё. Что конкретно она подразумевала, осталось невысказанным. Ведь как бы ни было удивительно, больше Мэри не обсуждали. А что может стать лучшей похвалой, если не отсутствие пересудов за спиной?

Люди, которые слышат

Существует ли во взаимоотношениях между двумя людьми более неловкий момент, чем тот, когда вы впервые остаётесь наедине? Когда вокруг другие — проще. Поведение, реакции, фразы диктует этикет, приправленный общими правилами игры. Оставшись тет-а-тет, правила выходят за дверь вместе с последним свидетелем, перемещая тебя на тропинку, ведущую в неизвестность. Тропинка может завести куда угодно. Вот и страшно. Во всяком случае, если ты кто-то социально-кастрированный вроде Лизы.

Так она размышляла, когда двери за уезжающими закрылись.

Уходя, отец сообщил:

— Я тебя люблю.

— И я тебя люблю.

— И я тебя люблю, — сказала Галя, глядя на отца.

Мэри любила тортики, поэтому промолчала.

Когда же они остались наедине, в улыбке надзирательницы почудилось что-то хищное. Натуральная Черная бодипозитивная Пантера.

Хотелось бы продолжить: «Всё утро они переезжали», но вряд ли это могло быть правдой, если весь твой хилый скарб уместился в один чемодан для ручной клади. Отец обещал прислать вещи курьером, но когда это ещё будет… Лиза сделала всего несколько шагов по своему новому «дому» — просторному номеру гостиничной части больницы (или больничной гостиницы?). Упала на диван, погрузившись в смартфон. Точнее в приложение «заметки», где обитали нестройные ряды разрозненных обрывков памяти с лёгким налётом дневникового флёра, хотя по факту — коротенькие бредовые фразы, годные разве что для подписей в соцсетях.

«Может, мне завести блог?» — подумала Лиза. «Буду писать туда пронзительно и метко, огнивом слова высекая искры огня душевного из сердец читателей. Назову как-нибудь пафосно, вроде: "Как томительно я угасала"».

— Так, ну всё, подруга, хватит умирать! — скомандовала Мэри, отбирая у неё телефон. — Пойдём на разведку, узнаем, как тут всё устроено.

— Больше никогда так не делайте, — с металлом в голосе проговорила Лиза, забирая смартфон обратно. — Я вам не дочь и не рабыня. Вы — наёмная служащая и будете делать то, что я велю. Так вот — не смейте трогать мой айфон. Никогда.

Мэри изобразила на лице утрированную обиду. Даже пухлые губы задрожали — невозможно не улыбнуться. Лиза устояла.

— Ладно-ладно, мир? — капитулировала, подняв руки и усмехнувшись, толстушка. — А теперь, когда мы выяснили, что яйца у тебя есть, давай всё-таки обследуем НАШ новый дом.

Она подхватила Лизу под локоть и потащила за собой.

Гостиница, как и больница, располагалась за городом — никакого шума Северной столицы и её суеты за окнами. В номере — просторная гостиная с кухней, две крошечные комнаты-спальни и чудесная мансарда, выходившая на настоящий — даже удивительно — сосновый перелесок. «Вот где я буду проводить всё свободное время», — подумала Лиза, восторженно разглядывая огромный балкон. Диван-качели, столик из ротанга, плетёные кресла, чудесный вид на ленивые деревья с четвёртого этажа.

— Грязновато тут, — провела пальцем по столику Мэри. — Но чистота — дело наживное, вмиг всё поправим!

И неожиданно швырнула Лизе мокрую тряпку.

— Приступай!

Лиза обомлела от такой наглости, но рука с тряпкой автоматически провела по пыльному подлокотнику, двинулась дальше. Сама не заметила, как обнаружила себя протирающей листья декоративной пальмы в кадке, следом балконную балюстраду, следом стены, а там и до окон дело дошло.

