Сорока

Кланька впилась глазами в белую, ненатруженную руку с серебряным перстнем-печаткой на безымянном пальце. На печати проглядывала ломаная линия в круге.

– Карты говорят, что любой парень, какой приглянется, твоим будет, – подняла глаза Агафья.

– И Гришка Балакирев?

– Любой, кого пожелаешь, хочь барин. Деньги будут, жизнь сытая, достаток. За барского сына тебя просватаем, хочешь?

– На кой мне барин? А вот Гришку бы…

– Пригожий парень, хочь и не шибко толст.

Голова пошла кругом у Кланьки, кровь ударила в лицо. Будто издалека слышала она голос Агафьи:

– До старой старости доживёшь, все тебя уважать будут и бояться. Свысока на других глядеть будешь.

– За что же меня бояться?

Агафья вместо ответа аккуратно смешала карты, собрала их в колоду и вложила в Кланькину руку.

– Ну, чуешь что-нибудь?

– Ничего не чую… Ой, кольнуло ладонь!

– Вот и ладно, вот и ладно, – заворковала Агафья и зашлась мелким смехом: – Это они тебя на скус пробуют, скусная ты ай нет. Приняли тебя карты-то!

Кланьке хотелось понять, что это означает, однако ведьма объяснять не стала.

– Ступай домой. После приходи, покажу тебе кое-что интересное.

Конечно, Кланька придёт. Обманет маманю, ускользнёт как-нибудь из дома.

– А грибы-то я не собрала! – спохватилась она. Столько времени в лесу пропадала – и явится с пустом, без единого гриба и ягодки.

Агафья успокоила: не беда. Покажет, мол, местечко, там грибов хоть косой коси. Она проводила Кланьку до просеки и махнула рукой:

– Во-он туда ступай, шагов пятьдесят, не боле, и всё увидишь.

– Спасибо, тётя Агафья.

Кланька шла и считала шаги, загибая пальцы, – пять раз по десять: с арифметикой у неё не ладилось. Через пятьдесят шагов открылась ей чудесная полянка. Солнце свободно гуляло между редкими соснами, ноги мягко утопали во мху. Сколько Кланька ходила в лес, а этого места припомнить не могла. Из зелёного ковра то тут то здесь торчали золотисто-коричневые шляпки белых грибов. Жадными руками Кланька ворошила мох, выковыривала боровики с пузатыми ножками, растущие целыми семействами. Шагу ступить нельзя было, чтобы не раздавить гриб. Через несколько минут лукошко с горкой заполнилось отборными, крупными грибами.

Кланька посмотрела на солнце, с сожалением вздохнула: «Быстро времечко пролетело, дома, небось, пообедали» – и ускорила шаг.

С увала Варя и Марфуша ушли. Видно, ждали-ждали, проголодались и убрели домой. Кланьке ничего не оставалось, как передохнуть чуток и идти в село.

В избе уже отобедали, со стола убрали. Отец притулился у окна и ковырял шилом хомут, зажав его коленями. Повернул голову на скрип двери и проворчал:

– А, заявилась старшая… Сестёр бросила!

– Оне сами не захотели со мной, ягоду собирали. Ты глянь лучше, тятя, какие грибы. Белые! – похвалилась Кланька и с гордостью поставила лукошко на скамью, заваленную обрезками кожи.

– Что врёшь, какие белые? Не время им, рано.

Отец отложил хомут, взял в руки боровик. Недоверчиво колупнул треснутым ногтем шляпку, понюхал.

– И правда белые… А Евсей баял – нету покуда. Где взяла?

– За увалом. Я, тять, шла, шла и набрела на полянку. Грибов на ней – пропасть!

– Добрые грибы. С яишенкой их – объеденье! Или барыне из Лощины продать. Говорят, она хорошо платит.

Лощиной называли деревеньку с помещичьей усадьбой в трёх вёрстах от села.

Кланька выдохнула: не будут её ругать за то, что бросила сестёр. Она взахлёб рассказывала про грибное местечко и осеклась, когда батя между прочим обронил:

– С утречка пойдём, покажешь поляну. Побалуемся часик.

Делать нечего, повела Кланька отца в лес – и не нашла того грибного места, как ни старалась. Батя досадливо качал головой, уговаривал хорошенько подумать и припомнить.

– Куда сворачивала после оврага, направо или налево?

– Никуда не сворачивала, тятенька, прямо шла.

Он плюнул, уселся на траву, раскурил самокрутку.

