Срок годности. Цикл Неприкосновенный запас - НЗ

Назад не возвращались.

— Сколько было ваших вчера? — спросил я.

— Четверо, — ответила Вера. — Они поставили другую метку. Крест в круге.

— Значит, после них вошли ещё двое.

— И до сих пор внутри, — сказал Савва.

— Или вышли не ногами, — добавил Шило.

Кочет снял с плеча ружьё и проверил капсюли.

— Тая, со мной. Савва, держишь вход. Остальные ждут.

— Нет, — сказал я.

Десятник повернулся.

— Чего?

— Если там повреждена внутренняя герметизация, вы принесёте всё на одежде. Сначала проверка воздуха.

— Ты из щели проверишь?

— Для начала.

Я достал из футляра стеклянную колбу, тонкую медную трубку и маленькие мехи. Трубку обернул чистой тканью, смоченной реактивом, и просунул в темноту. Несколько раз сжал мехи.

Ткань осталась голубой.

— Кислота низкая. Активного Цветения у входа нет.

— Вот и славно.

— Я не закончил.

Вторая полоска проверяла сернистые соединения. Третья — избыток углекислоты. Потом я поднёс к щели клетку с жуком.

Савва уставился на неё.

— Ты всё время носишь с собой жука?

— Его зовут Фёдор.

— Правда?

— Нет.

Жук побегал по дну, попробовал грызть прутик и остался жив. Я поставил клетку на землю.

— Теперь можно.

Кочет пролез в щель. Следом исчезла Тая.

Минуту ничего не происходило.

Потом изнутри раздался голос десятника:

— Чисто. Заходите.

Шило полез первым. Я — за ним. Пришлось повернуться боком и втянуть живот. Стальной край двери прошёл в пальце от лица. На нём белел старый высохший налёт.

За дверью начинался наклонный коридор. Бетонные стены были сухими. Пол покрывала тонкая пыль, нарушенная множеством следов. Четыре цепочки принадлежали вчерашнему дозору. Две свежие уходили вниз.

Ламп было три: наша и две дозорные, оставленные на крюках. Их огонь стоял ровно.

— Вчера здесь была одна, — сказала Вера.

— Вторая не наша, — подтвердил Кочет.

Савва, оставшийся снаружи, выругался.

— Что? — крикнул десятник.

— Ничего! Просто не люблю, когда неизвестные люди оставляют свет в подземельях.

— Кто ж такое любит, — пробормотал Шило.

Я подошёл к чужой лампе. Простая жестяная плошка, фитиль из льна, жир. Коснулся корпуса.

Тёплый.

— Они близко, — сказал я.

Кочет поднял ружьё.

Коридор спускался метров на двадцать и упирался в круглую дверь. Точнее, в то место, где она должна была быть закрыта.

Свинцовая обжимка лежала на полу, разрезанная ровной полосой. Стеклотканевый шнур был вынут из паза и аккуратно свёрнут у стены. Массивная створка приоткрыта.

— Ваши это сделали? — спросил я.

Вера побледнела.

— Нет. Дозор не вскрывал.

Кочет приблизился к двери. Тая опустилась на колено, изучая следы.

— Двое вошли, — сказала она. — Один вышел.

— Куда вышел? — спросил Шило. — Мы бы встретили.

— Вышел в коридор. Потом вернулся внутрь.

Кочет толкнул створку стволом.

За ней вспыхнул электрический свет.

Не дрогнул фитиль. Не зажглась свеча. Под потолком ровно и бесшумно загорелась длинная стеклянная трубка.

Мы замерли.

Где-то в глубине сооружения заработал механизм. Сначала низко загудел, потом щёлкнул несколько раз. По стенам побежала мелкая дрожь.

Савва сунул голову в коридор.

— Это что?

— Электричество, — ответила Вера.

Он посмотрел на светящуюся трубку.

— Да ну нахуй.

В этот раз никто не стал спорить.