В наушниках изысканно страдала Sade — вечная музыка. Ей же отчего-то страдать расхотелось. Это даже контрастировало на фоне общей трагедии — как если бы Sade запела Sigma Girl. Откуда-то появились силы, захотелось сделать что-то ещё, словно она не умирает в больничной гостинице, а гостит.

Придумала фразочку, тут же записав ее в заметки

Барометр суицидальности: Собираясь умереть – окна мыть не станешь.

Нет.

У смертников окна всегда грязные.

Нет.

Ты можешь раком заболеть, но вымыть форточку обязан!.

Недовольно мотнула головой и всё удалила.

Лиза закончила с балконом, повернулась и обомлела.

На полу на коленях сидела Мэри. Откуда-то притащила цветастый коврик и делала что? Молилась?!

— О боже мой, — выдохнула Лиза. — Это что, намаз? Так вы ещё и мусульманка?

— А что такого? — Мэри замерла в неглубоком поклоне на солнце. — Если ты возражаешь, можешь считать йогой. Йога же вписывается в твоё избалованное мироустройство?

— Вовсе я не избалованная! — румянец залил щёки. — Просто… просто представила вас в хиджабе…

— Да-да, — между делом отмахнулась Мэри. — Я уже слышала эту шутку: «Чёрная жаба в хиджабе». Неоригинально. Как-то раз увидав меня в платке назвали «Жирной ниндзей» — это уже веселей.

— Я вовсе ничего такого не имела в виду, — вскинула подбородок Лиза, направляясь к той спальне, что выбрала для себя. — Вера — личное дело каждого…

— …но проверить, на месте ли моя бомба, не помешает? — закончила за неё Мэри.

— Да что с вами не так?! Откуда это всё? Я вам что-то сделала?

— Вовсе нет. Просто ты какая-то полумёртвая, словно на помойке поела. Решила тебя расшевелить.

— Имею право. У меня вообще-то диагноз!

— Диагноз: «ест на помойке». Ха!

Лиза аж дар речи потеряла. Так и стояла с открытым ртом. А потом фыркнула и, хотя совсем не планировала, рассмеялась.

День стелился скатертью-самобранкой, где все блюда оказались порчеными. Врач — обследование — анализы — врач. Фёдор Сергеевич попытался было разговаривать с Лизой, но встретив стену отрицания (наверняка не впервые за свою многолетнюю, если не вековую, практику), переключился на Мэри. Они повторяли на разные лады страшное заклинание её болезни, которое больше не работало. Осмелев, Лиза даже сама беззвучно, одними губами, попыталась повторить это имя: «Высокодифференцированная серозная карцинома матки». Слово отозвалось пульсирующей болью в висках. Никто не заметил. Мэри и доктор обсуждали план лечения и операций. Не «операцию», а именно «операций» - во множественном числе. Дьявол.

«Наверное, мне стоило бы проявлять побольше рвения, ведь речь о моей жизни», — логично подумала Лиза и тут же послала логику куда подальше. Ок. Если отбросить рацио, остаётся эмоцио. «Чего бы мне сейчас хотелось больше всего? Магазинный шопинг — утомляет. Заказать какую-нибудь красивую безделушку с доставкой? Тоже нет — картинки вечно врут, а приходит китайская дешёвка. Поплакать? Было бы неплохо, да лицо опухнет. Поговорить? Но разве найдётся в целом мире тот, кто услышит, поймёт, кто-то на личном опыте знающий липкий страх, когда неожиданно узнаёшь — долгой длинной жизни в твоей сказке не случится. Конец — вон он, уже мерещится невдалеке».

— …дважды в неделю в центре проводятся группы поддержки, — привлекла её внимание одна из множества фраз Фёдора Сергеевича. — Запишем Лизу?

Они с сомнением покосились на неё. Лиза писала в заметки:

Ощущение, будто я редкая лабубу, прицепленная на рюкзак чужой судьбы. Про меня изредка вспоминают, но в основном нет. Кто-то увидит мельком — усмехнётся, подумав: брелок на удачу. Но ведь правда в том, что на "неудачу".