– Знать, лешачиха тебе подарочек сделала. Угодила ты ей.

Глава 3

На заимку Кланька прибегала редко. Днём взрослые находили ей работу и в поле, и в избе, и на дворе, а вечером идти через лес она трусила: баяли, что мужики видели волков, а кто-то из охотников напал на медвежий след.

У Агафьи на столе всегда посвистывал самовар, когда бы Кланька ни пришла в гости, на большом блюде лежал пахнущий анисом пеклеванный хлеб, пряники и баранки. Хозяйка угощала чаем с вареньем и мёдом, дарила пятачки на орешки и ленты в косу. Домой Кланька возвращалась с грибами, да такими крупными, что отец чесал в затылке: «Эх, пятнай тебя! Лешак нашу Клавку любит!»

Лешак был, конечно, ни при чём. Агафья, провожая молоденькую гостью, толковала:

– Пойдёшь по тропе, повернёшь налево – и будут тебе грибы.

Кланька слушалась и приносила в село полное лукошко рыжиков.

«И чем я ей приглянулась?» – удивлялась она и как-то спросила, осмелев:

– Тётя Агаша, у нас бают – ты ведьма.

– Ты меня боишься?

Кланька помотала головой:

– Не боюсь, ты ко мне добрая. В гости зовёшь, привечаешь, грибные места показываешь. Тятька говорит – леший меня любит.

– По нраву ты мне, оттого и привечаю.

Кланька зарделась от удовольствия. Вот вам, ведьма людей не любит, а её, девчонку, выделяет.

В селе готовились к сенокосу, ждали, когда распогодится. Отовсюду слышался стук да звон – это мужики отбивали косы, чтобы те резали траву как бритва и долго не тупились.

Косили сообща, всем селом, только Агафью среди баб Кланька не увидела. Нашла, небось, в лесу лужайку, припасла уже разнотравья для своих коз. Поперёк луга растянулись косари – мужики, парни, бабы, девки. Кланька, наряженная в лучшую одежду, как на праздник, шла рядом с матерью и словно нехотя замахивалась косой, а трава сама падала к ногам зелёными волнами. Остро и свежо пахло кошениной.

Девки зубоскалили с Гришкой:

– Эй, работничек, до пирогов охотничек! Береги пятки!

Тот отшучивался, озорно блестя глазами. Останавливался, вытаскивал оселок и точил косу.

– Гришенька, мне наточи, – сейчас же подлетала какая-нибудь девка.

– Дедко Евсей всем точит, – кивал он на шалаш, возле которого примостился старик с кринкой воды и бруском.

– У тебя так ловко выходит, коса как бритва, – льстила девица.

Гришка довольно усмехался, забирал литовку и бренчал оселком по лезвию.

Кланька исподлобья смотрела на это непотребство, будто вертушки отбивали у неё наречённого жениха. А что, разве не так, ведь карты поведали, что Балакирев будет её мужем.

– Вертихвостки… А он тоже хорош, изменщик… – процедила она, бросила работу и потрогала пальцем лезвие косы, действительно уже не такое острое.

– Гриша, и мне наточи.

Тот, надуваясь от важности, взял литовку. Пока он возил бруском по жалу косы, Кланька разглядывала не таясь его нежное, как у девушки, лицо с едва пробивающимися усиками и русый чуб из-под загнутых полей гречневика4[4], украшенного ради праздника лентой.

– Держи, теперь вострая.

Забирая у Гришки косу, Кланька дотронулась до его руки, будто не нарочно, и засмеялась. Он фыркнул, как жеребец.

– Сём-ка5[5], поросль молодая, задерживаете! – раздался за спиной звонкий бабий голос. – После играться будете.

Она, радёшенькая, что их с Гришкой связали в пару, замахала косой с удвоенным старанием и сказала нараспев:

– Коси, коса, пока роса! Роса долой, и мы домой!

Солнце выпило всю росу, но в село, конечно же, никто не ушёл. Кошенину ворошили граблями, чтобы жаркие лучи и ветер высушили её, сгребали в валы. Бабы наладились стряпать в котле кулеш с салом. Сытный запах варева дразнил, напоминал о том, что скоро будет отдых и обед.

– Уморилась, поди? – спросила мать.

У Кланьки давно отяжелели руки. Она ответила, что нисколечко не устала: пусть Гришка с будущей свекровью, тёткой Натальей, видят, какая она усердная работница.

