Парк несбывшихся обещаний

Первые двадцать секунд я сохранял достоинство. Затем вагонетка медленно поднялась на высоту, с которой особенно хорошо просматривались ошибки в устройстве моей жизни. Впереди виднелся весь парк, город за ним и крошечная стоянка, где осталась машина, способная увезти меня в безопасное место. Маша повернула голову.

— Ты боишься?

— Я оцениваю конструкцию.

— С закрытыми глазами?

Ответить я не успел. Вагонетка рухнула вниз. Ветер выбил из меня звук, который нельзя было отнести ни к одному известному мужскому регистру. Маша закричала от восторга. На втором повороте она схватила меня за руку, и я решил, что ей страшно. Потом понял, что она просто проверяет, не выпал ли я. Когда поезд остановился, дочь сияла. Я вышел на платформу с осторожностью человека, который только что заново согласовал условия пользования собственным телом.

— Ещё раз, — сказала Маша.

— В парке сорок аттракционов.

— Этот хороший.

— Нужно дать шанс другим.

— Ты боишься.

— Я взрослый мужчина. Я не боюсь механизма, которым управляет студент в кепке.

Студент в кепке услышал и сообщил, что за последние три года происшествий не было. Формулировка не успокоила. Она лишь добавила к парку хронологию. Мы всё-таки прокатились ещё раз. На второй поездке я уже знал, где именно начну жалеть о своём рождении, поэтому смог держать глаза открытыми. Маша смеялась, ветер прижимал её волосы к лицу, и в какой-то момент я тоже засмеялся. Не потому, что мне стало весело, а потому, что страх при достаточной скорости теряет право называться серьёзным чувством. После горок мы стреляли по жестяным банкам, катались на лодке среди пластиковых пиратов и проиграли три тысячи рублей автомату, выдававшему мягкие игрушки стоимостью четыреста. Я почти достал синего медведя, но клешня разжалась у самого отверстия. Маша сказала, что автомат обманывает. Я объяснил, что он не обманывает, а настроен на прибыль. Она не увидела разницы.

Телефон вибрировал всё чаще. Я не доставал его, но чувствовал каждый сигнал через ткань куртки. Непрочитанные сообщения обладают массой. Сначала они лежат в кармане, потом перебираются в голову и там начинают требовать обслуживания. У киоска с сахарной ватой я всё-таки посмотрел на экран. Двадцать семь сообщений, четыре пропущенных звонка и фотография рекламного щита, на котором слово «начинается» напечатали без одной буквы. Дом теперь «начинался» с орфографической ошибки. Для дорогой недвижимости это даже подходило: покупатель всё равно обнаруживал лишние расходы только после подписания договора.

— Ты же не отвечал, — сказала Маша.

Я не заметил, как она подошла.

— Я только проверил.

— Зачем?

— Там проблема.

— Они не пережили?

— Пока пережили.

Маша протянула руку.

— Дай телефон.

— Зачем?

— Положим в ящик.

У входа в старую часть парка стояли камеры хранения. Я видел их раньше, но не предполагал, что однажды ребёнок конфискует у меня средство связи на территории, оплаченной моей банковской картой.

— Мне могут позвонить по важному вопросу.

— Ты всё равно не будешь отвечать.

— Конечно.

— Тогда он тебе не нужен.

Логика снова оказалась на её стороне, а это начинало раздражать. Я мог объяснить, что взрослому человеку необходимо оставаться доступным, что ответственность не выключается нажатием кнопки, что десятки людей зависят от моих решений. Но за спиной Маши висел плакат с правилами парка. Первое правило гласило: «Не оставляйте детей без присмотра». О телефонах там ничего не было. Я выключил аппарат и отдал ей. Маша сама выбрала ячейку, положила телефон внутрь и повернула ключ. Затем надела резиновый браслет с ключом мне на запястье рядом с дорогим браслетом без очередей.

— Теперь ты точно здесь, — сказала она.

— Я и так был здесь.

— Не весь.

Мы пошли дальше. Старая часть парка начиналась за декоративной аркой, с которой облезала синяя краска. Музыка становилась тише, киоски попадались реже, а современные аттракционы уступали место каруселям, помнившим детей без мобильных телефонов и родителей без рабочих чатов. Маша заметила указатель раньше меня. Деревянная стрелка, перекошенная и выцветшая, показывала в сторону аллеи за колесом обозрения. На ней было написано: «ЛАБИРИНТ. КРИВЫЕ ЗЕРКАЛА».