Мэри кивнула:

— Однозначно запишем.

И отвела её на маникюр.

— Собрание сегодня, да? — на обратном пути поинтересовалась Лиза.

— Да, вечером. Зайдём, сделаем укладку?

— Мы словно к выпускному балу готовимся, а не к встрече смертельно больных.

— Пожалуй, ты права, — пожала плечами Мэри. — Укладку можно не делать. Ты всё равно там будешь самая красивая. У тебя хотя бы есть волосы.

— …тебе не кажется, это уже перебор?

— Чёрный юмор со мной с самого рождения, если ты не заметила. — Мэри всучила ей объёмистые пакеты с едой, притормозив у винного отдела. — Жди здесь. А я за бутылочкой. Тебе не предлагаю — тебе теперь ничего нельзя.

«А она крутая! — подумала Лиза. — Раскусила меня». Если бы Мэри окружила её пристальной заботой, принялась сдувать пылинки, наварила, чего доброго, куриного бульона или ежеминутно заглядывала в глаза, выискивая признаки мыслей «а не покончить ли всё разом», Лиза бы точно повесилась. Она и так подумывала об этом. Как не думать?

Знакомый привычный мир в одночасье рухнул. На его развалинах ничего нового не проклюнулось — только вытоптанная волчья тропка в круг из единственной мысли «я умру». Всё самое страшное, чего боится каждый, произошло. Оказалось, никакой защиты нет. И если «завтра» ещё будет, то «через год» — уже вряд ли. Хотя, как узнала Лиза, врачи отчего-то меряют перспективы раковых больных пятилетиями. Каждый вариант, подвид или сорт недуга с общим названием в конце описания имеет единственно важное резюме: выживаемость в течение пяти лет — …%. В её случае двадцать семь со звёздочкой. А под звёздочкой: «если…», «в случае…», «при удачном стечении…», «с учётом…». В общем, меньше. Поэтому Лиза решила не загадывать, а попробовать жить сегодня и здесь. Но для сильнодействующих препаратов всё же выделила укромное местечко в сумке. Потому что в случае чего — вешаться, ну, право, скверный вариант. То ли дело таблетки.

Планы на жизнь у смертельно больного человека всегда включают два пункта: "дожить до завтра" и "иметь под рукой способ не дожить до послезавтра".

***

В 19:45 она стояла в дверях помещения для собраний группы поддержки. Никаких карт раскидывать не пришлось, чтобы предсказать антураж в точности. Мёртвый свет галогеновых ламп залил просторную комнату без окон — располагалась она на цокольном этаже, читай: в подвале. Большой тканевый экран, как бельмо на стене. Столик справа с самыми дешёвыми печенюшками и чайными пакетиками. В центре — круг из одинаковых раскладных стульчиков. В его центре кто-то предусмотрительно бросил на пол прямоугольную коробку с торчащими бумажными салфетками для слёз.

Весело, очевидно, не будет.

— Здравствуй, Лиза! — подошла к ней высокая худая женщина в длинном платье цвета слоновой кости с вышивкой и без пояска. Платье висело на ней, как на вешалке, словно под ним скелет. — Меня зовут Анфиса. Я — модератор группы. Добро пожаловать! Начинаем ровно в восемь, никого не ждём. Тебе, наверное, не по себе? Не переживай. Ребята у нас замечательные. Но если не захочешь, сегодня можешь ничего не говорить, просто слушать. Ты сама почувствуешь момент, когда возникнет потребность раскрыться.

Она говорила торжественно, с паузами, словно работала на аудиторию. Положила субтильную руку на плечо, слегка сжала. У неё была мальчиковая, очень короткая стрижка — 5, плавно переходящие в 10 миллиметров волос. Волос, отросших с проплешинами. Причёска победительницы опухоли, вероятно, забравшей у владелицы грудь.