Косари расселись возле шалашей тесными кружками. Черпали из котелков горячий кулеш, каждый подставлял под деревянную ложку ломоть хлеба, чтобы не запачкать праздничную одежду. Нерасторопная Кланька не успела пристроиться рядом с Балакиревым, её опередила прыткая Лиза Свешникова, маленькая, Гришке по плечо, в цветастом шёлковом платке, низко надвинутом на лоб, чтобы уберечь лицо от загара. Белкой скакнула она к шалашу, протиснулась между парнями и расположилась рядом с Кланькиным женихом, бесстыдница. Раскраснелась, глаза так и полыхали.

Лиза притворялась, что не дотянется до утиральника с разложенной снедью, и просила Балакирева: «Гришенька, подай яичко», «Гришенька, дай кусочек пирога с кашей… Вот спасибо, кавалер!» Ластилась к нему, будто других парней нет. Вон их сколько: и Федя, и Савва, и Мишка, и Коля… А Никита какой пригожий! Не-ет, ни на кого не смотрит, ей, распутнице, чужого жениха подавай.

Гришка нырнул в шалаш и вернулся с балалайкой.

– Жарь, паря! Давай плясовую! – крикнул Никита и первым поднялся с примятой травы. Одёрнул рубашку, глянул чёртом и прошёлся вприсядку, выбивая каблуками комья земли.

Гришка рвал струны, балалайка звенела под одобрительные возгласы мужиков и баб.

– Эхма! Кабы скинуть мне двадцать годов, уж показала бы я, как плясать надо! – озорно воскликнула Кланькина мамка.

– Тебя и сейчас, Дарья Миколаевна, никто не перепляшет.

– Лиза Свешникова хорошая плясунья. Лизонька, пройдись!

Та не заставила себя упрашивать, оправила сарафан и не пошла – поплыла, не приминая, казалось, травы и мягко поводя руками. А сама не отрывала от Гришки глаз из-под опущенных ресниц. Смотреть на это не хватало сил.

– Мамань, я ногу занозила, болит… – пожаловалась Кланька. – Домой пойду, дозволишь?

– Ступай, работников и без тебя хватает. Дёгтем намажь. Дёготь, он любую занозу вытянет.

Морщась и прихрамывая для вида, Кланька поплелась в село. Когда стихли звуки балалайки и луг с косарями остался далеко позади, она круто свернула в лес и побежала на заимку.

***

Дверь избушки была приоткрыта ради сквознячка, значит, хозяйка дома или отошла недалеко по какой-нибудь надобности. Покидая избу надолго, ведьма всегда навешивала замок.

Кланька вошла без стука, как своя, огляделась: Агафьи в избе нет, крышка подпола откинута. Не иначе, там под корытом ноги хозяйки с мягким местом лежат, как маманя рассказывала.

– Тётенька Агаша!

В ответ – тишина, ни звука. Кланька на цыпочках приблизилась к прорубу, боясь увидеть на земляном полу торчащие ноги без всего остального, но узрела лишь крутую лестницу и мешок картошки. Должно быть, корыто лежало дальше, в густой темноте подпола.

Брякнула щеколда в сенцах. Хозяйка вошла в переднюю, поставила на скамью ведро воды: на ключ, видно, ходила.

– Клавдийка! Прибежала-таки! А сказывала, что не сможешь в сенокос… Ты бы от подпола отошла, упасть долго ли.

– Маманя говорит, что ты в сороку превращаешься, а ноги под корытом лежат. Я подглядеть хотела, – призналась Кланька.

Агафья затряслась от смеха:

– Брешут люди. Не знают ничего толком, вот и выдумывают. А ты, стрекоза-егоза, зачем прилетела?

Кланька вылила свою великую печаль: подлая Лизка Свешникова думает увести жениха. Другие девки тоже не промах, а Лизка – змея. Бельмами голубыми парней околдовывает.

– Погадай, тётя Агаша, на Гришеньку.

– Гадала уже. Карты не любят, когда их без надобности тревожат, – посуровела ведьма. Посмотрела на поникшую Кланьку и оттаяла: – Не думай ничего, твоим сокол будет. Да и любой парень, на которого глаз загорится, никто от тебя не уйдёт. На что тебе этот Балакирев? Видала я его… хлипкий, ветром качает. Ты-то девка справная.

– Экая важность! Были бы кости…

– Ладно. Вижу, спокою тебе не будет. Сейчас покажу кой-чего.

Тётка Агафья зажгла свечу и велела Кланьке долго смотреть на вытянутый огонёк. Подтолкнула к глиняной миске с водой.