— Пойдём туда, — сказала Маша.

Я посмотрел на пустую аллею. В её конце виднелась крыша старого павильона и несколько лампочек, горевших среди белого дня. Всё остальное вокруг было закрыто.

— Похоже, он не работает.

— Лампочки горят.

— Это ничего не значит.

— Ты тоже часто говоришь, что работаешь, когда просто смотришь в телефон.

Я усмехнулся и пошёл за ней. Бумажный билет шуршал во внутреннем кармане, а телефон остался в металлической ячейке вместе с двадцатью семью сообщениями и одной недостающей буквой. Впервые за много лет никто не мог со мной связаться. Позже я понял, что именно в тот момент ещё можно было повернуть назад.

Глава 3. Парк, в котором слишком тихо

Старая аллея начиналась сразу за колесом обозрения, но выглядела так, будто находилась в другом городе. Достаточно было пройти под облезлой аркой, чтобы музыка, детские крики и механический грохот остались позади. Сначала я решил, что дело в расположении динамиков. Современный парк тщательно контролировал, где посетитель должен испытывать радость, а где покупать её дополнительную порцию. Здесь, судя по всему, радость закончилась вместе с финансированием. По обе стороны аллеи стояли закрытые павильоны. Над одним висел выцветший космонавт с серебряным шлемом, над другим — пластиковый динозавр, которому кто-то отломил нижнюю челюсть. За мутными витринами виднелись сваленные декорации, обломки вывесок и мягкие игрушки, потерявшие цвет. Парк выглядел как человек, который долго пытался казаться молодым, а затем однажды перестал оплачивать процедуры. Маша шла впереди, наступая только на светлые плитки. Их было мало, поэтому маршрут получался сложным. Восемь лет — возраст, когда ребёнок способен придумать правила даже для разрушенной дороги. Взрослые делают то же самое, только потом называют это корпоративной культурой.

— Не убегай далеко, — сказал я.

— Я не убегаю.

— Ты идёшь быстрее меня.

— Значит, ты идёшь медленно.

Она перепрыгнула через трещину в асфальте и остановилась возле карты. Под мутным пластиком сохранился план старой части парка: карусель «Орбита», тир «Меткий ковбой», комната страха, лодочная станция и павильон игровых автоматов. Лабиринта кривых зеркал на карте не было.

— Может, его убрали, — сказал я.

— Тогда зачем стрелка?

— Стрелку забыли снять.

— А лампочки?

— Лампочки тоже забыли.

— Они сами горят?

— Их включили случайно.

Маша посмотрела на меня с сочувствием. Она уже понимала, что взрослые не знают ответов чаще, чем признаются, и потому пытаются компенсировать незнание количеством слов. Деревянный указатель торчал из клумбы в двадцати метрах от карты. Стрелка по-прежнему показывала вперёд. Под надписью «КРИВЫЕ ЗЕРКАЛА» проступали следы другой краски, будто раньше там было написано что-то ещё. Я провёл пальцами по дереву. Оно оказалось сухим и холодным, хотя весь день моросил дождь.

— Пап, ты теперь всё трогаешь? — спросила Маша.

— Я проверяю.

— Конструкцию?

— Очень смешно.

— Мне тоже понравилось.

Мы пошли дальше. Колесо обозрения за спиной ещё было видно между деревьями, но кабинки двигались беззвучно. Люди находились всего в сотне метров от нас, однако аллея оставалась пустой. Я пытался вспомнить, встречался ли нам знак, запрещающий проход, ограждение или хотя бы сотрудник парка, которому платили за фразу «сюда нельзя». Ничего такого не было. Пространство не запрещало двигаться дальше. Оно просто делало отсутствие запрета подозрительным. У закрытого киоска стоял автомат с газированной водой. Такие раньше размещали в больницах, школах и других местах, где людям требовалась награда за само присутствие. На автомате сохранилась фотография улыбающейся семьи. Отец в белом свитере держал бутылку, мать смотрела на него с восхищением, а ребёнок, вероятно, уже понимал, что в этой семье ему досталась роль причины для покупки. Цена была заклеена новым стикером: сто восемьдесят рублей.

— Он работает? — спросила Маша.

— Не похоже.

