Сорока

– Нет, Клавдийка, не из сказки – из жизни. – Агафья пристально посмотрела на Кланьку, проникла в самые зеницы ока, и у той холодок по спине побежал. – Сумеешь меня выручить?

– К-как выручить?

Хозяйка приобняла её и жарко зашептала в самое ухо:

– Ноне не вышло, девчонка больно крикливая попалась, ревунья. Матка её что-то поняла, сразу шасть – и за ворота. Приведи мне, Клавдийка, девчонку махонькую.

– Ты её съешь? – расширила глаза Кланька.

– Что ты мелешь? Ничего с ней не станется. Квёлой будет день-два, а у меня силы прибавятся, пяток годов с плеч долой. Ну, есть у тебя на примете такая девчонка?

Маленькие девчонки в их небольшом селе имелись, как без них, и в помещичьей усадьбе тоже, только не уведёшь никого со двора. За каждым ребёночком если не мать с бабкой, так старшие братья-сёстры приглядывают. Берут с собой малых на улицу, на закорках таскают. Кланька Варю так нянчила и знала, что за любой недогляд мать с отцом накажут. Поранится дитя – нянька виновата, шишку на лоб посадит – нянька хворостины получит.

– Не знаю… Трудно это, – пробормотала она.

– Ты уж поусердствуй. Не бойся, девчонка не вспомнит ничего, ни одна живая душа не узнает. Я не поскуплюсь, отблагодарю, у меня полон сундук всякого добра. Хочешь монисто, серёжки золотые?

Кланька нахмурила широкие брови. И монисто, и серёжки ей хотелось, да только не покрасоваться в них, не пофорсить. Мать заметит, удивится: «Откуда это у тебя?» – и не скажешь, что на дороге нашла. Одну серёжку баба может потерять, но не две. Монисто – тем более. Тяжёлое оно, расстегнётся, упадёт – сразу почуешь. А вот кабы бы сокровенное желание тётка Агафья исполнила…

Та оказалась догадливой.

– Ай тебе не мёртвое золото, а живого кого надобно? – И рассмеялась.

– Не сумею я, – пробормотала Кланька и робко посмотрела на ведьму: не рассердилась ли?

Агафья как будто не рассердилась. Махнула рукой: «И ладно, не к спеху» – и заговорила о другом. О том, что хочет строить баню, уже брёвна привезла.

– Да ты, должно быть, сама видала, эвон куча под окном. Будет баня хорошая, просторная. Негоже мне в печи мыться.

– Тётя Агаша, а ты родимое пятно свести можешь? – припомнила Кланька.

– Это кому?

– Да я просто так спросила, из интереса.

– Видала я возле тебя белявую девчонку с пятном. Сродница? – спросила ведьма.

– Сестра родная.

– Я догадалась. Сестра, кто же ещё, ежели ты за неё хлопочешь.

– Не хлопочу. Велика важность – пятно! – фыркнула Кланька и всё выложила. И то, как Марфуша лыковой мочалкой щёку в кровь разодрала, и то, о чём отец с матерью ночью разговаривали.

Агафья поднесла блюдо с ломтями хлеба и кусочками тонко порезанного нежно-розового сала с мясными прожилками.

– Угощайся, Клавдийка.

Кланька сглотнула слюну.

– Так пост, нельзя скоромное. Бог накажет.

– Чудная девка! – хохотнула ведьма. – Сало в пост нельзя, а гадать можно, полсела порешить за-ради кучерявого чуба – опять же греха нет.

Подковырнула ведьма! Кланька поджала губы, покосилась на блюдо. В самом деле, чего это она? На заимку к Агафье бегает и Бога не боится, а тут сало какое-то! Она взяла хлеб, положила сверху несколько ломтиков скоромного угощения и стала есть.

Хозяйке это поглянулось, она одобрительно кивнула.

– И ладно… Хочешь, научу тебя на картах гадать?

– Гадать? Взаправду, как ты? – поперхнулась Кланька, торопливо дожевала хлеб, отряхнула ладони.

Пока она гремела глиняным носиком рукомойника, с тщанием намыливала руки, как велели, хозяйка сменила скатерть на чёрную и достала шкатулку.

– Садись, Клавдийка. С картами надобно обращаться обережно, уважительно. Не кидать, не бросать. В чёрную ткань заворачивать. Помни, что через них тебе бесы отвечают.