– Закрой глаза… теперь открой. Что видишь?

Кланька ничего не видела, лишь замершее перед взором красное пятнышко, похожее на лепесток, и уже открыла рот, чтобы сказать об этом, как различила в воде мужской силуэт. Это был Балакирев. Сбоку – вылитый. Нос, лоб, подбородок – точно Гришкины. Плечи шире стали, вот тебе и «ветром качает». Он сидел за столом и что-то говорил, губы его шевелились. Разглядела Кланька и себя с рогачом у печи, небось, собиралась накормить своего Гришеньку наваристыми щами.

– Себя вижу и Гришку. За столом сидит, обедает, – прошептала Кланька. Низко наклонилась над чашей, пытаясь рассмотреть всё до мелочей, и случайно задела миску. Вода качнулась, видение утонуло в ней. Сколько бы Кланька ни таращила глаза, больше никого в отражении не увидела.

– Ну вот, довольная? – хитро улыбнулась Агафья.

– Ишшо какая довольная!

И всё же не думать о Лизке Свешниковой у Кланьки не получалось. А ну как соперница сейчас подолом перед Гришкой взмётывает, покуда невеста на заимке сидит?

– Чего опять брови свела?

– Тётя Агаша, ты можешь Лизку извести? – собралась она с духом.

– Извести? – поперхнулась хозяйка и спросила совсем как тогда про курицу: – А тебе не жалко её?

– Да я, тётенька, не жалистная. Маманя моя чуть что – слёзы льёт, убивается, а я не такая. Она говорит – я не в её родову пошла.

– Брось, не ревнуй. Ты красивше. Лизка супротив тебя, что воробей против сороки. На Гришку все девки заглядываются, мне полсела извести? Не хмурься, на-ко пряничка поешь.

Кланька засобиралась домой. Как бы маманя не вернулась с сенокоса раньше! Она думает, что с перевязанной ногой дочка ковыляет, а её как ветром сдуло.

Одним махом добежала Кланька до села. Дома, к счастью, никого не оказалось. Она нашарила под крыльцом мазницу6[6] с дёгтем, замарала ступню и замотала тряпицей.

Совсем уже затемно появились родители с сёстрами. Отец нёс Марфушу на руках, ласково щекотал её бородой и бормотал: «Умаялась, попрыгунья, грабельками траву ворошила. Ну, спи, спи…»

– Не болит нога? – озабоченно спросила маманя, когда увидела Кланьку.

– Ужо не болит.

– Вот, я же толкую: дёготь – верное средство. Варя, ставь самовар, сейчас за стол сядем.

Душу Кланьки переполняли радость и спокойствие. Она не шугнула, по обыкновению, кошку, а взяла её на руки и приласкала. Грезилось ей отражение в воде – она и Гришка, сидящие за столом, как муж и жена.

– Кланя, – потянула за подол Марфуша. Дома она окончательно проснулась, будто и не дремала на руках у отца.

Кланька поморщилась. Уж и помечтать не дают, мешают.

– Ну чего тебе?

Малая показала лыковую мочалку.

– Пелесину пошибче потереть – отойдёт?

– Это не грязь, дурочка.

– А с мылом?

– Попробуй, – усмехнулась Кланька.

Сестрёнка забилась в угол между бревенчатой стеной и сундуком и затаилась там, покуда маманя не позвала к столу.

– Где-ка ты, баловница?

Та засопела, выбралась из укрытия. Мать взглянула и вскрикнула, заголосила: правая щека Марфуши кровоточила, разодранная мочалом. Сестрёнка захныкала, мать с причитаниями умывала её у рукомойника.

– Кто тебя надоумил, горе ты моё?

– Никто-о… сама-а…

Поздним вечером, когда младшие сёстры уснули, Кланька подслушала разговор родителей. В избе было тихо и темно, только лучина горела в кухне.

– Илья, – долетел шёпот, – дозволь мне отвести Марфушу к Агафье. Ты же не слепой, видишь… Девка всё ж таки.

Что-то грохнуло. Звякнула посуда, и Кланька поняла, что отец ударил по столу кулаком.

– Безбожница! Не сметь!

– Тише, тише, детей разбудишь, – плачущим голосом молила мамка.

Тятька ронял короткие фразы, будто рубил слова топором:

– Домового кормишь. Я молчу. Терплю.

– Полно, какого домового? Для Мурки это молоко.