Она нажала кнопку. Внутри что-то щёлкнуло, загудело, и в нижний отсек упала бутылка. Маша достала её и показала мне. Пластик был чистым, этикетка — современной, срок годности заканчивался через семь месяцев.

— Ты платила?

— Нет.

— Положи обратно.

— Туда нельзя положить.

Я наклонился, открыл крышку отсека и попытался протолкнуть бутылку внутрь. Механизм не поддался. Кнопки на автомате не светились, терминал оплаты был тёмным. Мы стояли перед бесплатной водой и вели себя так, будто нашли тело. Капитализм хорошо воспитывает: человек скорее заподозрит преступление, чем подарок.

— Возьмём и потом заплатим сотруднику, — решил я.

— Какому?

Вопрос был разумным. Ни одного сотрудника вокруг не наблюдалось. Я убрал бутылку в Машин рюкзак и впервые пожалел, что телефон остался в ячейке. Не потому, что хотел ответить Роману. Мне требовалась карта, отзывы посетителей и доказательство, что данный участок парка существует. Современный человек не доверяет месту, пока не найдёт фотографию, сделанную другим современным человеком. Дальше аллея сужалась. Деревья росли ближе друг к другу, ветви соединялись над головой, и дневной свет становился серым. Справа показалась старая карусель. На круглой платформе стояли лошади с облупившейся краской, каждая сохраняла выражение торжественного ужаса. Цепь на входе провисла, калитка была открыта. Маша приблизилась, но я взял её за плечо.

— Не заходи.

— Почему?

— Она закрыта.

— Калитка открыта.

— Аттракцион не работает.

— Откуда ты знаешь?

— Здесь никого нет.

Маша посмотрела на пустую будку оператора. На стуле лежала раскрытая газета, рядом стояла картонная кружка с крышкой. Всё выглядело так, будто сотрудник вышел минуту назад. Только газеты давно никто не читал, а на кружке не было ни одного знакомого знака. Белый картон, чёрная крышка, никаких обещаний стать бодрее, успешнее или менее одиноким после двух глотков. Я потянул Машу дальше. В этот момент карусель вздрогнула. Где-то под платформой включился двигатель, заиграла музыка, и лошади начали медленно двигаться по кругу. Мелодия была знакомой, но я не мог вспомнить откуда. Возможно, её ставили во всех парках мира, чтобы дети связывали счастье с лёгким головокружением, а родители — с необходимостью ждать возле ограждения. Маша замерла. Я тоже, хотя взрослый человек обязан изображать невозмутимость перед механизмами, которые включаются без оператора.

— Она всё-таки работает, — сказала дочь.

— Автоматический режим.

— Тогда можно прокатиться?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я не знаю, когда она остановится.

— Ты же сказал, что всё безопасно.

— Я говорил про другие горки.

— Значит, здесь небезопасно?

— Значит, мы сюда не пойдём.

Карусель сделала ещё один оборот и остановилась. Музыка оборвалась посреди ноты. Одна из лошадей качнулась на металлическом шесте и застыла мордой к нам. На её боку кто-то нацарапал четыре буквы: «ЖДАЛ». Я не стал рассматривать надпись. Взрослая психика держится на способности вовремя объявить случайность неинтересной. Мы двинулись быстрее. Я уже решил вернуться к центральной части парка, но аллея сделала поворот, и впереди показался мужчина в рабочей форме. Он стоял на стремянке и прикручивал к фонарному столбу новую лампу. Оранжевый жилет, резиновые сапоги, пластиковый ящик с инструментами — редкий случай, когда человеческий облик полностью подтверждал профессию.

— Извините, — окликнул я.

Мужчина обернулся. Ему было около пятидесяти, лицо красное, на левой щеке след от защитной маски. Он спустился на две ступеньки, но не до конца, словно хотел сохранить преимущество в высоте.

— Лабиринт зеркал работает? — спросил я.

— Какой лабиринт?

— Там указатели. В конце аллеи.

Мужчина посмотрел в ту сторону, откуда мы пришли, затем на Машу.

— Здесь нет лабиринта.

— Вывеска есть.

— Вывесок много. Парк старый.

— Но павильон виден отсюда.

Я указал вперёд. За деревьями действительно просматривалась тёмная крыша, а под ней мигали редкие лампочки. Мужчина повернул голову, прищурился и снова посмотрел на меня.

— Там склад декораций.

— Вход открыт?