У Кланьки дыхание перехватило. Она-то думала – забава, картинки занятные, а тётка Агафья была серьёзна, карты перемешивала с благоговением.

– Тридцать шесть братьев и сестриц, бесов и бесовиц… Мне всю правду расскажите… Карты не врут, надобно их понимать.

Ведьма толковала, какая карта что означает, а Кланька старалась всё хорошенько запомнить. Дорога, слёзы, прибыль, хлопоты, свидания, разговор… Она подняла глаза и вскрикнула от испуга: за спиной тётки Агафьи ухмылялся рогатый чёрт. Кланька и нос пяточком разглядела, и копыта, и смоляную шерсть – ну самый натуральный чёрт, как на картинках рисуют.

Она зажмурилась, а когда открыла глаза, никого подле ведьмы уже не было.

– Ты чего испугалась? – удивилась Агафья.

– Почудилось страшное… – пролепетала Кланька. – Пойду я, тётя Агаша, не то маманя хватится.

Хозяйка собрала карты, завернула в чёрный платок.

– Завтра приходи, дальше учить буду.

Кланька не ответила. Не придёт она. Не забава это, коль черти мерещиться начали.

Тётка Агафья правильно расценила молчание и сказала, убирая шкатулку в поставец:

– Довольно наводить тень на плетень, Клавдийка. Мне девка вроде тебя нужна, чтобы грамоте знала. Надобно её науке колдовской обучить, чтоб умела всё, что я умею. И когда придёт моё время помирать, передать силу, знания и чёрную книгу. Хочешь ты этого, Клавдийка?

Кланька потупила взор. Учиться ведьмовской грамоте она и не помышляла. Тогда отец отлупцует кнутом так, что она долго на лавку присесть не сможет, или вовсе из дома выгонит. Слухи по селу пойдут, тётка Наталья, конечно, огородит Гришку от невесты с душком.

– Не сумею я, – прошептала она.

– Не сумеешь, ино не приходи ко мне. Бесталанная девка мне не требуется, – сурово ответила Агафья. Она впервые так резко заговорила с Кланькой, и та съёжилась.

– Меня тятька прибьёт, из дома выгонит.

Агафья разочарованно протянула:

– Ну-у, Клавдийка… Волков бояться – в лес не ходить. Кто тебе дороже: тятька или Гришка Балакирев? Без меня тебе его не заполучить. И полгода не пройдёт, как повенчается он с Лизой Свешниковой, она его суженая, а не ты.

– Ты же баяла, что Гриша моим будет, – решилась возразить Кланька.

– Верно. Ежель я тебе подсоблю. А без меня пойдёт под венец Гришенька с Лизой.

– Обманываешь, ты меня обманываешь! – Кланька вскочила со скамьи, бросилась в сени.

…Уже возле дома она опамятовалась, что забыла у ведьмы сапожки и корзину. Про плетюху мамка, пожалуй, и не вспомнит, потому что такого добра у неё много, а вот про обувку спросит непременно. Да что сапожки! Сравнить с тем, что ведьма сказала, – пустяк, чепуховина. Неужто и правда женится Гришка на Лизе, а Кланьку побоку?

– Врёт, всё врёт… Поглядим ишшо!

Её охватила злая, отчаянная весёлость, такая, что захотелось разом и хохотать, и рыдать.

По большаку вдоль села, взявшись за руки, ходили с песнями разряженные девки, и Варя среди них. Парни держались на расстоянии, смеялись, лузгали семечки. В весёлой толпе Кланька не увидела ни Лизы, ни Гришки. Дома остались или убежали от своих товарок и друзей и сейчас жадно целуются за амбаром. Она ясно представила обнимающуюся пару и заплакала от бессилия.

Варя позвала:

– Кланя, иди к нам!

– Да пропади ты пропадом! – прошипела та. По счастью, её не услышали.

Кланька проскользнула в дом.

Марфуша умаялась и спала на печи, взрослые праздно посиживали за самоваром и разговаривали. Мамка разливала чай, резала второй сладкий яблочный пирог.

– До темноты гуляла бы, покуда молодая, – пожурила Кланьку бабушка. – Товарки-то твои, слышно, песни поют. Бабой станешь – ужо не погуляешь.

– Сапожки давай сюда, в сундук спрячу, – вытерла руки маманя. – Где они?

Кланька опустила голову, уставилась на босые грязные ноги.

– Чего молчишь?

– Нету… потеряла.