Кочет распределил нас без долгих совещаний. Савва остался у наружной двери. Шило и Мотя — возле круглой, с лебёдкой и клиньями. Тая пошла первой. За ней десятник, потом Вера и я.

— Почему он впереди меня? — спросила Вера, кивнув на Кочета.

— Потому что у меня ружьё.

— А у меня револьвер.

— У меня борода гуще.

— Убедительно.

По ту сторону двери находился короткий тамбур. Пол и стены были облицованы молочным стеклом. В потолке темнели десятки отверстий. На противоположной стене горела зелёная стрелка.

Я успел сделать два шага.

Створка за спиной двинулась.

— Держать! — рявкнул Кочет.

Шило с Мотей навалились на неё снаружи. Металл продолжал закрываться, неторопливо и равнодушно. Мотя вставил в щель лом. Лом выгнулся. Шило всадил рядом клин и ударил молотом.

Дверь остановилась, оставив проход шириной в ладонь.

Под потолком щёлкнуло.

— Назад! — крикнул я.

Из отверстий ударил белый туман.

Кочет вскинул ружьё, словно собирался застрелить потолок. Тая прижалась к стене. Вера закрыла лицо локтем. Я задержал дыхание и шагнул под струю.

Туман оказался холодным. Он лёг на кожу, защипал глаза. Запах формалина смешался с чем-то хвойным.

— Не стрелять! Обработка!

— Какая ещё, к ебене матери, обработка?! — Кочет закашлялся.

— Обеззараживание.

— Сразу сказать не мог?

— Я здесь впервые.

— А говоришь уверенно.

— Это помогает окружающим не паниковать.

— Не помогает!

Туман прекратился. В стенах загудело, вытягивая пары. Зелёная стрелка погасла. Вместо неё загорелись две строки:

ОБРАБОТКА ЗАВЕРШЕНА

ЗАГРЯЗНЕНИЕ: ДОПУСТИМО

— Оно пишет, — прошептала Тая.

— Это табло, — сказала Вера.

— Я вижу, что не икона.

В её голосе не было страха. Только раздражение человека, которому объяснили очевидное.

За тамбуром открывался прямой коридор. Свет включался впереди и гас позади, сопровождая нас. По стенам шли трубы, каждая отмечена своим цветом. Красная, синяя, жёлтая, зелёная. Краска лежала ровно. На полу не было ни пыли, ни воды.

Я провёл пальцем по стене.

Чисто.

— Семьдесят лет, — сказала Вера.

— Или семь дней.

— Что?

Я показал палец.

Она ничего не ответила.

Через пятнадцать метров коридор раздваивался. Слева висела табличка «ТЕХНИЧЕСКИЙ БЛОК». Справа — «ХРАНЕНИЕ». Свежие следы уходили направо.

Тая присела.

— Один волочил ногу. Обратно никто не шёл.

— Найдём, — сказал Кочет.

Он двинулся к хранилищу.

Я повернул налево.

— Горин, — окликнула Вера.

— Электричество не растёт на стенах. Если сооружение работает, у него есть источник. Я хочу знать, насколько долго он собирается работать и что выключится первым.

— Следы ведут в другую сторону.

— Вот и прекрасно. Значит, там люди, а здесь ответы.

Кочет посмотрел на Веру. Она — на меня.

— Пять минут, — решила она.

Дверь технического блока отъехала в стену сама. За ней находилась комната с металлическими шкафами. Большинство приборов ничего мне не говорило. Стрелки, лампы, ряды одинаковых переключателей. Один шкаф был открыт. Внутри бесшумно вращался блестящий вал.

Кочет потрогал его стволом.

— Не надо, — сказал я.

— Почему?

— Не знаю. Поэтому и не надо.

В дальнем углу стояли четыре больших цилиндра. Три молчали. Четвёртый едва заметно вибрировал. От него по полу уходила труба, помеченная синей полосой.

— Вода, — сказала Вера.

— Скорее всего. Подземный поток крутит машину. Машина даёт ток.