— Нет.

— Мы видели дверь.

— Значит, закрыта плохо.

Его ответы напоминали работу дешёвой службы поддержки: каждое новое сообщение не решало проблему, а лишь подтверждало её существование.

— Почему тогда нет ограждения?

— А вам обязательно нужно ограждение, чтобы не ходить туда, где делать нечего?

— Обычно парк как-то обозначает закрытые участки.

— Обычно люди остаются там, где играет музыка.

Он спустился со стремянки и захлопнул ящик. На его жилете не было ни названия парка, ни бейджа. Только грязная светоотражающая полоса.

— Возвращайтесь к аттракционам, — сказал он. — Здесь ребёнку неинтересно.

— Мне интересно, — возразила Маша.

Мужчина посмотрел на неё внимательнее, чем требовал разговор. Потом перевёл взгляд на меня.

— Детям многое интересно, пока взрослые не согласятся.

Фраза прозвучала странно, но я не успел спросить, что он имел в виду. Мужчина взял стремянку под мышку и пошёл в обратную сторону. Через несколько шагов его закрыли деревья. Я услышал один металлический удар, будто стремянку поставили на асфальт, затем всё стихло.

— Он злой, — сказала Маша.

— Он работает в выходной.

— Ты тоже работаешь в выходной.

— Поэтому и говорю.

Мы развернулись к центральной части парка. Я собирался вернуться к камерам хранения, забрать телефон и выяснить, кто отвечает за старую аллею. Возможно, написать жалобу. Жалоба — естественная реакция обеспеченного человека на всё, что не удалось приобрести немедленно. Однако за поворотом указатель стоял уже с другой стороны дорожки. Я был уверен, что раньше он находился справа, в клумбе, а теперь торчал слева возле дерева. Стрелка показывала не назад, а вглубь аллеи.

— Мы мимо него проходили? — спросил я.

— Да.

— Он стоял здесь?

— Не знаю.

— Ты же всё замечаешь.

— Не всё.

Я подошёл ближе. Под надписью «КРИВЫЕ ЗЕРКАЛА» появилась ещё одна строка. Буквы были мелкими, выцарапанными прямо по краске: «ВХОД ДЛЯ ТЕХ, КТО ОПОЗДАЛ».

— Что там написано? — спросила Маша.

— Ничего важного.

— Я умею читать.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Она прочитала вслух и улыбнулась.

— Это про тебя.

— Очень удачная рекламная кампания.

— Пойдём посмотрим.

— Мы возвращаемся.

— Ты боишься склада?

— Я не боюсь склада. Мне не нравится, что сотрудник сказал не ходить.

— А если бы он сказал идти?

— Мне бы всё равно не понравилось.

— Тебе вообще не нравится, когда говорят не так, как ты решил.

Я посмотрел на дочь. Вера наверняка гордилась бы этой фразой, если бы услышала. Иногда бывшие супруги продолжают воспитывать друг друга через детей. Это эффективнее адвокатов и гораздо дешевле.

— Пять минут, — сказал я. — Доходим до павильона, смотрим снаружи и возвращаемся.

— Ты всегда говоришь «пять минут», когда не знаешь сколько.

— Сегодня пять минут действительно означают пять минут.

— Хорошо.

— И за руку.

— Здесь никого нет.

— Именно поэтому.

Она вложила ладонь в мою. Мы пошли по стрелке. Карусель осталась позади, карта и автомат с бесплатной водой исчезли за поворотом. Шум центрального парка больше не слышался вообще. Даже колесо обозрения пропало из виду, хотя должно было возвышаться над деревьями. Через несколько минут показался павильон. Одноэтажное здание было шире, чем казалось издалека. Фасад украшали деревянные рамы в форме вытянутых лиц. Когда-то они наверняка выглядели весело, но годы исправили намерение художника. Краска отслоилась, улыбки потрескались, глаза заполнила дождевая вода. Над входом висела вывеска «ЗЕРКАЛА». Несколько букв не горели, поэтому издалека читалось только «ЕРКАЛА», словно название начиналось в месте, которого мы не видели. Дверь была приоткрыта. Между створкой и косяком оставалась щель шириной с детскую ладонь. Изнутри падал жёлтый свет.

— Снаружи посмотрели, — сказал я. — Теперь назад.