– Ты обманываешь, что ли, Клава? – не поверила мамка. – Как можно обувку с ног потерять? Иль ты снимала её?

– Снимала, идти не могла, неловко, – обречённо вздохнула Кланька. – На шее оне висели, а после… не знаю, куда делись.

– Как это не знаешь? Как не знаешь? Ты где-ка была, вспомни. В каком месте сняла?

Где была, она не призналась бы и под пытками.

– У околицы сняла.

– И оставила? – вклинилась бабушка.

– Не помню…

Маманя всплеснула руками:

– Теперь не найдёшь, нет! Чужие в селе, заберут – не охнут. Новёхонькие сапожки!

– Будет тебе причитать, – оборвал отец. – Давно бы уже сходили к околице и поискали.

– Я утром поищу, – подняла глаза Кланька.

– Утром! Утром уж искать будет нечего. Сейчас иди, поищи хорошенько. – Мать вернулась к столу, пригубила чай. – Ох-ох, в кого такая растяпа пошла? Не в мою родову.

– В мою, хочешь сказать? – громыхнул батя.

Кланька тихо вышла за дверь. На улице смеркалось. Скоро чернота накроет и село, и всё вокруг. А в лесу-то волки рыщут, видели их. Страшно! Она едва не повернула обратно, взялась за скобу… и опустила руки. Сознаться, что бегала на заимку, было страшнее во сто крат. Отец такого греха не простит, особенно в церковный праздник. Кланька зажмурилась и в мыслях увидела багрового от ярости отца, как закричит он: «На заимку?! К ведьмачке?!» – и запустит чем-нибудь тяжёлым. Тут уж уворачиваться только успевай.

Она горестно вздохнула и поплелась к околице. Послонялась часок по большаку, послушала, как поют-заливаются девки, и вернулась домой.

– Не нашла сапожки, мамань, темнотища уже. Утречком поищу.

Та досадой отмахнулась:

– Да разве найдёшь? Новые ноги уже у сапожек.

Наутро Кланька поднялась вместе с матерью, которая на рассвете выгоняла в стадо корову, и побежала на заимку. Дорогой думала: «Кабы не было дома тётки Агафьи! Зайду потихоньку, заберу обувку». Встречаться с ведьмой ей совсем не хотелось.

Хозяйки дома и правда не оказалось, только вот избу она закрыла на замок. Кланька прилипла к окну, вгляделась – никого.

– Потом спрошу, как в лавку придёт, – решила она. Но знала уже, что подойти к Агафье не посмеет.

Глава 5

– Смекай, баба, про капусту, Воздвиженье пришло, – говорила мамка и выпаривала в бане бочки и кадушки с можжевеловыми ветками.

Отец рубил скрипучие белые кочаны, самые тугие и крепкие откладывал на засолку. На лавках и у печки была свалена капуста, как недавно яблоки.

Пришла родня – отцова сестра, её взрослая замужняя дочь, бабушка – и закипела работа пополам с весельем. Марфуша сдирала верхние листья и бросала в лохань для коровы, бабы стучали в деревянных корытцах сечками, шутили, травили байки и пели песни.

Бабушка мяла с солью капустное крошево, пока оно не становилось податливо-мягким, и звала мать:

– Дальше ты сама, Дарьюшка. Ты мастерица капусту солить.

Маманя укладывала разрубленные пополам кочаны в бочку, сыпала сверху капустное крошево, прибавляла морковь и свёклу, порезанную соломкой, затем придавливала новыми половинками вилков. Набитую бочку прикрывала деревянным кружком и пригнетала камнями.

– Чтобы кисла, да не перекисла! – улыбалась мать.

– Будь, капустка, бела да хрустка, чтоб дом был полон, стол богат, – подхватывала золовка.

Кланька, хлебнувшая вместе со всеми браги, с удовольствием думала о капустной вечёрке и ждала её с нетерпением. Набегут подружки и парни, будут угощаться чаем с горячими капустными пирогами, танцевать и петь. Должно быть, и Гришка Балакирев придёт. В прошлом году приходил, тогда-то Кланька и положила на него глаз.

Песня про соловушку в зелёном саду летала по избе под перестук сечек, взвивалась под потолок, искала простора. Никто не услышал, как стукнула дверь и через порог шагнула… Агафья.

– Здравствуйте вам! – громко поздоровалась она.