— Семьдесят лет?

Я посмотрел на открытый шкаф. На петлях не было пыли. На полу возле цилиндра темнели свежие капли масла.

— Нет.

За стеной грохнул выстрел.

Кочет оказался в коридоре раньше, чем эхо стихло. Тая — сразу за ним. Я выхватил пистолет и побежал следом, очень надеясь, что противник проявит уважение к моей профессии и нападёт на кого-нибудь другого.

Второй выстрел прозвучал ближе.

— Свои! — крикнул Кочет. — Савва!

Ответа не было.

Мы миновали тамбур. Клинья держали круглую дверь. Шило лежал на полу, зажимая плечо. Между пальцами текла кровь. Мотя прятался сбоку с молотом. Савва сидел у стены и растерянно смотрел на дырку в рукаве.

Напротив круглой двери, в полутьме входного коридора, лежал человек.

Кочет навёл ружьё.

— Живой?

— Был, когда стрелял, — ответил Савва.

— Кто начал?

— Он вышел из темноты. Я сказал остановиться. Он пальнул.

— А ты?

— Я тоже.

— Последовательно.

Человек застонал.

Тая приблизилась к нему вдоль стены. Пнула в сторону короткий карабин, перевернула раненого на спину.

Мужчине было лет сорок. Седая щетина, грязная куртка, кожаная маска на шее. Левая штанина ниже колена пропиталась кровью и блестела. Пуля Саввы вошла в живот.

— Второй где? — спросил Кочет.

Раненый улыбнулся красными зубами.

— Внутри.

— Живой?

— Был.

— Имя.

— Моё или его?

Кочет наступил ему на простреленную ногу.

Раненый выгнулся, ударился затылком о бетон и завыл.

— Оба, — уточнил десятник.

— Я — Ломоть. Он — Кашин. Мы с Заречья.

— Кто послал?

— Никто. Следы вашего дозора увидели. Решили проверить.

— Врёшь.

— Само собой. Но правду всё равно не успеешь вытрясти.

Он закашлялся. На губах запузырилась кровь.

Вера опустилась рядом, разрезала куртку и прижала к животу свёрнутую ткань.

— Пуля прошла навылет, — сказала она. — Кишечник задет.

— Это хорошо или плохо? — спросил Ломоть.

— Плохо.

— А говоришь спокойно.

— Это помогает окружающим не паниковать.

Я поймал её взгляд. Она не улыбнулась.

— Не лезьте внутрь, — выдохнул раненый.

— Почему? — спросил я.

— Потому что Кашин умнее меня. Увидел свет и сразу сказал уходить. А я… Там столько добра. Вы не представляете.

— Что там?

— Еда. Ящики. Тысячи.

Шило перестал стонать и поднял голову.

— Какая еда?

— Всякая. Банки. Мешки. Коробки. Чистые, как из лавки. Кашин одну вскрыл…

— И?

Ломоть закрыл глаза.

— Она тёплая была.

По коридору прокатился глухой удар.

Клин у круглой двери сдвинулся на палец.

Мотя поднял молот.

— Дверь давит, — сказал он.

Это были первые слова, которые я от него услышал. Голос оказался высоким, почти детским.

— Ставь второй клин, — приказал Кочет.

— Не поможет, — сказал я. — Механизм сильнее. Либо идём внутрь все, либо уходим сейчас.

— Шило не дойдёт.

— Дойду, — процедил рабочий. — За такие деньги без рук доползу.

— Какие деньги? — спросила Вера.

— А ты думаешь, мы за дневную ставку в эту дыру полезли?

Она перевела взгляд на Кочета.

Десятник выругался.

— Потом. Тая, забинтуй Шило. Мотя, лебёдку внутрь. Савва, берёшь раненого.

— Он же сдохнет.

— Снаружи сдохнет точно.

Ломоть приоткрыл глаза.

— Спасибо, добрый человек.

— Я хочу допросить тебя позже.