Маша не двигалась. Она смотрела на окно рядом с дверью. Стекло было тёмным, покрытым пылью, но отражение читалось отчётливо: деревья, дорожка, я и Маша, державшиеся за руки. Только в отражении между нами стоял ещё один человек. Высокий мужчина в светлом костюме находился прямо за нашими спинами. Я резко обернулся. Аллея была пустой.

— Что? — спросила Маша.

Я снова посмотрел в окно. Мужчина исчез. Остались только мы, причём отражение немного вытягивало наши фигуры: я выглядел выше и тоньше, Маша — совсем маленькой. Обычное кривое стекло. Дешёвый эффект, на котором когда-то зарабатывали до появления фильтров в телефонах.

— Ничего, — ответил я. — Показалось.

— Тебе часто показывается?

— Только по выходным.

Я потянул её назад, но дверь павильона открылась шире. Никто её не касался. Петли не скрипнули, ветер не поднялся, тень не шевельнулась. Просто щель стала достаточно большой, чтобы мы увидели узкий коридор, красный ковёр и кассовое окошко в глубине. За стеклом сидел пожилой мужчина в светлом костюме. Он поднял голову, словно давно ждал, когда мы перестанем делать вид, будто его нет, и показал два пальца.

— Двое? — спросил он.

Глава 4. Два билета

— Двое? — повторил старик.

— Пока да, — ответил я.

Он улыбнулся так, будто шутка принадлежала ему и он слышал её уже много лет. Улыбка была неприятно знакомой. Не лицо, не голос, не светлый костюм с широкими лацканами, а именно движение губ: сначала приподнимался левый угол, потом правый, с небольшим опозданием. Я улыбался так же на фотографиях, когда фотограф просил выглядеть естественно. Возможно, у мужчин моего возраста было ограниченное количество способов изображать дружелюбие. Кассовый коридор оказался чистым, хотя снаружи павильон выглядел заброшенным. Красный ковёр был вытерт посередине, деревянные стены покрывал тёмный лак, а под потолком горели круглые лампы в латунных оправах. Здесь пахло пылью, дешёвым одеколоном и нагретой проводкой. В детстве так пахли места, где взрослые получали маленькую зарплату за необходимость улыбаться чужим детям.

Маша первой переступила порог. Я задержался у двери и посмотрел назад. Аллея находилась там же: мокрый асфальт, деревья, несколько облезлых лиц на фасаде. Никакого тумана, внезапной ночи или других признаков того, что разумный человек должен немедленно бежать. Мистика вообще редко объявляет о себе честно. Обычно она выглядит как помещение, куда можно было не заходить.

— У вас открыто? — спросил я.

— Если дверь открылась, значит, открыто, — сказал старик.

— На карте вас нет.

— На картах много чего нет. Особенно того, что потом приходится искать.

— Сотрудник парка сказал, здесь склад.

— Он и на складе не был.

Старик говорил спокойно, почти лениво. Перед ним лежала раскрытая книга учёта, стоял небольшой металлический аппарат и висела табличка «ВОЗВРАТ ДЕНЕГ ПОСЛЕ ВЫХОДА НЕ ПРОИЗВОДИТСЯ». Формулировка выглядела избыточной: если человек уже вышел, требовать деньги назад обычно поздно. Рядом с табличкой был приклеен лист с правилами. Бумага пожелтела, но буквы сохранились хорошо. «Не бегать. Не трогать стекло. Не пытаться пройти сквозь собственное отражение. Детям запрещается оставлять взрослых без присмотра. Администрация не несёт ответственности за совпадения». Последний пункт мне понравился. Я много лет работал с договорами и знал: чем безумнее предупреждение, тем реальнее случай, после которого его добавили.

— Сколько стоит? — спросил я.

Старик посмотрел на Машу.

— Детский оплачивается сразу. Взрослый обычно потом.

— Обычно?

— Некоторые не задерживаются до оплаты.

— А нормальная цена у вас есть?

— Нормальная цена редко устраивает взрослых. Им нравится, когда сначала дёшево.

Я вытащил бумажник. В нём были две карты, водительское удостоверение, несколько купюр и скидочная карточка винного магазина, чьё существование после развода стало особенно заметным. Терминала на стойке не было.

— Картой можно?

— У вас телефон остался в камере хранения, — сказал старик.

— Я спросил про карту.

— Телефон тоже был картой.