— Привет! Ты новенькая? — подкатила следом юная девушка на кресле-каталке в очень-очень оверсайз-свитере в катышках. — Я Элли, здесь уже давненько. Рак груди, — бросила беглый взгляд выцветших серых глаз на бледном лице с желтушным налётом. — Да, я — уникальная девчонка, доказываю профессорам, что рак груди бывает не только после 45 и беременностей. Мы с Анфисой вроде как две противоположности на весах одной болезни.

— Лиза… — Лиза замялась — ещё не свыклась с ярлыком собственного вида рака. — Рак матки.

— Ого. По тебе уже пишут диссертацию? Нас тут всех разобрали на диссертации. Только Макс с аденокарциномой ходит в аутсайдерах. Обычный рак лёгких. Добавить тебя в нашу группу? — и протянула руку за смартфоном.

— Да, пожалуйста.

Пока тянулись оставшиеся минуты до встречи, Лиза изучала группу в мессенджере. Вернее, их было две. Группа собрания с модератором называлась «Путь надежды», а без модератора — «Груз 200 2020». 244 участника. Много больше 200 «были в сети давно».

Наконец Анфиса, стоявшая у дверей как привратник, затворила створки и прошла к столику с древней bluetooth-колонкой. Включила. Помещение наполнил совершенно неуместный птичий щебет за шелестом ветерка в листве — какая пошлость. Народ потянулся к стульям.

Всего в собрании помимо модератора принимали участие девять человек. В основном подростки от 14 до 18, в основном девчонки. Лиза из девчонок оказалась самой старшей. И волосы у всех на месте, ну, почти у всех. Тот самый Макс присел по левую руку от Лизы, улыбнулся, сделал глазки. Был он очень-очень… миленький. Сказал неожиданным манерным баском (если это вообще возможно):

— Добро пожаловать в наш дурдом.

Похоже, парень компенсировал банальный подвид рака небанальным внешним видом. Субтильный, лет семнадцати, хорошо одет. Его брови вызвали ревность, ведь были оформлены лучше, чем у Лизы. Эти двое могли бы подружиться, если бы не одно «но». Макс дышал с просто-таки ужасающими хрипами, точно ему девяносто, точно внутри него аппарат искусственного дыхания. Лиза поспешно отвернулась, пряча жалость во взгляде, желая, чтобы он не успел её разглядеть.

Жалость похожа на желчь, только хуже. Желчь хотя бы проявляют, а жалость подсознательно прячут, потому что она - худшее из зол.

Элли в своём кресле заняла место в круге напротив, перешептывалась с соседками — совсем ещё девчонками. Девчонками с глазами взрослых женщин, видавших чересчур многое. Кто тоже на каталках, кто на антидепрессантах, кто на финишной прямой. Элли помахала ей. В группе оказалось ещё двое парней. Старшие. Один в военной форме, которая добавляла минимум лет пять к возрасту. Лиза даже предположить не могла, что он участник — приняла за охранника. Впрочем, от кого их охранять? Драки уж точно ожидать не стоило. Второй — жгучий брюнет с явно южными корнями. А глаза — надо же — фисташковые! Прошёл бы кастинг в любую турецкую мелодраму.

— Всем доброго вечера, — начала Анфиса. Прямая, словно швабру проглотила. Даже руки сложила по линеечке на коленях. — Давайте откроем наше собрание минутой молчания, которую вы можете использовать по своему усмотрению. После чего мы произнесём молитву о душевном покое.

Тишина. Только птички поют. Только Макс дышит.

Дзинь!

Лиза чуть сквозь землю не провалилась под железобетонным взглядом Анфисы. Вот тупица — не отключила звук! Исправилась, успев прочитать сообщение в мессенджере от Марата: «Что за красотка на группе? Прям тигрица! Ррр!».

Мило.

— Боже, даруй мне смирение принять то, что я не могу изменить, мужество изменить то, что могу, и мудрость отличить одно от другого, — пафосно проговорила Анфиса за всех собравшихся. А дальше задала ужасно глупый вопрос: — Есть ли здесь новички, которые присутствуют на собрании в первый раз?