— А я уж растрогался.

Мы протиснулись в тамбур. Савва с Мотей тащили раненого на снятой куртке. Шило шёл сам, прижимая перевязь к плечу. Как только последний моток троса оказался внутри, Мотя выбил клин.

Круглая дверь закрылась.

Ломоть тихо засмеялся.

— Вот теперь все в одной банке.

— Заткнись, — сказал Савва.

— Следи, чтоб крышка не вздулась.

Снова ударил белый туман. Мы переждали обработку. Ломоть закашлялся кровью и больше не шутил.

— К хранилищу, — приказал Кочет.

Теперь никто не спорил.

Первая дверь хранилища была распахнута. За ней стояли стеллажи.

Я видел богатые склады. Видел зерновые подвалы, где крысы жирели до размеров кошки. Видел частные коллекции старого алкоголя, за одну бутылку которого можно купить хорошую лошадь. Видел аптечный сейф, набитый ампулами инсулина, и взрослого мужика, который рыдал перед ним, потому что холодильник умер на тридцать лет раньше.

Но ничего подобного передо мной ещё не было.

Стеллажи уходили во тьму ровными улицами. Ящики стояли от пола до потолка. Жестяные банки, стеклянные бутыли, металлические бочки, тюки в промасленной ткани. На каждом ряду светилась табличка с номером. Воздух был сухим и прохладным. Ни плесени. Ни мышиного помёта. Ни запаха гнили.

Шило забыл о плече.

— Мать моя родная.

— Не трогать, — сказала Вера.

— Я только посмотрю.

— Руками?

— Глаза у меня слабые.

Кочет двинул его прикладом в грудь.

— Сказано — не трогать.

В центре прохода лежал второй человек.

Кашин.

Он сидел, прислонившись к стеллажу. Между ног стояла открытая банка. В правой руке была зажата ложка. Левая лежала на животе. Глаза открыты. На губах засохла белая пена.

Ломоть застонал, узнав товарища.

— Говорил же, сука… говорил…

Я подошёл к трупу. Кожа на лице посинела. Зрачки расширены. Ногти целы, следов рвоты нет. Смерть наступила быстро.

На банке не было старой этикетки. Белая жесть, чёрные буквы:

РАЦИОН ВОССТАНОВИТЕЛЬНЫЙ № 4

ПАРТИЯ 86-08-11

УПОТРЕБИТЬ ДО 86-08-14

Я перечитал цифры.

— Что там? — спросил Кочет.

— Дата.

— Старая?

— Позавчерашняя.

Савва нервно хохотнул.

— Ну да. А приготовил кто? Бессмертный президент?

— Сегодня тринадцатое августа восемьдесят шестого года, — сказала Вера.

— Я знаю дату.

Она забрала банку. Поднесла к свету. Внутри оставалась серая каша с кусочками мяса.

— Может, старый календарь, — предположил Кочет.

— Тогда совпадение дня, месяца и двух последних цифр года, — сказал я. — Слишком старательное.

— Он умер от еды? — спросил Ломоть.

Я понюхал кашу. Крупа, жир, сушёный лук. Никакой горечи. Пинцетом вынул кусок мяса. Плотный, розоватый. Свежий.

— Не знаю.

— Так узнай. Ты же сроковщик.

— Я определяю порчу. Не воскрешаю дураков.

В воротнике мертвеца темнела точка. Я наклонился. Чуть ниже уха торчала короткая игла, тонкая, как рыбья кость.

— Его убили.

Тая уже осматривала стеллажи.

— Отсюда, — сказала она.

В металлической стойке напротив обнаружилось маленькое отверстие.

Кочет резко оттащил меня за шиворот.

— Все из прохода!

Мы укрылись за торцом стеллажа. Ничего не произошло.

— Ломоть, — позвал десятник. — Где вы взяли банку?

Раненый не ответил.

Савва потряс его за плечо. Голова Ломтя качнулась и замерла. Вера приложила пальцы к шее.