Я замолчал. Маша стояла рядом и рассматривала правила. Она не удивилась тому, что незнакомый человек знает о камере хранения. Дети легче взрослых принимают невозможное, потому что ещё не потратили половину жизни на строительство удобной версии реальности.

— Вы следили за нами? — спросил я.

— Мне больше нечего делать?

Вопрос был справедливым, но неубедительным. Человеку в пустом павильоне действительно могло быть нечего делать. Старик протянул руку через круглое отверстие в стекле. Пальцы у него были длинные, ногти коротко подстрижены. Левый мизинец слегка изгибался внутрь. Я машинально убрал свою руку в карман. Мой левый мизинец был сломан в университете и сросся примерно так же. Совпадение. Администрация заранее сняла с себя ответственность.

— Двести рублей за детский, — сказал старик. — Взрослый на выходе.

— А если на выходе окажется десять тысяч?

— Тогда вы скажете, что вас не предупредили.

— Вы сейчас предупреждаете?

— Я отвечаю.

Я положил двести рублей на стойку. Старик не пересчитал купюры, а прижал их ладонью и сдвинул под книгу. Металлический аппарат оказался старым билетным компостером. Он повернул боковую ручку, внутри щёлкнул механизм, и из узкой щели выпали две полоски плотной бумаги. Один билет был голубым. На нём стояли дата, детская цена и слово «ВХОД». Второй — серым, без цены и даты. Вместо слова «ВХОД» на нём было напечатано: «ПРЕДЪЯВИТЕЛЬ».

— Здесь ничего не указано, — сказал я.

— Вы указаны.

— Где?

— С этой стороны не видно.

Я перевернул билет. Оборот оставался пустым.

— Вы всегда так разговариваете с посетителями?

— Не со всеми. Большинство ничего не спрашивает. Сфотографируют себя в первом зеркале, посмеются над животом и уходят довольные. Отличный бизнес: показать человеку то, что он и так знает, и взять за это деньги.

Эта мысль была мне близка. В рекламе мы делали примерно то же самое, только использовали красивых людей и не называли помещение лабиринтом. Маша достала самодельный билет.

— А этот считается?

Старик взял бумагу и прочитал надпись. Его лицо изменилось едва заметно: левый угол рта больше не пытался улыбаться. Он провёл ногтем по круглому отверстию, сделанному Тимуром у входа.

— Кто пробил?

— Мальчик на воротах, — ответила Маша. — Он сказал, теперь действителен.

— Он не знал, что делает.

— Значит, недействителен?

— Наоборот. Теперь придётся выполнить.

Старик посмотрел на меня. У него были серые глаза, чуть светлее моих. Вблизи он казался старше, чем из коридора, но не дряхлым. Таким мог бы стать человек, если бы прожил ещё тридцать лет и всё это время ни разу не выспался.

— Не нравится мне ваш аттракцион, — сказал я. — Верните деньги.

— Вы ещё не вошли.

— Тем более.

Старик раскрыл книгу учёта. Страницы были расчерчены на колонки: дата, количество посетителей, время входа, время выхода. Большинство строк заполнялись выцветшими чернилами. В некоторых напротив времени выхода стоял прочерк. Он нашёл чистую строку и поставил в первой колонке сегодняшнее число.

— Фамилия?

— Зачем?

— Чтобы вернуть деньги тому, кто их заплатил.

— Вы же только что сказали, что возврата нет.

— На табличке написано: после выхода. Вы ещё не вошли.

Мне не нравилось, что старик помнил собственную нелепую систему лучше, чем я успевал находить в ней противоречия. Я назвал фамилию. Он записал её медленно, аккуратным почерком, затем поднял голову.

— Имя?

— Антон.

Ручка остановилась над бумагой.

— Я знаю.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Хотел убедиться, что вы знаете тоже.

Маша засмеялась. Ей нравился старик. Дети охотно доверяют взрослым, способным раздражать их родителей.

— А меня как зовут? — спросила она.

— Мария.

— Маша.

— Это пока.

Я подался к стеклу.

— Что значит «пока»?

— Обычно люди вырастают и начинают требовать полного имени. Им кажется, что лишние три буквы добавляют серьёзности.

— Вы её раньше видели?

— Я видел много детей.

— Её?

Старик закрыл книгу. Щелчок обложки прозвучал громче, чем должен был.

— Если вы хотели обычный разговор, нужно было оставить телефон при себе. Там таких много.