Песня оборвалась. Бабушка охнула, маманя уронила в корыто сечку, занесла руку, всю в капустном крошеве, хотела, верно, осенить себя крестным знамением.

Страх подпрыгнул к Кланькиному сердцу. По её душу заявилась ведьма, другого быть и не могло.

– Мне нужен шорник, – сказала Агафья, – он дома?

Мамка опомнилась, прошмыгнула в горницу, где подальше от баб шил упряжь отец, и что-то зашептала.

«Не выйдет, – тревожно мелькнуло в голове у Кланьки, – он такой, тятька». Батя всё же вышел, мрачный, губы в нитку, и довольно невежливо спросил:

– Чего надобно? Я шорник.

Агафья не отвела взгляд. Оказывается, ей понадобилась конская упряжь. Зачем? Ведь лошади у ведьмы не имелось. На неё, на Кланьку, хотела поглядеть, а про упряжь для вида приплела.

Тятька вышел с Агафьей в сени. Не хватило у него духу отказать: хомут, уздечка, недоуздок, шлея, вожжи и всё остальное стоит недёшево, а деньги всегда нужны.

Тихо стало в передней. Бабушка вздыхала и творила молитву, мать переглядывалась с золовкой и всё месила и месила белую капустную стружку. Марфутка кривила рот, собираясь разреветься. Не поняла, глупая, почему взрослые примолкли, но тревогу почувствовала.

– Мам… – позвала она.

– Ш-ш-ш! Нишкни!

Работа возобновилась, когда вернулся отец, снова робко затюкали сечки.

Кланька заглянула к нему в горницу:

– Тять, а зачем тётка Агафья приходила?

– Тебе-то какое дело? Купила для лошади всё, что требуется, и ушла.

– А у неё и лошадь есть?

– Знамо есть, у ворот стояла.

Отлегло от сердца у Кланьки. Она подосадовала, что не вышла на крыльцо.

– Тётка Агафья ничего не спрашивала?

– Я с ведьмой лясы точить ещё буду? – вспылил тятька и отправил Кланьку рубить капусту.

Мало-помалу волнение улеглось, быстрее замелькали руки, бойчее застучали сечки.

– Принесла же нелёгкая, – покачала головой мать. – Давайте ещё песню сыграем, бабоньки да девоньки, успеем потосковать. Варятка, начинай!

Звонкий голос Вари вспорхнул под самую матицу, песню подхватили остальные.

Что пониже было города Саратова,

А повыше было города Царицына,

Протекала-пролегала мать Камышенка-река;

Как с собой она вела круты красны берега,

Круты красны берега и зелёные луга.

***

В печи томилась корчага щей, стол ломился от угощений: рассыпчатой варёной картошки, солёных грибов, ватрушек, блинов и, конечно же, капустных пирогов. Они получились у мамки пышные, румяные, с поджаристой масленой корочкой.

Вместе с сумерками пришли гости, во дворе послышались оживлённые голоса и смех.

– Кланя, идут, идут! – метнулась от окна Варя.

– Ой, я же ишшо не одета!

Кланька кинулась переодеваться. Из сундука достала праздничный сарафан, поверх него надела короткий шугай, вплела в косу красную ленту. Жаль, сапожки не вызволила у Агафьи, сейчас бы обулась и павой прошлась по земляному неровному полу.

В избе точно стало светлее от блеска бисера на девичьих венцах, серёг и бус; пёстро и нарядно сделалось от ярких сарафанов.

Кланька отыскала глазами Гришку, и сердчишко трепыхнулось. И прежде он был хорош, а в белой косоворотке, расшитой красными и золотыми нитками, стал ещё милее. Рядом с ним на скамье лепилась Лиза Свешникова, смущённая, улыбчиво-счастливая. И она, и Гришка сияли, как новенькие монетки-серебрушки. У Кланьки заныло в груди от дурного предчувствия.

– Жених и невеста! – закричали подруги. – Кланя, ты ещё не слыхала? Ведь просватали Лизу за Гришу. Глянь, сидят парочкой, ровно голубки.

– Просватали? А как же…

Пол зашатался под ногами, свет померк. В голове звенело: «Без меня тебе его не заполучить. На другой год повенчается он с Лизой Свешниковой, она его суженая, а не ты».

Кланьку придавило горем. Веселье вокруг, смех и шутки её не трогали, капустный пирог вяз в зубах, сладкий грушевый взвар отдавал горечью. Не видела она подруг и парней, никого не замечала, кроме глуповатых от счастья жениха и невесты, державшихся за руки.