– Терплю, – повторил батя. – Но на заимку— не сметь! Не дам! Не дам душу её погубить. Выпорю вожжами. Выпорю, коли поперёк меня пойдёшь.

Маманя всхлипнула. В тишине Кланька слышала, как потрескивает лучина.

– Ить девка же, Илюша…

– У меня ли сердце не болит? Болит! На куски рвётся.

Мать что-то прошептала, и отец ответил уже мягче, спокойнее:

– Бог даст, пропадёт пелесина, когда Марфа подрастёт. А нет, так сыщется тот, кто её и с пятном полюбит.

Кланька лежала не шевелясь, боялась, что скрипнет под ней деревянная кровать. Вот оно как, маманя хотела Марфутку к Агафье вести, думала, что она от пятна на лице избавит. А сумеет ли? Да всё равно теперь, раз тятька запретил. Спросить-то можно за-ради интереса, помогать сестрёнке у неё и мысли не возникло. Велика важность – пелесина! Не слепая, не глухая, руки-ноги на месте.

Потухла лучина. В темноте полз шелестящий шепоток: «И не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого…» – это молилась маманя. Кланька смежила веки, и сон сморил её.

Глава 4

В летней горячке Кланьке стало не до Агафьи. Лошади и корове сена ох как много требовалось. Не заготовишь, так зимой околеет скотина от бескормицы. Нагнало тучи, дождик брызнул – сгребай сыроватую траву в копны; распогодилось – снова разваливай, чтобы солнышко её просушило.

Кланька ловко работала граблями, и тётка Наталья по-доброму улыбалась:

– Вот так девка, невеста какая выросла! Ай, право, женю на тебе Гришку.

У невесты пламенели щёки. Войдёт она в дом Балакиревых законной женой, коли Гришкина мать её так любит. Кланька весело переглядывалась с женихом, косилась на Лизку и со злорадством отмечала, как та мрачнеет. То-то же!

Отдыхали лишь по большим церковным праздникам. Отец говорил: «Работа работой, а Богу помолиться тоже надобно» – и вёл всё семейство на церковную службу.

В аккурат на Яблочный Спас в храм заявилась ведьма Агафья. Кланька своими глазами видела, как стояла она с решетом яблок в притворе, не молилась и не осеняла себя крестным знамением. В церкви, пропахшей яблоками, было не протолкнуться, но бабы всё же приметили Агафью, заволновались, зашушукались: «На кой притащилась? Богомерзкие дела творить в светлый праздник, как пить дать!» Кланьке мнилось, что ведьма смотрит ей в затылок, и от этого волоски на коже вставали дыбом.

«Чепуха! Эвон сколько народу, где тут увидишь», – хорохорилась она, а сама боялась, что после литургии Агафья подойдёт и спросит при матери, а главное – при отце: «Чего не прибегаешь в гости, Клавдийка, ай зазналась?»

Ничего этого, по счастью, не случилось. После службы народ высыпал на церковный двор. Отец Тихон кропил святой водой сложенные на столе яблоки и груши в туесах и корзинах.

Кланька с опаской высматривала Агафью. Та, необыкновенно улыбчивая, угощала яблоками чужую бабу с младенцем на руках, видать пришедшую к кому-то в гости на праздник. Свои не приняли бы подношения, побоялись, а незнакомка перекрестилась и взяла. Отец Тихон рокотал басом: «С праздником вас! С Преображением Господним!» – и махал кропилом. Прихожане жмурились от капель воды и не замечали, как ведьма обхаживает молодуху, а Кланька встревать не собиралась.

Тётка Агафья тянулась к ребёночку, метилась поцеловать, тот прятал лицо на материнской груди и ревел. Кланька обмерла: в руках у ведьмы блеснуло лезвие ножа. Или это было кольцо?

Бабы засуетились у стола, разбирали корзины с яблоками, угощали друг друга. Тётку Агафью заслонила пёстрая толпа, а когда отхлынула, ведьма куда-то подевалась. Верно, убралась к себе на заимку.

Мамка достала из корзины три краснобоких яблока, ещё мокрых от святой воды, и раздала Кланьке и сёстрам:

– Кушайте на здоровье, детки!

***

На столе распевал самовар. В избе повсюду лежали не обрезки кожи, из которых батя шил конскую упряжь, а яблоки: на подоконниках, на печи, на скамье, на полу в корзинах. Вчера отец с матерью натрясли плодов, сёстры собирали их и глотали слюнки. Ах, как пахли яблоки, так и хотелось вонзить зубы в сладкую мякоть! До заутрени – ни боже мой, нельзя, особенно мамкам, у которых детишки на кладбище лежат. Иначе на том свете ребяткам яблочками не полакомиться. У Кланьки два братика спали мёртвым сном под могильными холмиками. Боженька всех парнишек забрал, одних девок оставил.