— Умер.

— Великолепно, — сказал Кочет. — Один от еды, второй от нас. Полная ясность.

— Кашин снял банку не с полки, — сказал я.

— Почему?

— Здесь пыль.

Я показал на нижнюю полку. Тонкий серый слой лежал нетронутым. Банки стояли плотно, без пустых мест.

Тая вернулась к трупу и подняла его фонарь. Луч выхватил продолжение прохода. В двадцати метрах виднелся открытый ящик.

Рядом на полу белело пятно.

Мы приблизились вдоль соседнего ряда, держась за металлическими стойками. Кочет шёл первым. Я не возражал. Борода действительно давала ему преимущество.

В ящике лежали такие же рационы. Десятки белых банок. У каждой — позавчерашняя дата производства.

На полу валялась ещё одна. Невскрытая.

— Он её уронил, — сказала Тая.

— А автомат выстрелил, когда Кашин вошёл в проход, — добавил я.

— Почему не выстрелил в нас?

Я посмотрел вверх. На балке горел маленький зелёный глазок.

— Может, ещё думает.

Зелёный свет стал красным.

Мы упали почти одновременно.

Игла звякнула о металлический ящик там, где секунду назад находилась голова Кочета.

Десятник выстрелил вверх. Грохот ударил между стеллажами, вернулся десятком раскатов. Лампа и красный глаз исчезли в облаке осколков.

Тая метнула нож. Из соседней балки посыпались искры.

— Назад! — крикнула Вера.

Красные точки зажигались одна за другой по всему хранилищу.

Мы побежали.

Стрелки били бесшумно. Звенели о банки, стучали в ящики, крошили бетон. Мотя тащил Ломтя, пока Кочет не схватил его за плечо.

— Брось! Он мёртвый!

Мотя остановился, посмотрел на тело, будто только сейчас это понял, и разжал руки.

Шило споткнулся. Савва подхватил его за здоровую руку. Я прикрывал голову футляром с инструментами. Это было глупо. Но смерть с целыми реактивами казалась ещё глупее.

У выхода створка начала закрываться.

Тая проскользнула первой. За ней Вера. Кочет развернулся и выстрелил по ближайшему красному глазу. Савва толкнул Шило в щель.

Мотя не успевал.

Я бросил футляр, ухватил его за ремень и дёрнул. Широкий рабочий врезался в створку плечом. Щель стала уже.

— Боком! — заорал я.

Он повернулся. Металл прижал ему живот.

Мотя завыл и забил ладонями по двери.

Кочет сунул ствол ружья в щель. Сталь хрустнула. Створка остановилась на мгновение.

Я упёрся ногой в стену и потянул Мотю на себя. Савва и Вера схватили с другой стороны. Рабочий выскочил, содрав куртку и кожу с живота.

Кочет отпустил ружьё.

Дверь сомкнулась, перекусив ствол.

Десятник посмотрел на оставшийся в руках приклад.

— Хорошее было.

— Было бы плохое, не застряло бы, — сказал я.

— Заткнись.

Красный свет над дверью сменился зелёным.

Где-то внутри защёлкали механизмы.

— Уходим, — сказала Вера.

— Куда? — Шило кивнул в сторону входа. — Круглая дверь закрыта.

— Откроем.

— Чем? Лебёдка здесь, а крепёж снаружи. Порох тоже.

Кочет посмотрел на меня.

— Ты хотел знать, что выключится первым.

— Пока мы.

Мотя сидел у стены, прижимая ладонь к ободранному животу. Рана была поверхностной. Его трясло.

Савва поднял мой футляр. Крышку пробила игла. Она прошла через коробку с лакмусом и застряла в деревянной ручке ложки.

— Держи.

— Спасибо.

— Почему оно убило Кашина, а нас сначала впустило?

— Может, не хотело убивать всех.

— А сейчас?

За дверью хранилища что-то тяжело ударило.

— Передумало.