– Песню сыграем, подруженьки? – вскочила она и звенящим голосом затянула печальное:

Говорила я другу милому,

Говорила я, слёзно плакала…

Смотрела Кланька только на Гришку и его одного увещевала:

Не женись ты, мил сердешный друг,

Ах ты милый мой сердешный друг…

За столом стали шушукаться и переглядываться. Отец свёл брови, маманя опустила руку на его плечо, успокаивая, и через силу рассмеялась:

– Сём-ка, Кланя, тоски-печали нам на беседе не надобно. Неужто повеселее песен нет? Поди-ка лучше в сенцы, принеси жбан браги. Гляди, у гостей кружки пустые.

Стоило Кланьке выйти за дверь, как за спиной послышались торопливые шаги. Она обернулась и в тающем вечернем свете из окна в сенях увидела мать.

– От позору тебя спровадила, негоже так перед людьми-то открываться. Ты всё по Гришке, чай, вздыхаешь?

– Да-а-а… – всхлипнула Кланька.

– Он тебе обещался?

– Не-е… Тётка Наталья баяла, что на мне Гришку женит, а сама…

– Ну, ну, полно, голубонька, нашла об ком страдать. Шаматон7[7] этот Балакирев, Лизка ещё с ним набедуется. Что мне соха, была бы балалайка! Парни-то эвон какие красивые и работящие есть и у нас, и в Петровке, и в Покровке. Никитка глаз с тебя не сводит. А этот что? Токо на балалайке бренчать. Лучше б его на войскую взяли, лягушатников бить.

Маманя гладила Кланьку по голове, как маленькую, вытирала ушком платка слёзы.

– Посватался к другой, и пущай. Поди умойся, не показывай этому шаматону слёз.

Скрипнула дверь, маманя ушла. Кланька вняла совету и умылась у бочки с холодной дождевой водой. Послушала, как поют в доме плясовую песню и уловила среди голосов рокоток отца. Сердито вытерла рукавом шугая лицо.

– Будет вам веселье! Такое веселье – наплачетесь!

Зайти в избу и снова увидеть сияющих Гришку с Лизой было нестерпимо. Тётка Агафья тоже хороша: сперва приманила Балакиревым, а потом как ушат холодной воды на голову вылила. Скажи она правду, Кланька поплакала бы да и вышибла клин клином. Никита на неё заглядывается, это так. Но она за столько месяцев сроднилась, живьём срослась с мыслью о Гришке, и отступиться от него уже не могла.

– На всё пойду, не сверну. Моим будет, – сузила глаза Кланька и, притопнув, затянула:

По сеничкам ходила я, гуляла,

Гришеньку будила, кликала:

«Поди, Гриша, ночевать ко мне;

У меня, вишь, дома нет никого,

Мой батюшка в Ярославль-город,

Моя матушка у тётушки в гостях,

А сестрицы в посиделочках сидят.

Мои братцы, вишь, малёшеньки,

Малёшеньки и глупёшеньки оне,

Только лягут спать – не проснутся,

Хоть проснутся – не дознаются,

Дознаются – не умеют, как сказать».

На дворе уже смеркается,

Солнце за лес закатается.

В песне милого друга завали Ваней, и Кланьке было мстительно-приятно менять имя, как будто она столбила рядом с Гришкой место.

***

Дни у Кланьки потекли один тоскливее другого. От Свешниковых с девичников прибегала Варя – она водила дружбу с младшей Лизиной сестрой – и рассказывала, теперь уже в подробностях, как пропивали на сватовстве невесту, какую кладку8[8] за неё запросил старик Свешников, кто будет дружкой жениха, сколько подвод нарядят для свадебного поезда.

Кланька морщилась, изнывая от ревности:

– Не хочу знать, молчи.

– Ты же сама спрашиваешь, – удивлялась сестра.

– Пропади оне пропадом! Богатую кладку затребовал, как за царевну какую. И тёлку, и шубу, и сапоги, и деньги. А за что? Тоща как моща, ростом с аршин.

В рябое от капель окно молотил дождь. Низкие серые тучи, казалось, задевали боками печные трубы изб по ту сторону дороги. Тоска… Кланька вздыхала и бралась за веретено.