Лизе стало неуютно, когда все глаза обратились к ней. Очевидно, единственным новичком была она.

— Э-э-э, я — Лиза, здравствуйте, — краска залила лицо.

Анфиса тут же вскинула руки, словно она дирижёр, а остальные — побитый оркестр.

— Добро пожаловать, Лиза! — нестройным хором, вразнобой отозвалась группа. — Мы рады видеть новые лица на наших собраниях.

Брюнет подмигнул, собрал ладони в замок — тряхнул перед собой: мол, привет, или не дрейфь. Парень в форме хмыкнул на Марата (а это, очевидно, был Марат) и насупился на Лизу, буравя взглядом. Такого сходу не прочтешь.

Мило.

Удовлетворённая Анфиса кивнула.

— После собрания желающие остаются на чаепитие, где вы сможете познакомиться. А пока…

Она зачитала длинную торжественную формулу, делая слишком много пауз, наполняя каждую благодарностью чему-то за что-то.

— Кто начнёт сегодняшнее собрание? Есть желающие высказаться?

Руку подняла Элли.

— Я — Элли, — сказала она, обращаясь словно бы к одной Лизе. — У меня кое-что произошло с прошлой встречи. Я тут уже второй месяц. Почти столько же встречалась с одним парнем — Костей, вы помните Костю? Блондин с остеосаркомой? — самой Элли на вид лет пятнадцать, шустрая девчонка. — У Кости ремиссия, и он позавчера уехал домой в Красноярск. Перед этим сообщил, что мы расстаёмся. Я как бы и не надеялась на продолжение… — хотя видно было, что надеялась. — Но это меня ранило. Зато на следующий день пришли результаты свежего скрининга, которые показали, что мои метастазы уменьшились. Мама так рада! А я… Я теперь не знаю, радоваться или горевать. Согласитесь, странное совпадение. Словно Костя уехал, но оставил мне частицу своего здоровья. — Глаза у Элли заблестели, но она подняла худенькое лицо повыше и улыбнулась почти счастливо, будто извиняясь за это. — Что думаете?

— Элли, спасибо за твою историю, — встряла Анфиса, выставив перед собой ладонь. — Но я должна напомнить: мы не просим совета и не высказываем собственных суждений о других. Мы делимся личным опытом, чтобы остальные могли использовать его на собственном пути.

— Да, конечно, — отозвалась Элли.

А Лизе будто бы сделалось нечем дышать. Или, может, близость к Максу так повлияла. Она живо представила, как это продолжится. Ещё семь историй посторонних людей. И ни единой надежды, что они окажутся оптимистичными. Лиза вглядывалась в лица собравшихся, не находя ничего знакомого по университету и всем-всем её знакомым. Где снобизм? Пренебрежение? Рисовка на публику? Понты? Они все какие-то… Хотела было использовать слово «странные», а потом поняла — «нормальные»! Такие, какими должны быть люди. Слушают. В кои-то веки люди слушают друг друга! Незнакомая девочка приобняла Элли, поддержала. Неужели им и вправду не всё равно?

И, дивясь самой себе, внутренне затыкая себе рот, противясь изо всех сил, Лиза подняла руку.

— О, Лиза, — оживилась Анфиса. — Мы все с удовольствием тебя послушаем.

— Простите, я должна заново представиться. Меня зовут Эльза…

Печать луны

Головокружение — как будто я застыла на верхней точке качелей, в метре от неба – вот оно - рукой подать, а следом полетела вниз, будто у меня выросли крылья, а лететь не научилась.

Я открыла глаза. Не упала и чувств не лишилась, к счастью. Но очутилась в совершенно ином месте. В бальной комнате королевского замка. Не успела толком ничего рассмотреть, как невидимые музыканты в тенях опустили смычки на струны — и залу наполнила старинная скрипичная мелодия. Изысканная. В тройном такте. Чуть печальная, как воспоминание о том, чего со мной никогда не происходило. Или происходило во снах.