Мы двинулись к тамбуру. Свет продолжал послушно загораться перед нами. В техническом ответвлении теперь мигала жёлтая лампа.

Вера остановилась.

— Источник энергии.

— Что с ним?

— Если отключим, двери освободятся.

— Или останутся закрыты навсегда, — сказал Кочет.

— Снаружи люди. Вскроют.

— У них порох, — напомнил Шило с надеждой.

— У нас воздух на сколько? — спросил Савва.

Никто не ответил.

Я посмотрел на цветные трубы. Красная и жёлтая уходили в сторону хранилища. Синяя — к машине. Зелёная тянулась вдоль коридора к круглой двери.

— Электричество не трогаем, — решил я. — Найдём управление дверью.

— Где?

— Возле двери. Старые строители тоже иногда думали.

В тамбуре не было ни рукоятки, ни колеса. Только гладкая стена и тёмный прямоугольник на высоте груди.

Вера провела по нему ладонью.

Экран загорелся.

ПРИЛОЖИТЕ ИДЕНТИФИКАТОР

— Какой ещё идентификатор? — спросил Кочет.

— Ключ, — ответила она.

— Есть?

— Нет.

Шило тихо выругался.

Я осмотрел края экрана. Ни замочной скважины, ни кнопок. Только нарисованная ладонь.

— Приложите руку, — сказал я.

— С чего вы решили, что мою?

— Вы первая нашли.

— Очень научный подход.

Она прижала ладонь к стеклу.

Белая линия скользнула от запястья к пальцам.

ИДЕНТИФИКАТОР ОТСУТСТВУЕТ

— Теперь ты, — приказал Кочет Савве.

— Почему я?

— Самый молодой. Вдруг старое железо любит детей.

— Отличная причина.

Экран отверг Савву. Потом Кочета, Таю, Мотю и Шило.

Все посмотрели на меня.

— Ну конечно, — сказал я. — До этого момента план был слишком разумным.

Я приложил ладонь.

Белая линия прошла по коже. Добралась до шрама у основания большого пальца и остановилась.

Шрам был старый. Я получил его в семь лет, когда полез в отцовский ящик и нашёл там разбитую ампулу. По крайней мере, так рассказывал отец.

Экран мигнул.

ИДЕНТИФИКАТОР ОБНАРУЖЕН

В тамбуре стало очень тихо.

— Вот это уже интересно, — произнесла Вера.

Под ладонью кольнуло.

Я отдёрнул руку. На шраме выступила капля крови.

ОБРАЗЕЦ ПРИНЯТ

ИДЁТ ПРОВЕРКА

— Что ты сделал? — спросил Кочет.

— Постоял рядом с вами. Остальное оно само.

Экран погас. Зелёная труба в стене дрогнула. За ней побежал звук, будто кто-то быстро перебирал металлические костяшки.

Круглая дверь не открылась.

Зато в стене справа появилась щель.

Панель отъехала, открывая узкую нишу. Внутри лежал плоский металлический пакет и чёрная карточка.

На пакете было напечатано:

ГОРИН ИЛЬЯ АНДРЕЕВИЧ

Ниже — дата моего рождения.

Настоящая. Та, которую знали отец, я и две давно сгнившие страницы приходской книги.

Савва присвистнул.

— Может, совпадение? — сказал Шило.

— Конечно, — ответил я. — В подземных складах полно пакетов с моим именем.

Вера взяла чёрную карточку раньше, чем я успел. Прочитала и медленно подняла глаза.

— Отдайте.

— Илья…

— Отдайте, блядь.

Она протянула карточку.

Сверху стоял знак, похожий на три вложенных друг в друга квадрата. Под ним:

НЕПРИКОСНОВЕННЫЙ ЗАПАС. КОНТИНГЕНТ ВТОРОЙ ОЧЕРЕДИ.

ЕДИНИЦА: ГОРИН И. А.

ПРОФИЛЬ: СРОКОВЩИК / ПИЩЕВАЯ БЕЗОПАСНОСТЬ.