Несколько дней назад, ещё до ненастья, она бегала на заимку. Дорогой мысленно умоляла тётку Агафью посидеть дома, не уходить никуда по делам. Та и верно оказалась во дворе. Одетая в дорогой сарафан с пуговичками от шеи до подола, она запрягала гнедую кобылу в новую лёгкую телегу.

– А-а, стрекоза-егоза прилетела! – обрадовалась ведьма. – Одумалась? Толковая девка от такого подарка, что я предлагаю, не откажется.

Кланьке стало неловко.

– Я, тётя Агаша, сапожки свои у тебя позабыла.

– Так ты за-ради обувки пришла?

– Не токмо за-ради обувки, – опустила голову Кланька. – Лизку просватали за Гришу Балакирева. Свадьба скоро.

Тётка Агафья торжествующе улыбнулась, её тёмные глаза блеснули.

– А я тебе разве не так сказывала?

– Ты можешь сделать, чтобы он не женился на Лизке? – мучительно покраснела Кланька.

Хозяйка подтянула чересседельник, поправила хомут, седёлку, похлопала лошадь по раздвоенному заду.

– Свадьбу расстроить я могу, Клавдийка. Плати денежки, и Гришеньке твоему опротивеет невеста, сам от неё откажется. Аль ещё что случится.

– Платить? – растерялась Кланька, захлопала ресницами. – А много ли надоть?

Агафья посмотрела с прищуром и назвала цену, довольно высокую. Да хоть бы и меньше сказала, и полтины у Кланьки не водилось. Она насупилась. То ласкова с ней хозяйка, ленты и бусы задарма суёт, а то вот такая – надменная, гордая, на кривой козе не подъедешь, как говаривала мать. Небось потому, что одна дерзкая девчонка не пожелала колдовскому ремеслу учиться.

– Я задарма ворожить не стану, не положено у нас, – объяснила Агафья. – Бесов уважить надобно, петушка им чёрного поднести, заколоть и кровь в землю вылить. Любят они кровь петушиную. На всё деньги требуются.

Кланька вспомнила, как наступила в овраге на падаль, и содрогнулась от омерзения. Не лиса, значит, кочета утащила, ворожея бесам подношение делала.

– У меня нет денежек, – пробормотала она и, робея, посмотрела ведьме в глаза: – Ты баяла, девчонку махонькую тебе желательно. Я приведу, есть у меня на примете.

– Есть? Ну дак приводи, за плату сойдёт, – кивнула Агафья. – Сделаю всё, что просишь. А девчонку, так и быть, потом. Я верю тебе, ты не обманешь.

Она принесла из избы сапожки, великодушно предложила подвезти Кланьку до села. Та испуганно отказалась: заметят бабы – греха не оберёшься, и добиралась на своих двоих.

– Где ты сапоги отыскала? – всплеснула руками мать.

Кланька, огорчённая ведьминым равнодушием, не успела придумать никакого мало-мальски правдоподобного объяснения и брякнула то, что в голову заскочило:

– Там… на жердине висели, на околице.

– Да как же? Не было их там. Неужто у кого-то совесть взыграла, вернули обувку? – Маманя бережно протёрла сапожки краем запона, завернула в рушник и убрала в сундук.

Кланька принялась ждать. День прошёл, второй и третий.

– Ну, что там у Свешниковых? – с надеждой спрашивала она Варю.

– Песни играли… Лизе платье подвенечное шьют, красивое, с кружевами!

Кланька нетерпеливо перебивала:

– Да ты не это мне рассказывай. Не ругаются жених с невестой?

– С чего им ругаться? – изумлялась сестра. – Чай по любви женятся. Воркуют, как голубь с голубкой.

«Голубь с голубкой». От таких слов хотелось плакать. Обманула ведьма, эдак до самой свадьбы можно сидеть и ждать, когда Гришка с Лизой поцапаются, – и не дождаться.

И вдруг – случилось, и совсем не так, как думалось Кланьке. Не опостылела невеста жениху, она загуляла.

Началось с того, что приехал к Балакиревым сродник из города. Парень как с картинки, одет по моде: в жилетку с золотыми пуговицами, шляпу и блестящие сапоги. Гришка привёл его к Свешниковым.

Лизка взглянула на гостя, и от такого великолепия у неё зашёл ум за разум, как мать её говорила: «Дочку нечистый попутал». Она глаз не сводила с Гришкиного сродника, аж дырки прожгла на бархатной жилетке, улыбалась ему, а про жениха и не вспоминала. Тот сидел как на иголках, красный, опозоренный.