Что это? На мне платье с огромным кринолином — рюши, шелка, банты, складки. И под ним, если верить ощущениям, ещё и шёлковые панталоны. Вот же угораздило.

Ветерок шевельнул локон у щеки — умышленно высвобожденный из замысловатой причёски. Ветерок как от кондиционера, но чу: у стены справа шелест, там замер плечистый темнокожий великан. Мускулистый мавр - раб в одной набедренной повязке. В его огромных руках — опахало из лебединых перьев такого размера, что им можно разогнать тучу. Вот откуда воздух.

По залу, украшенному рукой талантливого декоратора гобеленами, картинами и античными статуями, плыл запах цветов, цветочных духов и розового вина. Слышен приглушённый женский смех. Я не одна. Многие другие тоже здесь, тоже разодетые, сразу видно — знать. Выходит, и я теперь одна из них? Не успела опомниться, как:

— Ваша светлость, позвольте пригласить вас на танец.

Передо мной в выверенном поклоне склонился мужчина. Его костюм — неожиданно розовый, архаичного кроя, словно сошедший с портрета века так восемнадцатого навскидку —шокировал. Когда же мужчина выпрямился, я узнала его.

— Макс!

— Прощаю вашу фамильярность, мадам. Но, дабы избежать косых взглядов и досужих пересудов, рекомендую называть меня полным именем — Максимилиан.

— Ох, милорд, — сказала я, принимая его руку и правила игры. — Счастлива, что не Максимус. Брутальность вам не к лицу.

Его лицо — ухоженное, лишь чуть напомаженное, бесспорно красивое — каким-то непостижимым образом отразило сразу и кокетство, и согласие, и лёгкий укор за отсутствие комплимента. Он повел нас под музыку в центр зала. Струнные заиграли громче. Струнные обещали и требовали движения. Максимилиан закружил. Максимилиан был мастером - подхватывал, поддерживал, хранил осанку, демонстрируя высший пилотаж. Разумеется, как и все девчонки поколения Z, я была обречена на танцевальный кружок с пяти лет. Но сейчас серьёзно усомнилась в полученных навыках. Как бы не ударить в грязь лицом. Ведь все смотрели.

А все смотрели.

— Вы правы, — наконец проговорил Максимилиан, даже не сбив дыхания, хотя танцевал он так, будто тренировался каждый день по три часа. — Вся брутальность нынешним вечером брошена на алтарь вашей исключительной красоты. Вы только посмотрите на капрала Асташенка.

Он играючи развернул меня к зрителям, на миг зафиксировав выпад, чтобы я разглядела в стороне от всех прочих подтянутого мужчину. Солдатская выправка, короткий ёжик пшеничных волос, мундир с пуговицами, сияющими точно зеркала. Мужчинам красота необязательна, но этому она шла. Разве что смотрел он исподлобья. Скажем прямо, не слишком-то приветливо.

— Хм, боюсь-боюсь! — шепнул Максимилиан мне на ухо. — Боюсь не ошибиться, предположив, что мысленно наш капрал уже мстит мне за то, что я похитил ваш первый танец. Так и представляю, как он вонзает в мое тело свою длинную, упругую, мужественную, возможно, слегка искривлённую набок... саблю. Ха! Готов биться об заклад: следующий ваш танец будет принадлежать ему. И несдобровать юному Мцыри, если тот попробует на него посягнуть.

Он умудрился аж в двух местах изогнуть соболиную бровь, кивнув на самое яркое пятно в зале. Там, напротив величественного канделябра с сотней трепетных свечей, будто перенимая их золотое сияние, в парче и бесстыдном восточном китче стоял... падишах. Вернее, Мцыри или Марат в одежде падишаха. Глядел своими фисташковыми глазами с прищуром, с нахальной, но не унижающей ни его, ни моё достоинство усмешкой. Даже представить сложно, как много девушек мечтают, чтобы на них однажды посмотрели вот так — обещая непокой. Накал, безумие, борьбу, эмоциональные ссоры и страсти ночных примирений — сколько угодно, через край. Но не покой.