СТАТУС: ДОСТАВЛЕН.

Последняя строка загорелась красным, когда я коснулся карточки.

СРОК ГОДНОСТИ: 14.08.2086, 06:00.

Завтра.

До шести утра оставалось меньше семнадцати часов.

За спиной щёлкнула круглая дверь.

Створка медленно пошла в сторону, открывая выход.

Никто не двинулся.

— Илья, — сказала Вера, — вы знали об этом месте?

Я смотрел на собственное имя.

На красные цифры.

На каплю крови, застывшую возле старого шрама.

— Нет.

Это была правда.

Поэтому прозвучала она особенно неубедительно.

Глава 2. Условия хранения

Первым наружу вышел Кочет.

Он не потому был храбрее. Просто стоял ближе к двери и не успел придумать уважительную причину остаться.

Тая прикрывала его из-за створки. Савва держал винтовку так, будто собирался застрелить весь белый свет одним патроном. Мотя прижимал ладонь к распоротому боку. Между пальцами проступала кровь. Шило сидел у стены и старательно не смотрел на собственное плечо.

Я стоял посреди тамбура с пакетом, изготовленным специально для меня людьми, которые умерли раньше моего рождения.

В другое время я бы оценил заботу.

— Чисто, — донёсся снаружи голос Кочета.

— Насколько? — спросила Вера.

— Настолько, насколько вообще может быть чисто в Белой пади.

То есть никак.

Мы вытащили раненых наверх. После стерильного блеска хранилища дневной свет показался грязным. Небо провисло над обрывом мокрой серой тряпкой. Белые нити на склонах шевелились без ветра. От них хотелось отвернуться, но отворачиваться в пади было глупо. Здесь всё самое интересное обычно подкрадывалось со стороны, которую ты счёл неприятной для глаз.

Кочет лежал за бетонным обломком и смотрел вниз.

— Тележки нет, — сказал он.

Мы посмотрели туда, где утром оставили «Клопа».

На узкоколейке действительно никого не было. Только две чёрные полосы на ржавых рельсах и перевёрнутый ящик с углём.

— Может, укатилась? — спросил Савва.

Кочет повернул к нему голову.

— В гору?

— Я просто спросил.

— А я просто запомнил.

Тая уже спускалась по осыпи. Я сунул карточку во внутренний карман, металлический пакет — под рубаху. Он лёг на живот холодной пластиной. Вера это заметила, но ничего не сказала.

Пока.

Мы добрались до путей. Крепёжный шкворень валялся в траве. Его выбили аккуратно, с двух сторон, не повредив головку. Паровой регулятор сорвали грубее. На шпалах темнели свежие капли воды и угольная крошка.

Тая присела.

— Увели к старому карьеру. Четверо. Может, пятеро.

— Заречье? — спросил Кочет.

— Сапоги разные. Один босой на левую ногу.

— Богатые люди, — сказал я.

Тая коснулась пальцем вмятины возле рельса.

— Эти пришли после тех двоих. Ждали, пока мы войдём.

Шило тихо выругался. Получилось бледно, без души. Хорошая ругань требует воздуха, а у него воздух уходил на боль.

— До Затвора восемь вёрст, — сказал Кочет. — С ранеными — три часа.

— Четыре, — поправила Вера. — Шило нельзя трясти.

— Тогда три с половиной.

Вера посмотрела на него.

— Организм не торгуется.

— Значит, плохо обучен.

Я опустился рядом с Мотей. Его рубаха на животе слиплась. Разрез оказался длинным, но неглубоким. Края чистые. Кровь шла ровно, без толчков.

— Жить будешь.

— А работать?

— Вот это уже хуже.

Он подумал и кивнул. Кажется, ответ его устроил.

Шилу повезло меньше. Пуля прошла через верх плеча, не задев кость, но разорвала мясо на выходе. Вера промыла рану остатками кипячёной воды. Я отдал ей спирт из своего набора.