Марфуша хрустела яблоками, откусывала сразу от двух, жадюга, пальцы слипались у неё от сладкого сока. Пирог маманя испекла с яблоками, и взвар приготовила из яблок и груш, и оладьи нажарила с яблочным припёком, и в блины положила яблочную начинку. Теперь ешь – не хочу.

Приплелась в гости, опираясь на батог, Кланькина бабушка. Её усадили в красный угол под образа, дали большой кусок пирога из серёдки, помягче.

Прежде Кланька могла сидеть за самоваром и два и три часа, пить чашку за чашкой, с мёдом и мамкиными пирогами, а теперь её подмывало улизнуть из-за стола – и бегом на заимку. Сегодня хоть до поздней ночи гуляй, никто не хватится. Когда ещё такой случай подвернётся? За окном раздавались балалаечные трели и девичий смех.

– Я на улицу, мамань, – поднялась Кланька.

Мать с улыбкой кивнула:

– Иди, гуляй, покуда праздник… Да погоди-ка!

Она отошла к сундуку и вытащила из его объёмистого нутра свёрток, а из свёртка – сапожки на каблучках, бережно протёрла краем запона короткие голенища.

– Свадебные… Надень-ка, в аккурат должны быть. Нога-то у тебя почти как моя.

Раньше мамка даже примерить сапожки не разрешала, а теперь расщедрилась. Кланька быстро обтёрла ладонями ступни, натянула сапожки, завязала шнурки и осторожно прошлась по земляному полу, будто по гвоздям.

– Не жмут?

Она ответила, что не жмут, хотя ногам, не знавшим обуви, кроме лаптей и валенок, было непривычно и тесно.

– Невеста, красавица! – заклохтала бабушка.

Мамка сунула Кланьке корзину яблок – угощать подруг.

– Уродились сладкие какие, крупные. Раздавай, не жалей. Так заведено… Да каблуки не сбей смотри, не попорть!

Кланька загадывала, что до заимки долетит махом в новых-то сапожках, да просчиталась. Ходить на каблуках оказалось не так легко, ногу приходилось ставить аккуратно, точно в танце. Пяткой землю не потопчешь. Эдак она и к ночи не вернётся! Кланька сняла сапожки, связала узелком шнурки и повесила на шею, как это делали странники.

У Агафьиной избы высился штабель сосновых оструганных брёвен, строить что-то задумала хозяйка.

Кланька взбежала на крыльцо:

– Ты дома, тётя Агаша?

– Дома, дома, – отозвалась ведьма, – заходи, Клавдийка. Пришла меня проведать?

– Всё недосуг, едва вырвалась. Мамке сказала, что на гулянье иду. Она раздобрилась и сапожки свои дала.

– Сапожки дала? А ты босиком бегаешь, обувку на шее таскаешь, – рассмеялась Агафья.

– Ноге узко с непривычки.

Кланька поставила корзину яблок на белую скатерть.

– Гостинца тебе принесла. Кушай на здоровье!

– Из церкви? Святой водой окроплённые? – прищурилась Агафья.

– Нет, из дома.

– Смотри! А то с энтих, церковных, пучить меня будет, как жабу болотную.

Кланька удивилась. Ведьмы, понятное дело, всего церковного на дух не выносят, да ведь тётка Агафья в храме была, в притворе стояла, и не пучит её.

– Нужда заставила, Клавдийка, – вздохнула хозяйка. – Немощь одолевает, яблочко молодильное мне надобно. Видишь, как я постарела?

– Ты как мамка моя. Иль чуть старее, – польстила Кланька, но и сама увидела, что Агафья права: в её волосах появились белые прядки, от носа к губам залегли глубокие морщины, пальцы подрагивали.

Ведьма криво усмехнулась:

– Молодуха я, говоришь? Это из-за яблочек молодильных. А лет-вёсен мне ой как много!

– А что за яблочки молодильные, из сказки?

Кланька готова была поверить, что где-нибудь в глухой чаще растёт яблоня с золотыми плодами и серебряной листвой, и никто не знает туда дорогу, кроме ведьмы. Ходит она с корзиной за яблоками и ест их, когда захочет, а не после Преображения.